Он не был уверен, что Муми стирает его одежду хорошо, но был уверен, что стирает она её очень быстро. И при этом ещё успевает болтать:

— Я перевернула матрас и всех мокриц стряхнула и передавила. А клопов тут почти нет. Будем спать очень спокойно.

«Будем спать? — шиноби немного насторожился. — Она собирается спать в моей постели?». И это был вопрос, не требующий ответа, так как в комнате была всего одна кровать.

А ассистентка тем временем всё постиранное уже развесила над горячей печкой и вдруг стала снимать с себя одежду, притом не прекращая говорить о всякой ерунде; а молодой человек опять с удивлением отметил, что под влажной и мешковатой одеждой его ассистентки… никакой другой одежды нет. То есть она голая. И при этом её нагота девушку совсем не смущала, в отличие от молодого человека. И она, увидав его взгляд и не поняв его смысла, спросила:

— А чего это вы, господин… то есть Ратибор, так на меня смотрите?

— Я к здешним нравам не привык немножко, — отвечает ей шиноби и теперь уже старается на неё не смотреть. — И мне в диковинку открытость ваша.

— А, — поняла Муми, — вы про трусы… Хорошо, что вы про них спросили. Слава демократии… — и она стала рассказывать. — Трусы и лифчики — это пережитки патриархата, благодаря которым мужчины доминировали над женщинами, — Свиньину стало интересно, каким образом своё доминирование при помощи нижнего белья во времена патриархата мужчины осуществляли технически, но спросить он этого не успел, так как ассистентка торопилась поделиться своими убеждениями. — Мы недавно полностью отказались от нижнего белья, так как оно дискриминирует людей по половым признакам, а ещё его нужно стирать, а, как известно, частая стирка, как и излишняя гигиена, — главные враги экологии. Грин пис форева, — и она добавляет со значением: — У нас нижнего его белья теперь даже кровные господа не носят. Всё, с пережитками покончено. Как и с нелепым культом гигиены. Слава демократии.

— Да, да, конечно, слава… — несколько рассеянно говорит Свиньин. — Но осознать пока что не могу: ужель природе гигиена вред наносит?

— Конечно, — Муми стала расширять глаза, продолжая расхаживать по комнате голой, — конечно. От мыла и особенно от гретой воды выделяется столько цэ о два. А это цэ о два — главный враг всей природы Матери нашей и всей окружающей среды. Это из-за этого расползаются болота. Вы, что, не слышали о цэ о два?

— Признаться, нет, а что это такое? — интересуется шиноби.

— Я и сама не знаю, наши из «Партии зелёных» нам не говорят, — отвечает ассистентка и добавляет: — Да они и сами толком не знают. Они ещё те дурошлёпы рукозадые, они врут постоянно, их на вранье всё время ловят, но про цэ о два они точно не врут, в общем, этот цэ о два — просто кринж… — она подошла к кровати и откинула одеяло. — Ну что, будете ложиться?

Но Свиньин не спешил; он уже снял очки, но ещё стоял в нерешительности, и тогда ассистентка, всё поняв, произнесла:

— Если вы думаете, как лечь, то не думайте, ложитесь как вам удобно, а я к вам в ноги лягу, а вы ножки на меня положите и будете об меня греться. Ну, давайте, Ратибор, — она призывно погладила по простыне рукой, — ложитесь.

И он лёг, положив рядом с подушкой свой вакидзаси, а она тут же юркнула под одеяло, и сразу к нему в ноги. Кровать была не слишком широкой, а Муми улеглась поперек неё и свернулась колечком, и тут же взяла его ступни и положила их на свое тёплое тело. И из-под одеяла сказала:

— Ну вот. Вам должно быть тепло и хорошо, а если вам что-то нужно… ну, если чего-то вам… ну, сами понимаете, чего… захочется, господин, то вы только скажите, — при этом она ещё и массировала ему ступни ног. Вот только он чувствовал себя не очень хорошо. Ему было неловко и некомфортно, молодой человек никогда ни на кого в своей жизни ног ещё не клал. И тогда Свиньин спросил у неё:

— Вам вправду нравится быть ассистентом, Муми? Ужели должность эта вас прельщает?

