Теперь он понимает, почему мамаша немного шепелявила и шамкала. Юноша не мог определить точных цифр, но на взгляд поверхностный Эльвира Эндельман весила килограммов триста пятьдесят. Не меньше. Женщина восседала на своем помосте с необыкновенно величественным видом. Её огромная голова с каскадами подбородков и мощными обвесами щёк была украшена недавней завивкой. А сами кудри поверху венчал очаровательной веночек из свежих белых цветочков. Её могучую плоть прикрывала белая струящаяся материя, как снежные шапки, некогда прикрывавшие вершины гор. А пухлая рука мамаши, в богатых браслетах из золота, машинально выбирала из блюда, стоявшего перед этой выдающейся женщиной, маринованных мидий.

— Учительницей?! — восклицает Ратибор и в удивлении качает головою. — Педагогика — это же одно из самых благородных и уважаемых занятий, которое под силу только самым умным и самым терпеливым людям. Теперь понятно, почему здешний край под вашим руководством так благообразен и приятен.

— Благообразен? — переспрашивает мамаша. Она смотрит на него, чуть приоткрыв рот и свысока, но в то же время немного наивно.

— Ну конечно, конечно, благообразен, — уверяет её шиноби, — ваши владения — самые приятные из всех, что я видел. Здесь, в Кобринском, всё такое ухоженное, у вас такие хорошие дорожки из песка, такие вышколенные пытмарки, во всём здесь чувствуется рука рачительной и умной владычицы. Уж поверьте мне, я во всяких местах побывал. У вас здесь даже хляби кажутся уютными.

— Ну, это да… — наконец соглашается Эндельман. — Я так-то за хозяйством приглядываю… Да… Да… И что же у меня тут лучше, чем у этих Гурвицев?

— Ой, ну мадам! — Свиньин смеётся и даже машет рукой. — Да разве можно вас сравнивать. Вы и они! Небо и земля! Просто небо и земля.

— И чем, чем я лучше этой жабы Гурвиц? — мамаша и вправду хочет это знать.

— Да вот самый простой пример, — начинает шиноби. — Вот объяснили мне Гурвицы задание, да и послали на дело, катись, мол, — делай. А дело-то серьёзное, важное. Но разве мамаша Гурвиц со мной повидалась перед этим? Нет, не повидалась, не напутствовала. А вы, мадам?

— А что я? — с интересом спрашивает Эндельман.

— А вы мадам, не брезгуете, если нужно, и снисходите до самых мелочей; вы вдумчивая и скрупулёзная, и то, что я стою здесь перед вами, как раз говорит о том, что вы сами вникаете во все текущие процессы, а не перекладываете всё на своих подчинённых, как мадам Гурвиц. Вы самостоятельно отслеживаете тенденции, чтобы чувствовать их, чтобы вовремя реагировать на малейшие изменения политической среды, вы замечаете самые тонкие нюансы и тут же принимаете своевременные и правильные решения; и всё это — верный признак того, что Господь наделил вас очень, очень высоким интеллектом, — объяснил ей Ратибор.

Мамаша несколько секунд сидела всё с той же миной удивления на лице и с приоткрытым ртом, а потом наконец согласилась:

— Ну, вообще-то… Да, я очень умная. Ты всё правильно говоришь, гой; между прочим, я хотела даже книгу написать в своё время…

— Книгу? — восхищается молодой человек. — Ах, как это здорово; я впервые вижу человека, который по-настоящему собирался написать книгу. Ведь всем известно, что писатели — это инженеры человеческих душ. Даже собираться стать писателем — это уже большое решение, которое не каждому под силу, — и он так искренне восхищается, что мамаша расплывается в улыбке и начинает качать головой, как бы подтверждая его слова: да, да, всё так и обстоит. И так как на лице Эндельман Ратибор видит заинтересованность, он продолжает: — Раз уж мне довелось повидать настоящего будущего писателя, то, может, приоткроете мне тайну, мадам: а что за книгу вы собирались написать?

— Так по истории, я же историк! — воскликнула матушка не без гордости.

