Ну что ж, вот и настал тот день. Важный день. Конечно, можно было не вставать с рассветом, а поваляться в постели, аудиенция была назначена на полдень. Но молодой человек себе не изменял.

Рассвет — подъём — зарядка — водные процедуры — завтрак. Вроде и продуктов он купил вчера хороших, вкусных, но ел шиноби без аппетита. А Муми, кажется, волновалась больше него.

— О май Год, о май Год, о май Год! — она махала на себя руками, от возбуждения ей не хватало воздуха. — Я за олл май лайф ни разу не видала ауа матушку. Только её луки и пикчерсы, а вы увидите её ту рил. Это же симпли хеппинес.

И эти её вибрации только мешали ему собираться. Он и без неё волновался. И это понятно. Первый раз в своей короткой жизни он должен был удостоиться подобной чести. Как ни крути, а сегодня Ратибор должен был увидеть вживую главу большого дома, хозяйку немалого куска земли, госпожу сотен тысяч людей; конечно, он волновался. И чтобы не показывать это своей ассистентке, после завтрака он попросил её подготовить его одежду к церемонии, а сам демонстративно уселся в кресло с книгою и стал делать вид, что читает. Хотя сложные книжные смыслы никак не шли в его взволнованную голову. Все его мысли были об аудиенции. Время же, хоть и не торопясь, но шло, а волнение не могло длиться вечно. И он ещё раз помылся — чего сидеть без дела? Муми всё приготовила ему, и наконец шиноби вытерся полотенцем насухо и начал одеваться.

Ассистентка помогала ему, создавая суету, которая немного раздражала Ратибора, но тот мужественно терпел. Наконец всё было готово. И Муми, не сдержавшись, крепко обняла его.

— Ой, ну какой же вы кульный! — у неё в глазах стояли слёзы умиления.

Наконец он вышел из коттеджа и пошёл ко дворцу, на ступенях у входа в который его уже ждали два десятка разнообразных пытмарков с головами самых невероятных расцветок и несколько благородных персон в штраймлах всевозможных размеров и форм и халатах столь же пёстрых, как и головы младшего персонала. Пару представителей истинного народа из встречавших юноша уже видел. Все благородные были при оружии. А имя старшего из них Ратибор помнил. Молодой человек узнал его ещё издали по шикарному штраймлу, полосатому халату и белым гольфикам. Конечно же, это был Зээфф Пудрицкий. Как выяснилось, он был главой встречающей стороны, и едва Ратибор поклонился ему, он без всяких политесов предупредил юношу:

— Чтобы никаких фокусов! — он даже погрозил шиноби пальцем. — Если что… Если мне даже что-то просто покажется… — тут Зээфф сделал многозначительную паузу, поправил свои очки, а потом продолжил: — Иди за мной, гой.

И они пошли; правда, теперь Свиньина вели совсем не в ту сторону, куда его пускали раньше. Теперь они повернули в левое крыло дворца, прошли по коридору и стали спускаться вниз под главную лестницу, в хорошо освещённую прохладу. Первым спускался Зээфф, потом шёл юноша, за ним следом шли два молодых благородных человека, причём они глядели на Свиньина враждебно и пафосно, подчёркнуто положив руки на рукояти своего оружия. В общем, хотели, чтобы он понял всю серьёзность ситуации. Впрочем, он всё прекрасно понимал и… запоминал.