— О, конечно. Итс риэл! Это получше, чем мыть бесконечные плинтуса и смывать грязь с антресолей, и к кровным господам поближе, а это карьерный рост. Если вы мной останетесь довольны, меня опять назначат к господам. Слава демократии… Вообще мне все завидовали, когда я к вам направление выиграла. Это было кул… А ведь есть работы куда хуже плинтусов. Это и уборка стойбищ козлолосей, и забой барсуленей для кухни, там все в кровище вечно, фу… Кринж… Ещё выгребные ямы тоже кринж… А самое плохое — это попасть в провинившиеся, тогда погонят тебя в болота собирать трутовик с деревьев или рубить ветки. А там грязь, водные клопы, жабы ядовитые, кальмары кусачие, фу… Зис из террибл. А тут мне тепло, сухо, хорошо, покушала лучший раз в жизни и лежу теперь, пяточки вам мну… Это кайф… Мне очень повезло, что я сюда к вам попала… Ай эм лаки. А я вот…

И она что-то ещё говорила, делилась с ним какими-то мыслями, но молодой человек почти не различал её слов, так как его уже накрывал своим мягким покрывалом Морфей.

⠀⠀

*⠀⠀*⠀⠀*

Как бы он ни уставал и как бы глубоко ни проваливался в сон, спал Свиньин довольно чутко для своего нежного возраста. И поэтому едва в его ногах шевельнулась Муми, он проснулся. А ассистентка вскочила с кровати и, как была, без одежды, кинулась к выходу, отодвинула засов и, распахнув дверь, выскочила наружу. Она ещё не пересекла порога, а шиноби уже занял удобную позицию у печки с копьём в руках. Молодой человек стоял в одном нижнем белье, но уже был готов защищаться. Правда, на него никто не собирался нападать. А с улицы, из ночной тишины, слегка приглушённые туманом, до него долетели характерные звуки… рвоты. Он прислушался: неужели… Да, Муми рвало прямо с крыльца его дома.

«Как интересно! И с чего бы это?».

Ратибор слышал, как её вырвало три раза подряд; он уже надел на остриё копья защитный футляр, зажёг лампу и сел на кровать, прежде чем она появилась. Ассистентку потрясывало, девушка, войдя в помещение и заперев дверь, стала одеваться. Делала она это молча.

— Так, подождите, Муми, — Свиньин подошёл к ней. Прикоснулся внешней стороной ладони к её коже на плече и на лбу. Кожа была холодной и липкой. — Что чувствуете? Расскажите.

— Мне конец, — тихо ответила она и заплакала.

— Мне так не кажется, — произнёс шиноби и усадил её на кровать. — Ещё раз вас прошу, скажите мне, что чувствуете вы, — он снова попробовал её лоб, а потом и спину. Вся её кожа была покрыта холодной испариной.

— Нам, пытмаркам, нельзя есть господскую еду, — всхлипывала ассистентка, — я это знала, но мне было так вкусно, первый раз в жизни было так вкусно. О-о… Меня тошнит, это кринж… — она вскочила с кровати и снова кинулась к выходу. Её снова рвало. И теперь звук рвоты сопровождался звуком ночного дождя.

«Да разве может быть такое? Неужто организм у пытмарков не тот. Их тракт пищеварительный шалит от самой превосходной пищи? Да что за бред?! Не может быть такого. В её недомогании серьёзном должна быть объективная причина».

В общем, в то, что пищеварительная система ассистентки так реагирует на хорошую еду, он не поверил. И когда Муми вернулась в дом, он снова усадил её на кровать, поднёс лампу и осмотрел её.

«На коже высыпаний нет, но кожа холодна и влагой липкою покрыта. Обильна рвота», — констатировал он и спросил у Муми:

— Болит ли ваша голова? Живот болит ли?

— Голова болит, я от боли и проснулась. И живот начало крутить, — всхлипывает она.

— Позвольте-ка, взгляну, — он берёт её за подбородок и поднимает ей голову, подносит лампу поближе и, приподняв веко, разглядывает зрачок, глазное яблоко правого глаза, потом левого.

«Вот и сложился пазл, как интересно. Полопались в глазах её сосуды. И рвота тут, и кожа стала липкой. То верный признак отравленья ядом. Яд этот немудрён и неискусен. То каракатиц яд обычных серых, что в малых дозах к смерти не приводит, но вкус которого почти не различить, коль специями ужин был приправлен. Она поужинала тою пищей, что поначалу мне предназначалась. И пища та отравлена была несильным ядом, что недуг недолгий способен вызвать в организме всяком. Осталось только угадать одно: кому же мой недуг был так угоден?».

— Всё, мне конец! — меж тем рыдала Муми, она сидела на кровати, так и не одевшись. — Мне конец. Прощайте, господин, зря я сожрала ваш ужин.

