И да, теперь на ней была изумительная синяя юбка, струящаяся вокруг её бёдер и ног при каждом шаге, и, как всякая приличная и замужняя женщина, Марианна покрыла голову роскошным шейтелем (париком). За нею шли ещё две дамы в не менее дорогих париках. Женщины, следовавшие за четвёртой наследницей Эндельман, были вызывающе хороши и на вид высокомерны и властны, что уж там говорить о самой Марианне Кравец. И все, все без исключения, кто был в том зале, стали склоняться перед нею. Да, Марианна, несомненно, имела при дворе огромный вес. Несомненно. Свиньин тоже ей кланялся.

— Посланник! — её чарующий голос просто звенел под сводами зала. И юноша снова отмечал, что это не голос, а настоящий звон чистого, первородного серебра. — Рада вас видеть, — она улыбается и кивает в ответ на его поклон. — Я слышала, матушка удостоила вас аудиенции… Признаться, я удивлена, она нечасто принимает послов. Нечасто. Видимо, вы какой-то особенный.

Вся ярость собравшихся как будто испарилась, стоило Марианне появиться в зале. Кажется, вот только что люди бесновались, и вдруг стоят — таращатся.

«Спасительница, что ещё сказать».

Свиньин ловит себя на том, что стоит с открытым ртом и смотрит на красавицу вместо того, чтобы как-то поддержать беседу. Спохватывается и говорит:

— Нет ничего во мне такого, чтоб матушка великая ко мне вдруг интерес подобный проявила, — ему хочется сказать что-то красивое, как-то удивить женщину изысканным слогом, но у него в голове, отличной картиной со всеми самыми мелкими нюансами, — вид её бёдер и живота, не прикрытых никакой тканью. И он заканчивает: — Возможно, это вежливость всего лишь, что ваш великий дом благословенный пред домом Гурвицев любезно расстилает.

— Возможно, возможно, — произносит Марианна — и вдруг у всех на глазах делает к обалдевшему юноше два шага, становится к нему почти до неприличия близко и, прикрыв рот рукой, чтобы никто не мог прочесть по губам, тихо говорит ему: — Малыш, уж и не знаю, дурак ты или редкостный храбрец, но нужно было взять те деньги, что тебе предлагали. Деньги-то были немалые, а после твоего отказа эти недоумки задумали тебя убить, хотя знают, что Гурвицы после этого взбесятся. Ну да ничего… Не бойся, мой сладкий, — Ратибор едва понимает смысл сказанного красавицей, его не очень пугают её слова, шиноби, как идиот, стоит и наслаждается благоуханием этой удивительной женщины, её волшебным голосом, чертами её ангельского лица. А она тем временем заканчивает: — Будем надеяться, что ты переживёшь сегодняшний день, ведь мамаша не хочет твоей смерти, а главное — твоей смерти не хочу я, — Марианна убирает руку от своего лица и, не попрощавшись, поворачивается и уходит, дамы же из свиты, шурша юбками, идут за нею; но тут Марианна вдруг останавливается, снова поворачивается к Свиньину и говорит громко: — Посланник, сегодня вечером, после вашей аудиенции у матушки, я хочу с вами переговорить.

Юноша, находясь всё ещё под впечатлением её очарования, кланялся ей, как и все остальные в зале. И как итог появления Марианны в приёмном зале, важный господин отказался от намерения раздеть молодого человека; он обернулся к стоявшим чуть поодаль поводырям нюхачей: давайте, начинайте…

⠀⠀

* ⠀ * ⠀ *

⠀⠀

Всё было закончено, и после его, без шляпы и оружия, проводили ещё на один этаж ниже. И там, в небольшом и хорошо отделанном помещении с хорошей мебелью, оставили под стражей из двенадцати лейб-гвардейцев. Он уселся на мягкий стульчик у стены и стал ждать. И ждал юноша… очень долго! Его караул сменился, а Свиньин всё сидел, сидел и сидел. Тут, глубоко под землёй, в прохладе и влажности, где дули сквозняки вентиляции, не было ни окон, ни часов, а свет от плесени почти не менялся, и юноша не мог точно определить, сколько он здесь находится, но ему казалось, что просидел он тут уже часов пять. Пять — это минимум, а скорее всего, уже шесть. И вот только тогда за большой железной дверью послышались шаги множества ног, потом стали лязгать засовы, а потом появились важные люди, и тот самый человек, что требовал от него раздеться, приказал ему:

— Пошли, гой, матушка ждет тебя.

