Два голема уже стояли в воротах, закрывая проход и проезд. А привратника Кисы у ворот не было, но к стене справа был прикручен колокол, которым можно было кого-то вызвать. Вот только юноша никого звать не стал. Он прошёл метров двести влево от ворот и просто перелез через стену. Трёхметровая кирпичная стена с острыми пиками поверху не представляла для ловкого шиноби серьёзной преграды. Конечно, он мог вызвать привратника при помощи колокола, но шиноби — это не только убийца, это ещё и разведчик, лазутчик… Свиньин, пользуясь своей дипломатической неприкосновенностью, решил проверить и охрану периметра поместья. Он хотел знать, прибегут ли к нему какие-либо стражники, когда он спустится со стены.

Нет, не прибежали. Ратибор даже постоял немного у забора, прислушиваясь к шелесту ночного дождя. И всё равно не прибежали. И тогда шиноби направился к своему дому, в котором его должна была ждать его ассистентка Муми.

Шиноби был близок к своему дому, когда за пеленой влажной мороси разобрал знакомый запах, доносящийся к нему из темноты. То был запах палёной коры речного орешника или, как его ещё называли, табака. Кто-то одурманивал себя этим лёгким наркотиком почти на пороге его дома.

Куривших было двое. Они сидели под навесом крыльца. Нет, опасности эти люди не представляли. Убийцы или шпионы не будут выдавать себя приятным дымом. Но на всякий случай молодой человек опять проверил свой вакидзаси: на месте ли? И тихо подошёл к своему крыльцу.

И тогда под тусклым фонарём возле двери своего дома он нашёл двух людей. Даже тусклого света ему хватило, чтобы разглядеть короткие причёски, яркие волосы и формы тел, не измождённые тяжким трудом, которые угадывались даже через свободные одежды.

«Прислали новых ассистентов, что ли? А Муми где тогда?».

Но он ошибся, это были не новые ассистенты.

Они сидели, курили под лампой, облокотившись на стену, их было двое. Шиноби подошёл неслышно, и когда два человека встали, он разглядел затейливые узоры на их шеях и разнообразный пирсинг на их лицах. Свиньин почти сразу угадал в них женщин. Которым уже слегка за тридцать.

— А, убийца, — без излишней почтительности произнесла одна из них, та, что была с бусинкой в носу; говорила она низким и хриплым, видно от курения, голосом, — это вы? Мы к вам, — представиться они не спешили.

— Ко мне? — шиноби едва заметно вздохнул. За этот день он уже столько раз разговаривал со всякими странными людьми… Ему хотелось побыстрее лечь спать, а не торчать тут на сырости. Он даже не хотел знать цели визита этих дам, и поэтому предложил устало: — Перенести визит на утро не хотите?

— Он монинг… О, ноу… На утро? Нет… Итс импосибл, — строго ответила та, у которой было вытатуированы языки пламени на шее. — Мы же не просто так пришли.

— Мы с визитом официальным.

— Мы по делу.

— По делу? — устало переспросил юноша. — И что у вас за дело?

— А что же вы думаете, мы пришли сюда ради развлечений? — так же строго спросила его та, что была с бусиной в носу. И сама же ответила: — Нет, из нот фанни. Мы из ассоциации «Пытмарки за демократию». Мы представляем «Крыло радикального феминизма и свободы». И нас просил Игнат… Он сказал, что вы окончательно разложившийся в этом смысле типчик. И не можете без женского тела. Не можете без сексуальной эксплуатации женщин и дня прожить. Вы — зе типикал сексуал абьюзер.

— Я? — удивился шиноби, не совсем понимая смысл этих слов, но догадываясь об их негативной коннотации.

— Вы, вы… — уверила его «бусина». — Вот Игнат нас и просил…

— Вернее, он нас не просил, а спросил… — перебила товарку та, что с пламенем. — Он аскед: кто хочет ублажать убийцу в его похабных желаниях, и тогда мы вызвались, — продолжила та, что была с пламенем на шее. — Там и другие хотели, но мы им сказали: стоп токин плиз, дуры, шарап… И они всё поняли. Мы сказали, что мы будем телесно ублажать убийцу. Итс ауа джоб. Итс ауа дьюти.