— Совсем не зря. Скажу вам по секрету, что ваша хворь предназначалась мне. И вы меня спасли, — он подошёл к своей торбе и вытащил оттуда ларец. Отпер его ключиком и стал при свете лампы копаться в нём. — Вы лучший ассистент, что мне известен.

— Да? — она, кажется, обрадовалась на секунду — и тут же снова начала горько рыдать. — И всё равно я умру. Умру уже сегодня. Это кринж… Зис факин лайф. Уж лучше бы мне было суициднуться ещё год назад из-за ссоры в комьюнити.

— С чего вы взяли, что умрёте нынче? — спокойно интересуется молодой человек, доставая из шкатулки нужные лекарства.

— Потому что у нас канадская медицинская система, — всхлипывает Муми.

— Канадская? И что же это значит? Признаться, о такой я не слыхал.

— Канадская медицина — это просто: если больше не можешь работать, идёшь в лабораторию и сообщаешь, что ты не хочешь терпеть своё бессилие и свою никчёмность и что тебе нужна добровольная эвтаназия. И если ты хорошо работал, то тебе будет предоставлена эвтаназия безболезненная. Слава демократии, — она снова всхлипнула и следующие слова говорила сквозь рыдания: — Друзья с тобой прощаются… — рыдания, — тебя сажают в бак, — снова рыдания, — туда подают газ, от которого ты приятно засыпаешь, — душераздирающие рыдания, — и всё… Потом твою одежду относят в прачечную, а твои башмаки передают тем, у кого нет башмаков, а твоё тело… — опять приступ рыданий. — идёт на переработку в биобак. И всё. Вот что значит канадская медицинская система.

— Вот, значит, какова канадская система? — задумчиво говорит шиноби. — К чему лечить несчастных? Едва он приболел — так сразу в биобак. К чему тянуть мученья? — теперь Свиньин всё понимает.

— Да-а-а… — рыдает ассистентка. — Болезнь — это смерть. Болеть нельзя, не работать нельзя. Заболел — ослаб, ослаб — в бак на переработку… Слава демократии.

— А как же доктора? При демократиях священных и при свободах врач сведущий доступен всем обычно.

— Ничего они не доступны, — ревёт ассистентка. — Врачи для кровных господ и для тех, у кого есть деньги. А у меня их ещё нет, мне некогда было зарабатывать деньги, я всё время работала, и моя американская мечта ещё не осуществилась. Я погибла, умерла на взлёте, в расцвете лет. А-а-а-а!.. — она валится на кровать и бубнит уже через одеяло. — Меня тошнит… И голова раскалывается. Это какой-то кринж… Слава демократии-и…

Свиньин берёт со стола кувшинчик с водой, пару секунд думает, идёт к двери и выплёскивает воду на улицу, потом подставляет кувшинчик под струю, что течёт с крыши, и ждёт, пока посуда наполнится хотя бы до половины. Потом он отпивает немного воды и подходит к рыдающей в одеяло ассистентке, протягивает ей несколько таблеток. Три чёрных — это активированный уголь. И одну жёлтенькую — это таблетка от последствий отравления. Он протягивает Муми эти препараты.

— Держите. Это вам поможет смерть отложить хотя бы ненамного. Лет, может быть, на пять или на десять.

Она перестаёт рыдать, поднимает голову, сначала разглядывает таблетки, потом берёт их аккуратно.

— На пять? Отложим? Да?

Он кивает:

— Канадская система подождёт, ведь кто-то должен мне стирать онучи.

— Я буду стирать… — обещает она. — А это называется лекарства, да?

Он снова кивает: да, это лекарства. Тогда Муми одну за другой глотает таблетки, запивая их водой из кувшинчика. И он говорит ей, укладывая её в кровать:

— Старайтесь удержать в себе лекарства. Их действие вас скоро успокоит. На улицу дверь закрывать не станем, вдруг в том нужда случится, так на крыльцо бегите сразу. И не волнуйтесь, буду рядом я, а вы спокойно спите.

Он накрыл её одеялом. И она простонала негромко:

— Ладно, господин. Посплю.

Свиньин одеваться не стал, а поставил стул к печи поближе; приближалось утро и через дверь в комнату проникала свежесть. Копьё стояло рядом, вакидзаси лежал на коленях юноши. Он собирался поспать ещё и выкрутил лампу на самый слабый свет.

⠀⠀