И его снова повели вниз, ещё на один этаж, и это уже был пятый уровень подвалов. Тут было чисто и светло, и теперь сырость и холод пробирали его даже через армяк. А ещё тут, под великими и древними сводами, сооружёнными сотни лет назад, скорее всего сразу после явления мошиаха, легко умещались трёхметровые големы и знаменитые орангутанги-убийцы — существа, или всё-таки, судя по чёрным и окладистым бородам, некогда люди, которые благодаря изменённым конечностям передвигались исключительно под потолком. Они под потолком и жили, в нишах для коммуникаций и вентиляционных труб. И именно сверху, держась за трубы одной лапой и ногами и вывернув голову назад, они наблюдали за всем происходящим внизу большими круглыми глазами, поигрывая кривыми ножами. Этих существ Свиньин видел впервые, но прекрасно знал, насколько они ловки, опасны и безжалостны. Юноша всё, всё подмечал на своём пути; головой почти не вертел, но глаза так и бегали туда-сюда, так и стреляли. Всё, что они фиксировали, — он всё запоминал. Сколько людей тут, на этаже мамаши, что это за люди, сколько охраны, широки ли лестницы, сколько големов на этажах, сколько уборщиков и поводырей у големов. Такова работа настоящего дипломата. И главное, он теперь он осознавал, что Марианна сказала ему, но ничуть не боялся, даже не думал о том, что ему может здесь угрожать смерть. И тут в конце очередного коридора он увидал сразу шестерых гвардейцев. А двери, которые они охраняли, были очень нарядны.

«Вот и конец пути, мы, кажется, на месте!».

И он оказался прав. Двери распахнулись, а там, за порогом, пошли ковры вместо голого бетона, обивка на стенах. А вдоль стен стояли столы. Масляные лампы во множестве добавляли света и тепла, и было прекрасно видно, что столы заставлены большими блюдами с разнообразными кушаньями. Тут же среди стражи он насчитал шесть дам почтенного возраста в чёрной одежде и огромных, отвратительных париках, сверху прикрытых маленькими шляпками.

Свиньин перед отъездом в Кобринское специально изучал внутреннюю иерархию, структуру и вертикаль управления в доме Эндельман. И он знал, что это за женщины. То были подруги мамаши. В описательной брошюре их называли бабки-пробовательницы. То была специальная должность для замужних женщин, главной обязанностью которых было пробование блюд на наличие ядов и ведение женских разговоров за столом во время приёма пищи или после. А значит, и сама мама Эндельман была рядом. Женщины ходили вдоль столов, брали еду из тарелок и тут же поедали её, а тут они остановились и уставились на проходящих мужчин, и, конечно же, они, вытаращив глаза, смотрели на молодого человека. И вот тут, пока дамы смотрели на него и с явным неудовольствием переговаривались, его остановили перед очередной дверью со стражей. А один из сопровождавших Свиньина проскользнул дальше. Он понял, что сейчас увидит мамашу. И надо было бы ему теперь поволноваться, но, во-первых, всё это длилось уже слишком долго, а во-вторых, Ратибор сегодня и без того много переживал. Поэтому он и внешне, и в душе был весьма спокоен. А потом человек вернулся из зала и сказал ему: — Иди, великая мать тебя примет, — и распахнул перед ним одну часть дверей.

И вот он тут. В приёмном зале одного из великих родов. Сразу справа у стены — восемь молодых и, несмотря на заметную в зале прохладу, обнажённых по пояс мужчин. Они отлично сложены — пресс, бицепсы, грудь… у каждого из сидящих у стены с этим всё в порядке. На головах у них шляпы из чёрного бархата, на запястьях золотые браслеты. Все как один — красавцы. Юноша знает кто это и, едва войдя, начинает кланяться им. Кланяется каждому из них: делает шаг — кланяется, шаг к следующему — ещё поклон. Никого нельзя пропустить, потому что это мужья великой матери. Не те, за кого она вышла замуж из политических причин. Это её любимые мужья. Ни один из них не счёл нужным ответить ему даже кивком. Но Свиньин поклонился всем.