— Да, телесно ублажать, — добавила та, что с бусинкой.

— Но вы не думайте, что мы рады тут вас ублажать, мы вам не потаскухи какие-нибудь, и не любительницы… Мы за свободу. — снова говорила та, что с наколкой на шее.

— Вообще-то мы идейные лесбиянки, — говорит «бусинка». — Мы приняли решение быть лесбиянками по идейным соображениям, чтобы нашими обалденными телами не могли наслаждаться всякие белые цисгендерные нацисты. Ноу ту расизм.

— Мы ещё и феминистки, — добавляет та, что в пламени. — Слава демократии. Равные права всем женщинам нау… Итс кул… — она воинственно вскидывает кулак.

— Верно сестра, ю а райт. В общем, Игнат сказал нам, что вы, господин убийца, несмотря на юный возраст, уже созревшая цисгендерная членомразь, сладострастно нуждающаяся в наших прекрасных женских организмах. О май год, — она с видимым отчаянием закатила глаза к фонарю над дверью. — Не верю, что я это ту сэй.

— Что, простите? — шиноби ничего другого произнести не смог. Он смотрел на этих женщин в мешковатой одежде, увешанной значками, и, признаться, почти не понимал смысла всего того, что они на него «вываливали».

— Да согласны мы, вот что… — сказала та, что была с бусиной в носу.

— Согласны? — всё еще не понимает Свиньин. — На что?

— Да на всё, — заявляет та, что с пламенем. — Мы готовы терпеть вашу омерзительную похоть, ваши липкие пальцы и ваши слюнявые губы на наших божественных бодипозитивных телах, — тут шиноби едва удержался, чтобы не вытереть своих губ перчаткой, — мы согласны на оральные и вагинальные преследования с вашей стороны…

— И даже на анал, — строго, почти свирепо произнесла та, что с бусиной в носу, — хотя это для нас как для феминисток… — тут она зло потрясла пальцем перед носом Ратибора, — является актом самого вопиющего и подлого харассмента со стороны цисгендерных мерзавцев.

— Харассмента? — тихо переспросил шиноби.

— Именно его. И не думайте там себе, пожалуйста, что это всё… ля-ля-ля там, цветочки-василёчки… всякая эротика там, удовольствия всякие… — теперь перед его носом трясла пальцем та, что с пламенем на шее. — Нет! Мы стараемся не для вас, нам на вас плевать, вот так, — она сплёвывает ему под ноги, — тьфу, а стараемся мы за свободу, демократию и равные права женщин ин зе ворлд. Понятно вам? Слава демократии!

— Слава демократии, — немного рассеянно повторил за нею Свиньин.

— О’кей, — говорит тогда та, что с бусиной, — тогда пошли к вам и займёмся делом. А то мы промокли тут уже, а эта дура, ваша ассистентка, нас не впустила.

— Ещё обзывалась, тварь, — говорит та, что с пламенем на шее. — Мы её знаем; потом, как вы уедете, мы ей всё припомним.

Та, что с бусиной, чуть наклоняется к Свиньину и сообщает негромко и доверительно:

— Рыло её цисгендерное в кровь расшибём, — и переходит к делу: — Ну ладно, пошли уже, скажите, чтобы она отпирала дверь.

Теперь ситуация ему была ясна, и, понимая, что здесь и сейчас нужно расставить все точки на «i», он и говорит женщинам:

— Боюсь вас огорчить, но, к сожаленью, Игнат меня совсем не поняла. Её я не просил вас присылать. Ошибка это всё, печальная ошибка.

Пару секунд дамы молча обдумывают его слова. В их глазах легкое непонимание сменяется яростным возмущением.