Два этажа вниз. Лестница широкая. Перила очень крепкие. Это чтобы големы могли спускаться и подниматься без труда и задержек. Стальные двери. Глубокие арки, в темноте которых ничего не разглядеть, и тут же резкий запах серпентов. Значит, где-то там, в темноте, прячутся охранные гидры. Тут, в десятке метров под землёй, достаточно светло. Все стены и потолок заселены светящимися плесенями, которые, как видно, хорошо подкармливают. И чем ниже они опускаются, тем прохладнее становится. Наконец, спустившись ещё на один этаж, Зээфф распахнул широкие двери, обе сразу, и перед Свиньиным открылся немаленький, хорошо освещённый зал, в котором было не менее пяти десятков людей. И делились они на три неравные части. Чёрные фигуры — раввины, их было чуть больше десятка. Вторая часть — это разнообразный люд в пёстрых халатах и меховых шапках, среди которых Ратибор узнал и старшего секретаря управдома. В остальных присутствующих можно было легко угадать военных по их кожаным панцирям, большим боевым кипам из начищенного до зеркального блеска железа и мечам на поясе. Охрана. Шиноби сразу посчитал военных, их было тринадцать человек. Едва двери раскрылись, едва Свиньин переступил порог, как в зале поднялся невыразимый вой и улюлюканье. Некоторые люди в цветных халатах стали прыгать вверх, да так, что их пейсы взлетали выше их штраймлов, которые им приходилось придерживать; ещё какие-то ловкие люди без всякой музыки начали танцевать, выделывая быстрые замысловатые движения ногами. Но все эти прыжки и танцевальные па выражали ярость этих людей. Их лица были искажены злостью. В прыжках и танцах они грозили ему кулаками и изображали перерезание горла. При этом, даже прыгая и танцуя, они вместе со всеми остальными стали выкрикивать в адрес юноши всякие дурные слова, впрочем, без особого разнообразия:

— Свинья, свинья, собака, свинья, осквернитель, собака! Чтоб ты сдох, поганый шабесгой Гурвицев, сдохни, собака, осквернитель!

Только раввины и солдаты сохраняли относительное спокойствие. Раввины стали все, как по команде, молиться, причём они отворачивались от шиноби, как будто не хотели его видеть, а военные молчали и хмурились, как и положено людям войны, а ещё клали длани свои на эфесы мечей.

Но во всём этом гвалте, несмотря на волны ненависти, что обдавали его, Ратибор сохранял необыкновенное хладнокровие, и даже когда один из самых рьяных ненавистников с бородёнкой и в огромном штраймле подбежал к нему и едва не в лицо крикнул: — Твоя мать свинья, твой отец боров! Сдохни, сдохни!.. — он и не взглянул на него. А ближайший к ним солдат схватил крикуна и потащил его от молодого человека, но возмутитель спокойствия продолжал орать:

— Сдохни, собака, сдохни!

Юноше, конечно, не рассчитывал встретить здесь что-то похожее на радушие, но и такой ярости он не ожидал. Тем не менее Свиньин сохранял хладнокровие, во всяком случае внешне. И продолжал идти за Зээффом, а тот, не спеша идя дальше по залу, оборачивался и с интересом поглядывал на юношу. И тогда Ратибор понял, что здесь собрали всех этих бесноватых не просто так. И он обрадовался, когда Пудрицкий наконец открыл перед ним двери в следующее помещение. А когда они вошли туда, Зээфф двери не запер, и все танцоры и прыгуны тут же столпились у двери, продолжая танцевать, подпрыгивать и выкрикивать названия нечистых, на их взгляд, животных, хотя уже и без прежней ярости, даже немного вяло и с паузами:

— Собака!.. Собака!.. Свинья!..

А этом зале его ждали господа из специальных служб. Серьёзные люди из безопасности. Солдаты в панцирях и железных головных уборах, на сей раз шляпах. Лейб-гвардия. Видно, до мамаши было уже недалеко. Тут же уже были и уродливые нюхачи, в том числе тот самый Антуан, который уже обнюхивал шиноби.

А один немолодой человек в партикулярном костюме, хорошо выбритый, но с пейсами, подошёл к нему и, протянув руку, сказал холодно:

— Оружие.

Шиноби молча достал из-за пояса вакидзаси, вытащил из рукавов два куная — на этот раз он взял их специально, для важности и для видимости — также вытянул из-под пояса кусари-фундо и даже снял сугэгасу; всё это он передавал господину, а тот — стоявшим за ним людям. И когда всё оружие было передано, тут господин и говорит:

— А теперь разувайся и раздевайся.

Ну а вот это было уже чересчур. Нет, Ратибор, конечно, всё понимал, безопасность и всякое такое, вот только раздеваться он не собирался. И просто стоял и смотрел на господина, а тот повторил:

— Раздевайся, — и пояснил: — Мы будем тебя обыскивать.