У левой стены — восемь раввинов. Все они, судя по значкам на лапсердаках, исключительно чистокровные. И это понятно, всякий знает: чем чище у человека кровь, тем лучше его слышит Создатель. Почтенные непрестанно раскачиваются и что-то шепчут в молитве. Молитвенная смена. Молитва за благополучие рода должна направляться к Господу круглосуточно. Свиньин читал, что у Эндельманов таких смен шесть. Каждая смена молится по четыре часа. Потом её меняет следующая смена раввинов. Ну, для этих и одного поклона достаточно. Свиньин кланяется в их сторону, и они, как и мужья мамаши, также не обращают на юношу внимания. А человек, что впускал его в этот зал, показывает дальше рукой: иди туда. А там стоял помост чуть меньше метра в высоту. Весь помост был оббит красивой тканью, а с потолка на него спадали волны лёгкой полупрозрачной материи, прикрывавшие его со всех сторон. Конструкция напоминала этакий шатёр. Вокруг сооружения горели лампы. Рядом, справа и слева от помоста, стояли двое важных мужчин в богатых одеждах. И, конечно же, гвардейцы. Этих тут было четверо. А над шатром, на потолке, неспешно шевелились орангутанги; их было трое, и они внимательно глядели на юношу. И когда Ратибор становился в десяти шагах от помоста, из-за занавесей до него донеслось:

— Поближе, поближе подходим, — женский голос показался ему на удивление мягким, хотя речь не была безупречной. И он подошёл ещё на три шага ближе. — Стань у света. Да… тут… да… — потом последовала недлинная пауза и потом из шатра донеслось с некоторым разочарованием, кажется. — Так и есть — типичный гой. Всё как мне и говорили… — и тут Ратибор понял, что не так с дикцией у женщины, которая говорила с ним из-под волн лёгкой ткани. Она пришепётывала и шамкала. Но совсем слегка, её речь было нетрудно разбирать. — И, значит, ты явился ко мне от Гурвицев?

— Оказана мне честь великим домом… — едва начал Свиньин, но его тут же перебил неприятный мужчина, стоявший справа от шатра:

— Не смей разговаривать здесь своими стихами, поддонок! — едва не прокричал он. А стоявший слева поддержал первого: — Ты, свинья, оскорбляешь нашу мать и нас, полагая, что закружишь нам голову своею стихотворной блевотиной! Мы богоизбранные, с нами этот фокус не пройдёт! На своих сородичах-гоях применяй свои стишки!

— Как вам будет угодно, — Свиньин кланяется обоим господам.

А из шатра, после внесения последних поправок в правила беседы, снова доносится голос:

— Я просто хотела на тебя посмотреть. Мне рассказывали, что Гурвицы послали мало того что гоя, так ещё и какого-то мальчишку, как будто в насмешку над нами. И вот хотела поглядеть: правда ли это? И вижу, что правда. Они прислали тебя почему? Они, что, насмехаются над нами?

— Нисколько, — отвечает шиноби, — наоборот, они очень уважают вас. Гурвицы понимают, что ваш дом — это большая сила, — и тут он повторяет то, что слышал ранее: — А меня сюда послали из осторожности. Чтобы избежать возможного конфликта.

— М-м… — мычит госпожа под сводом конструкции, а после тон вдруг меняется, становится более жёстким — и Ратибору подумалось, что именно таким тоном задают вопросы человеку, прежде чем убить его. — О чём моя дочь договаривалась с тобой?

И он понял, что лучше ему не выдумывать и ни в коем случае не пытаться покрывать прекрасную Марианну.

— Мы говорили о её разводе, говорили о том, что один из её мужей ведёт себя недостойно. Что он… немного жадноват и этим сильно печалит госпожу.

— О чём она просила тебя? — доносится из-под ткани, и голос становится ещё жёстче. И Ратибор сразу заметил, как пошевелились два орангутанга на потолке. Они дружно потянулись и стали разминать свои ловкие члены.