— Чего? Какая ещё ошибка, какой мистейк? — удивляется та, что с пламенем на шее. Сначала удивляется, а потом возмущение сменяется на негодование. — Какая ещё ошибка?! Ты чего несёшь, жаба одноногая? Ты офигел, что ли!? Итс нот кул…

— Мы вообще-то… — говорит та, что с бусиной в носу, она снова трясёт пальцем перед лицом юноши, — …готовились, мы ту вошид, мылись, головы мыли и всякое такое…

— Мы брились! — почти кричит та, что с пламенем на шее. — Мы подмышки выбрили, чтобы соответствовать! Понимаешь?! А для нас, как для риэл феминисток, бритьё подмышек — признак самого свирепого угнетения женщин. Итс лютый харассмент! Мы такого издевательства не допустим… Так что давай, прекращай это своё, — тут она вспоминает его слова и кривляется, выражая презрение, — «печальная ошибка»… Всё, никаких больше ошибок! Пошли, сделаем дело по-быстрому… Что вы там, белые цисгендеры, любите, как вы там унижаете женщин — оралом, аналом… Что вы там ещё придумали, чтобы издеваться над нами и осквернять наши прекрасные тела… Давай, издевайся, мы готовы… И потом доложим Игнату, что мы всё сделали.

Свиньин тут представил себе прекрасные и рыхлые тела дам, скрывающиеся под их мешковатой одеждой, взглянул на их одухотворённые всякими идеалами лица… на неугасимый пламень борьбы в их глазах… и почему-то не воспылал острым желанием осквернять их священные организмы, несмотря на всю соблазнительность настойчивого предложения. И тогда он сказал:

— Я обещал наставнику, прощаясь, что буду женских ласк остерегаться. Что воздержусь от прелестей манящих, пока мне не исполнится семнадцать, — конечно, никаких таких обетов юноша своим учителям не давал. Просто эти странные женщины, нисколько не похожие на прекрасную Лею, которую он никак не мог позабыть, — ну или хотя бы на её симпатичную мамашу — совсем его не привлекали. Он поклонился им. — И посему прошу меня простить за мой отказ, возможно неучтивый.

— Чего? — возмутилась та, что была с пламенем на шее… Она даже попыталась схватить его за рукав. — Итс нот кул… Мы, чего, зря притащились?! Зря тебя тут ждали весь ивнинг?

Он легко избежал её прикосновений и уже думал, что ей ответить, как краем глаза заметил, что дверь в его дом чуть приоткрылась и там, в щёлке между дверью и косяком, блеснули глаза Муми. Тут уже Ратибор ждать не стал, он юркнул в дом, а его ассистентка сразу захлопнула за ним дверь и задвинула засов.

И тут же в дверь стали бить, и снаружи долетали голоса:

— Блин, тварь! Сбежал. Открой, гадина! Цисгендерный нацист. Вошь поганая. Вошь. Мы, что, зря мылись и брились! Мы всё расскажем Игнату. Членомразь! Да, членомразь! Ты чего его не схватила? А ты чего не схватила? Не спихивай с больной головы на здоровую. Сама не спихивай на здоровую. Ты такая тупая! Это ты тупая! Ой, я так больше не могу! — и снова удары в дверь. — Чтоб ты сдох! Тварь, тварь, мокрица… Все мужики одинаковые! А-а… Ублюдок! Чтоб ты заразу подхватил, — сильный удар. — Все вы, мужики, одинаковые, — ещё один. После слышится всхлип. Затем удары в дверь прекратились, а ругательства стали затихать в ночной тиши. В полутьме дома он разглядел серьёзное лицо Муми, и та сказала:

— Пришли тут… Стучали… Требовали, чтобы я их впустила. Пугали ещё… — и, показав двери средний палец, добавила заносчиво: — Да пошли они на хрен! Нот кул… Фак офф, курицы.