— Ах, Боже мой, Боже мой! — Свиньин приложил руки к груди. — Я так люблю историю! Какое счастье, что мне удалось встретиться с настоящим историком!

— Ты любишь историю? — искренне удивляется мамаша. И обращается к одному и стоявших рядом с её помостом: — Ты слышал, Овадья? Он тоже любит историю!

— Гои постоянно врут, праматерь! — заметил тот человек скептически. — Хрен он там что знает.

— Да нет же… — мамаше хотелось верить, что юноша хоть что-то из истории знает. И она говорит ему: — А ну-ка назови мне пять самых известных в истории человечества личностей. Можешь?

— Конечно могу, мадам. Это Пятеро Величайших, их ещё называют «великолепная пятёрка», предвестники мошиаха! — отвечает ей Ратибор.

— Только ты не просто имена называй, — замечает ему Овадья. — Ты ещё говори, чем они прославились! В чём их заслуга перед человечеством.

— Конечно, конечно! — соглашается Свиньин и сразу начинает: — Первое лицо в человеческой истории: основоположник глобализма, теории классов и прибавочного продукта, первый теоретик и промоутер интернационализма среди гоев, великий классовый баламут Карл Маркс…

Овадья ничего не сказал, а вот сама мамаша поддерживает юношу, кивая головой: так, правильно, дальше давай. И Ратибор «даёт дальше»:

— Альберт Эйнштейн, человек, о котором и рассказывать особо нечего, просто первооткрыватель всех физических явлений и процессов. Суперучёный. Ну, и великий математик по совместительству.

Мамаша опять кивает ему: правильно, правильно.

— Бернард Мейдофф, величайший инвестор и финансист, создатель бессмертной финансовой теории, которая живёт и здравствует до сих пор, чтобы там ни говорили про него злопыхатели.

Тут Овадья поджал губы и всё ещё смотрел на юношу с великим скепсисом. А тот думал, что основы образования, на получении которых настаивали его учителя, ему всё-таки пригодилась. И он рассказывал дальше, что ему известно о величайших личностях в истории человечества:

— Сёма Альтман, великий пропагандист наук разнообразных и искусственного интеллекта; на этой самой теме про ИИ он выкачал из тупых гоев триллион тогдашних шекелей и навсегда занял место среди рекордсменов в списках самых ловких людей вселенной, — и, не дожидаясь одобрения или порицания своих экзаменаторов, закончил: — Ну и, конечно, величайший полководец всех времён и народов Биби (Непобедимый) Нетаньяху, во имя мошиаха разгромивший свирепую заразу из Газы, угрожавшую полным истреблением всего живого во вселенной.

Он всё прекрасно рассказал и видел, что мамаша Эндельман кивает ему, но Овадья всё ещё не был согласен:

— Это любой знает, а пусть этот… гость скажет, кто был самым ужасным человеком в истории.

— Ну? — поддержала его мамаша. — Сможешь сказать?

— Разумеется, мадам, — сразу отвечает Ратибор. Это был лёгкий вопрос. Любой мог на него ответить. — Конечно же, худшим был Адольф Гитлер! — он скромно улыбался, полагая, что матушка оценит его правильный тезис. Но в ответ на это Овадья лишь скалится радостно: нет, идиотина, нет! И юноша понимает, что тут есть какой-то подвох. И это его предположение тут же подтверждает мамаша:

— Ты ошибаешься, гой, — она качает своею огромной головой. — Вы, гои, думаете, что вы всё знаете, а вот и неправда, вы бестолочи, все, все, все… Трындите про этого Гитлера, не видя истинного мирового негодяя, — она поднимает указательный палец кверху. — Вот поэтому… поэтому я и хотела написать книгу, чтобы вы хоть немного поумнели.

— Мадам, но раз не Гитлер, то кто же? — искренне удивляется молодой человек. — Кто злейший человек в истории человечества? — он пытается вспомнить, кто же в истории мог быть хуже Гитлера, и предполагает: — Неужто это Тит Флавий, поработитель богоизбранных и разрушитель Иерусалима?