— Госпожа сделала мне заманчивое предложение, — отвечал юноша. — Но я вынужден был её разочаровать, так как, пока выполняю роль посла, другие роли на себя не возьму. Мне и с моей должностью забот хватает.

— Что она хотела от тебя? — настаивают из шатра.

И тут юноша решает не отвечать на этот вопрос, и, надо признаться, это потребовало от него немалого мужества, так как он прекрасно понимал, что это, как ни крути, было прямым неповиновением. И всё-таки Свиньин говорит:

— Мадам, при всём уважении, я не могу разглашать тайны своих вероятных клиентов, это противоречит нашим корпоративным правилам; но, уверяю вас, мадам, в тех переговорах не было ничего, что могло бы навредить дому Эндельманов.

Сказал и замер, ожидая, что будет дальше; он почему-то думал, что мамаша начнёт требовать от него раскрытия сути их разговора с Марианной, а ещё думал о том, что если бы красавица не явилась к нему в тот вечер, возможно, мамочка сейчас и не расспрашивала бы его. Но… он согласился бы ещё на одну порцию опасных расспросов, лишь бы ещё раз увидать роскошную Марианну в том самом виде, в котором она уже приходила к нему. Но, к его удивлению, матушка вдруг смягчила тон и, причмокнув, произнесла:

— Го-ой?

— Да, мадам?

— А моя Марьянка ничего тебе не предлагала… такого… — тут она добавляет многозначительности в голосе, — всякие там, как говаривали в старину, шпили-вили всякие? Ну, ты сам понимаешь, да?

— Понимаю, мадам. Но нет, ничего подобного мне не предлагалось, — юный посол всё понимал, но сразу успокоил матушку и развил тему: — никаких "шпили", никаких "вили", это была деловая беседа; наоборот, в самом начале нашей встречи госпожа четвертая наследница напомнила мне, что, по контратакам с мужьями, она не имеет права ни на какие особые отношения с другими мужчинами. Я принял это к сведению, и так как я лицо официальное, то, естественно, я не мог себе позволить всяких фривольностей. Я даже и не помышлял ни о чём таком, — всё это Свиньин говорил с непоколебимой твёрдостью и внушающей доверие уверенностью.

— Ой, — со вздохом донеслось из-под покрова, — она у меня такая… Ещё и наблюдение приказала отключить в твоём доме. Ей ведь и семидесяти пяти лет ещё нет, она же просто взбалмошный подросток. Даже детей ещё не завела. Такая проказница. За ней глаз да глаз… — судя по интонациям, матушка любила свою дочь, но продолжала она уже более жёстко: — Глаз да глаз…. А иначе эта хитрая тварь не только своих сестёр и мужей будет мочить, она и меня ещё со свету сживёт при первой возможности, — и тут же женщина интересуется: — Вот сколько тебе лет, гой?

— Мне ещё не исполнилось шестнадцати, — отвечает юноша.

— Вот! Шестнадцати нет. Это… — матушка прикидывает. — Это… в социальном плане, учитывая её бессмертие и твою смертность, вы… ну, почти ровесники. Вы с нею оба ещё в пубертатном возрасте. Вас обоих бесы ещё разжигают изнутри. Но, я вижу, ты поумнее её будешь, поспокойнее; вы, убийцы, вообще славитесь своим спокойствием. И это хорошо. Хорошо.

Тут она замолчала на секунду, и Свиньин, вспоминая правила ведения диалога, успевает вставить:

— Бесы изнутри разжигают! Судя по всему, мадам, вы прекрасно разбираетесь в подростках! Вы точно описываете мои внутренние ощущения!

— Ну а как иначе, гой! — восклицает госпожа Эндельман радостно. — Как иначе? А ты знаешь, гой, что я работала учительницей в школе гоев — ещё недавно, каких-то триста лет тому назад? — тут она неожиданно одним движением откидывает то лёгкое полотно, что отделяло её от Свиньина. И Ратибор наконец видит эту необыкновенную женщину. Видит и, изображая приступ восхищения и почтительности, низко кланяется ей.

⠀⠀