А люди за порогом снова оживились и загалдели:

— Обыскать свинью… Догола его, догола… У него в заднице, может, спрятано что. Может, нож. Собака, убийца… Пусть дальше идёт голым, и босиком. Обыск! Обыщите собаку! Пусть не идёт, а ползёт к матушке на карачках! И чтобы голый! Свинья! Да, пусть ползёт, а стража чтобы его пинала! — а потом они очень дружно и слаженно стали скандировать, как на стадионе, яростно потрясая крепко сжатыми кулаками:

— Со-ба-ка! Со-ба-ка! Со-ба-ка!

Да, эти господа в их злобных фантазиях и оскорблениях были недурны: напористы и даже изобретательны. Но это ровным счётом уже никак не влияло на юношу. Если поначалу, от новизны, так сказать, ощущений, он ещё немного тушевался, то теперь его выработанное тяжёлыми практиками хладнокровие снова взяло верх над его чувствами. И он, холодно глядя на человека, требовавшего у него разоблачиться, и говорит ему со спокойствием:

— Вы, видимо, ни разу не читали свода правил, что зовётся протоколом, который все великие дома, включая ваш, однажды подписали. Тот протокол гласит, что дипломату никто не смеет угрожать и даже не смеет унижать его публично, тем более публично раздевать.

И тогда мужичок хмыкнул ехидно и произнёс:

— Так там имеется в виду, что дипломат будет из истинных людей, а ты какой-то поганый гой, так что давай, давай… не затягивай. Раздевайся и радуйся, радуйся, — и он при этом снова ухмыляется.

Но юноша, глядя ему прямо в глаза, опять отказывается:

— Я протокол читал неоднократно, и там ни слова нет про истинный народ. Там только сказано про уважение, с которым должно любого дипломата принимать. И там упоминается как раз, что есть неуважение к послу; и то, что вы хотите предпринять, как раз то самое и есть неуваженье!

— Так ты что? Отказываешься, что ли, раздеться? — искренне удивляется мужчина и при этом оборачивается ко всем остальным присутствующим в зале и за порогом, всем своим видом как бы произнося: нет, ну вы видели это? Это ведь вопиющее хамство!

— Разденете меня вы только силой, — отвечает юноша так твёрдо, что даже столпившаяся у входа в зал массовка попритихла.

— Ну… тогда… — кажется, господин бросает последний козырь в их споре: — Тогда ты не будешь допущен в покои матушки!

— Пусть даже так, но унижения я дому Гурвицев не принесу, — шиноби качает головой.

— Что он сказал? — заговорили у него за спиной яростные танцоры и прыгуны. Они не очень хорошо слышали его ответ и поэтому стали спрашивать друг у друга: — Что он там лепечет, этот пёс, что отказывается от великой чести? Он, что, посмел отказаться от аудиенции? — и после этих вопросов к людям вдруг приходит прозрение: — Да это же оскорбление! — тут же забубнили они дружно. — Оскорбление! Оскорбление! Этого гойского пса нужно убить! Азазелева свинья! Убить! Убить! Убить!

Да, ситуация, как показалось юноше, стала накаляться, хотя эта толпа в своих меховых шапках и халатах, со своими очками, своими худыми ногами в белых гольфах особой угрозы для шиноби, конечно, не представляла, пусть их хоть тридцать человек толпится в дверях. А вот охрана матушки… Это да, это были суровые ребята. И, главное, в кирасах и наплечниках. Свиньин даже взглянул на тех людей, что держали его оружие. В принципе, добраться до своего вакидзаси он мог, как ему казалось, без труда. А уже дальше… И тут… нет, ему не послышалось… из того зала, в котором встречала его вся массовка, послышались какие-то восклицания. Люди у порога стали оборачиваться назад, шушукаться, переговариваться негромко. И юноша в общем бурчании только одно слово расслышал отчётливо, и это слово было:

— Она!

После чего буйные у дверей стали расступаться, как по команде, освобождая проход, расступаться и тут же, прикладывая руки к груди, низко кланяться. И стало очень тихо во всём большом пространстве, так тихо, что Свиньин услыхал стук каблуков и шелест юбок. И уже в проходе меж расступавшимися и кланяющимися он увидал трёх дам, что шли как раз к нему. И первой шла действительно ОНА, самая красивая женщина на свете… во всяком случае, как считал молодой шиноби.

⠀⠀