— Кто? — не понимает мамаша. Она фыркает и потом трясёт своими могучими щеками. А Овадья опять радостно скалится, и юноша снова понимает, что ошибся. А Эндельман бурчит, пожимая своими рыхлыми плечами: — Что за Тит? Какой ещё Тит? Где ты этого всего понахватался?

— Ну как же… — начинает Ратибор, думая напомнить ей о той знатной истории, но она его перебивает и, снова встряхнув щеками, кричит, на этот раз с душевным огнём, характеризующим её неравнодушие к этой теме:

— Это же Сталин! Безмозглый юный гой… Ста-алин! Ты вообще знаешь, кто это?

— Ах Сталин! — шиноби быстро кивает. — Конечно, мадам, конечно я знаю, кто такой Иосиф Сталин. Он принадлежал к великой когорте богоизбранных революционеров-марксистов.

— В том-то и дело-о…. В том-то и дело, что он был никакой не богоизбранный, — сообщает ему мамаша почти радостно. А потом и добавляет, обращаясь уже к Овадье: — А всего-навсего прилепившийся к революционерам хитрый и трусливый гой! Нет, всё-таки я должна написать книгу, должна. Иначе гнусности негодяя Сталина и его зловещей банды так и останутся укрыты от истории.

На что Овадья ей отвечает:

— Им йирце Ашем (на всё воля Господа), матушка.

Тут шиноби бросает взгляды налево и направо от помоста и замечает, что ни мужей госпожи, ни раввинов их разговор не интересует, мужья переговариваются негромко, почтенные молятся себе и молятся. А праматерь, кажется, обрадованная их разговором, воодушевлённо продолжает:

— О, я прямо чувствую себя как в молодости, когда входила в кабинет, набитый мелкими гоями; прямо до сих пор их запах чувствую, их первозданную тупость ощущаю, — она даже изобразила жестом тупость гойской мелкоты. Жест был похож на изображение денег, и великая во всех отношениях женщина продолжала, уже тоном, присущим учителям — Ой, дикари… Послушай. Я тебя полюбила, я тебя научу. Так вот… Сталин был карлик, близорукий и картавый, он носил толстенное пенсне, у него была сухая рука, на иврите он говорил с ужасающим акцентом, об этом пишут все современники. А вот Ленин, настоящая фамилия которого Бланк, и Троцкий, настоящая фамилия которого Бронштейн, и их богоизбранные товарищи были людьми необыкновенно храбрыми. Все они имели рост более двух метров, и поэтому мелкие гои в страхе называли их большевиками. Большевики были добрыми, даже с гоями. Честными и умными людьми, писали прекрасные книги по глобализации и занимались экспроприацией. А Сталин, настоящая фамилия которого была Джугашвили, у них прислуживал на пирах, а большевики били его, пинали, но не сильно, кидали в него объедки и смеялись над его уродствами. И этот злобный карлик, пожирая под столом остатки их пира, изнывал от ненависти к этим прекрасным людям. Он затаил на них злобу и ни с того ни с сего стал ненавидеть этих светлых и честных людей. И вот, когда после одного удачного экспа большевики выпили, покушали, поговорили о мировой революции и приходе мошиаха, после они заснули прямо за столом. И тут уже Сталин своего не упустил; он, пользуясь своею сухой рукой, заразил великого Ленина нейросифилисом, но к Троцкому сам подойти боялся: Троцкий был вери стронг, он постоянно устраивал гоям децимации; так вот к нему позорный Джугашвили подослал голема Меркатора, и тот проломил большевику его умную голову ледорубом. Ленин умер, Троцкий тоже… И Сталин с своими ополоумевшими от ненависти гоями захватил власть и стал массово истреблять большевиков, которые уцелели после того пира. И убивать их, несчастных, и отправлять их в мрачные ГУЛАГи. Это были ужасные, ужасные преступления. Были замучены сотни миллионов разнообразных большевиков. Куда там твоему Гитлеру. Ой-ой-ой… — матушка качает своею головой. Свиньину даже кажется, что в её голосе появились слёзы. — Ты, гой, даже не представляешь, что тут в мире началось, какой пошёл накал страстей, какая справедливая ярость колыхнулась в мире. И все, все, все цивилизованные люди планеты решили отомстить поганым сталинистам, истребить восставших гоев-унтерменшей; и весь цивилизованный мир как один пошёл на этих негодяев войной. Но у Сталина были миллионы гоев-рабов, и он бросал эти миллионы на минные поля, чтобы расчистить путь своим танкам — это такие бронированные коляски, если ты не знаешь. И вот так он и смог отбиться от всего цивилизованного человечества, заползти себе в нору и спрятаться и издохнуть самостоятельно, — тут рассказчица засомневалась. — Или нет…

— Нет-нет, — ожил Овадья у её помоста. — Его гои-унтерменши сами отравили. Берия звали отравителя.