Но эта её заносчивость не убедила шиноби; кажется, ассистентка побаивалась этих вздорных женщин. Он бросил на стол свою сугэгасу, прошёл к стулу, развязал только пояс и… ничего не успел сделать, Муми уже была за его спиной и стягивала с него армяк; и, кажется, компенсируя свой испуг, девушка рассказывала Ратибору:

— Завтра, как только вы меня отпустите, побегу к Лиле и расскажу, что эти педовки тунайт приходили к вам, ломились в дверь и позорно навязывались к вам ин ту дабл бэд… Фу, как это было противно слушать. Сами орут, что белых цисгендерных нацистов надо кастрировать, а сами пришли и услуги предлагали… Ой, орал не хотите? А анал и всё такое… Мы согласны, мы согласны… — она явно имитировала ушедших дам. — Фу! Итс лютый кринж…

— И вы слыхали весь наш разговор? — юноша уселся на стул и хотел было развязать завязки на своих сандалиях, но Муми была уже там, она быстро освобождала его ноги и от сандалий, и от онуч и не умолкала:

— Их никто сюда не приглашал и не давал на вас разнарядку, сами припёрлись проситься к вам… И главное, ждали вас, такие упорные твари… Сами хвалятся везде, что от мужиков их тошнит, а сами припёрлись. Ковырялки хреновы… Итс факин шит. Их никто не любит, хоть они и лесбиянки.

Тут она очень даже по-деловому, если не сказать бесцеремонно, стала развязывать завязки на его шальварах. И он, почувствовав неловкость, перехватил было её руку, не давая ей своевольничать, но Муми рук не отвела, а лишь призналась, как будто уговаривая:

— Да чего вы? Я же ваш ассистент! Меня для того сюда и послали! Я ещё и конкурс за это место выиграла у наших заклятых врагов из «Новой либеральной волны»! Они такие фагготсы, если узнают, что я вам плохо ассистировала, так меня снимут с этого места и снова заставят мыть плинтуса. Не надо меня стесняться, это кринж, я буду край, если вас у меня заберут.

И тут он уже противиться не стал и позволил Муми стянуть с себя свои широкие и удобные штаны. А она осмотрела их перед лампой и сказала:

— Да они чистые почти! Вы так аккуратно ходите везде. Я их даже стирать не буду.

«Здесь пламя политической борьбы бушует непрестанно в полной силе», — подумал молодой человек, а ещё он подумал, что Лиле о визите двух женщин из партии «Пытмарки за демократию», наверное, знать не нужно, а то она ещё узнает и о визите пламенного борца Игната. И юноша решил как-то сгладить ситуацию, спустить её на тормозах. В то же время, понимая, что Муми может быть поставлена сюда самой Лилей, чтобы наблюдать за ним, он решил делать это осторожно:

— Возможно, девушки пришли немного пообщаться, у них был безобидный интерес, обычное то в общем-то желанье; мне кажется, что о визите этом позднем нам нет нужды распространяться завтра. Ведь поутру всё выглядит иначе, чем в сумерках, что близят час ночной.

Ассистентка тут замерла с его онучами в руках, которые она, видно, собиралась стирать; глядит на него и произносит:

— Вы так всегда говорите забавно, так слушала и слушала бы, итс найс… Вот только иногда донт андестенд… Я вот вас сначала послушаю и потом думаю-думаю, что вы там наговорили. И не сразу понимаю… Так вы, что, не хотите, чтобы я об этих двух старых прошмандовках говорила Лиле?

— Мне кажется, так лучше будет всем, — отвечает шиноби.

— О’кей, — соглашается Муми и тут же, вытащив из-под кровати таз с водой, начинает там стирать его онучи. — Просто они из «Пытмарков за демпартию». Итс кринж… Это у нас есть такая тоталитарная секта, они оппозит демокраси, оппозит свободы, вечно наезжают на всех, кто с ними не согласен, всех бьют, фулл абьюз.

Она ещё что-то говорила на своём не совсем понятном ему языке, вот только Свиньин слушал её, что называется, вполуха, ему все эти внутренние дрязги комьюнити пытмарков поместья Кобринского были не очень интересны. Если бы его не втягивали во внутриполитическую борьбу самым беспардонным образом, он и вникать в это всё не стал бы. Ратибор сидел в протопленной комнате, сняв с себя всю сырую одежду, кроме нижней; он, хоть и не без приключений, но утолил свой голод и теперь после нелёгкого дня очень хотел спать. Его юный организм нуждался в отдыхе и совсем не нуждался в политических разговорах.

⠀⠀