— Да, да, да… Точно. Берия! И трон Сталина занял разумный и управляемый шабесгой Никитка-танцор, — подхватила мамаша. — Он был очень хитрый и стал потихонечку разрушать всё, что создал людоед Сталин.

И тут юноша понял, что ему нужно что-то сказать. Грудь мамаши вздымалась, как морской вал, она вытирала испарину с лица, хотя здесь, в подвалах, жарко и не было; вот как женщина расчувствовалась, объясняя разнообразные исторические реалии. И тогда юноша и говорит:

— Мадам, вы не должны укрывать правду от будущих поколений. Вы просто обязаны написать свою книгу.

— Ты думаешь? — спросила она, как показалось Свиньину, вполне себе искренне.

— Я не думаю! Я знаю это! Это, в конце концов, ваш цивилизационный долг — вы — и как представитель богоизбранного народа, и как представитель высшего административно-военного класса просто обязаны нести свет просвещения. Это ваша стезя, тем более что у вас на удивление захватывающе получается. Ведь вы — истинная мастерица слова, прирождённая ораторка, настоящая педагогиня и почти богиня истории, в самом прямом понимании этого слова. Ах, как жаль, что я не был вашим учеником, как жаль, — говорил Свиньин со всей возможной искренностью и для убедительности прикладывал при этом руки к груди. — Возможно, я бы не пошёл в шиноби, а стал бы добропорядочным человеком.

И, конечно же, мамашу его слова тронули, и она спросила у своего ближнего:

— А этот гой неплохой, да, Овадья?

Но стоявший у помоста человек так, судя по его мрачной физиономии, не считал. И он замечает мамаше:

— Мы его вызвали не для того, матушка, чтобы читать ему, дураку, лекции по истории.

— А, ну да… — вспоминает мамаша Эндельман. — Послушай, гой, мы тебе выделили триста шекелей из казны, — тут Свиньин насторожился, — чтобы, так сказать, с тобой установить хорошие взаимоотношения, чтобы ты подписал всего одну бумагу, одну, — она показала ему указательный палец, — но ты, подонок, почему-то не взял моих денег. Я хочу знать — почему?

«Три сотни шекелей мне предлагали? Я, к сожаленью, видел только два!». Свиньин немного подумал и не стал говорить мамаше о тех суммах, что были ему предложены. Он разумно предполагал, что подобные заявления несколько ухудшат его взаимоотношения с окружением мамочки. И поэтому шиноби стал просто повторять то, что говорил уже многократно:

— Мадам, мне мой статус не позволяет принимать подарки и денежные суммы, так записано в моём договоре с работодателем.

— Ах записано, — произносит мамаша без особого интереса; кажется, её удовлетворил такой ответ. Но вот Овадью он не удовлетворил, и тот интересуется с едва скрываемым раздражением:

— И что, ты не хочешь подписать акт о полном заражении трупа?

— Мне для того сначала нужно это полное заражение увидеть, — отвечает ему юноша. — В тот раз, когда меня допустили в морг, я полного поражения тела грибом зафиксировать не мог.

Овадья хотел ему ещё что-то сказать, уже рот раскрыл, но мамаша Эндельман прервала его и вдруг закончила аудиенцию.

— Овадья, пусть он идёт к себе. Я уже кушать хочу. И думать про будущую книгу.

Тот человек, что стоял у помоста мамочки и весь их разговор молчал, сделал юноше небрежный жест рукой: убирайся отсюда. После чего шиноби стал раскланиваться со всеми присутствующими.

⠀⠀