Как бы ни стали разворачиваться события дальше, юношу устроил бы любый вариант. Тарасу теперь явно будет непросто в славном городе Кобринском, он явно утратит свою прыть. Ну, а теперь Свиньин собирался побеседовать с Бенишу, который — ну, со слов доносчика — и был инициатором акции устранения шиноби. Честно говоря, Ратибор в это не верил. Он думал о том, что учёный за последнее время сильно сблизился с проктологом.

«Нет поводов у бедного Бенишу настойчиво желать мне лютой смерти. Он, кстати, при последней нашей встрече, светился радостью нисколько не поддельной. И для меня зачем ему желать худого, когда я вызволил его из мрачных казематов, от участи ужасной уберёг. Нет, тут чужая чувствуется сила. Не он, не он был скрытою пружиной».

Для Свиньина это было ясно. Левитан? Нет, он вряд ли бы сам решился на такое. Не тот он человек, чтобы принимать решения самостоятельно. Моргенштерн? Ему-то это зачем? В крайнем случае он просто перестал бы пускать шиноби к себе. Да и не глупый Фриц человек, чтобы организовывать убийство полномочного посланника великого дома. Оставались два персонажа. Дери-Чичётко и проктолог Левинсон. Ну, у этих-то двух поводы были, хотя бы теоретические. В общем, ему нужно было всё выяснить и в первую очередь поговорить с учёным. И он поспешил к Моргенштерну, на ходу купив недешёвую кесадилью с рубленым осьминогом, с толчёным тростником и острым соусом. И целую тыкву камышового кваса. Пообедав на ходу, уже через полчаса он был на краю города, возле болот, у большого дома. И вдруг видит… телегу, что ехала ему навстречу. Ну, телега и телега, что за дело? Мало ли в городе телег, мало ли где они ездят. Вот только рядом с телегой шёл его знакомый. Тот знакомый, которой на некоторых жителей Кобринского наводил ужас. Юноша же остановился на самом краю дороги, близко к одному тёмному забору, и возница, управлявший козлолосем, не сразу его заметил. Этот мрачный человек в чёрном лапсердаке и тёмных очках не ехал в телеге, а шёл держа вожжи, и что-то насвистывал. Какой-то весёленький мотивчик. Этот свист… Да, Свиньин уже слышал его недавно ночью на этой же улице, когда мимо него проезжала эта же, судя по всему, телега. Но тогда ночью ни саму телегу, ни возницу шиноби разглядеть не смог. А вот теперь всё прекрасно видел. В телеге, хорошо укрытой брезентом, возвышались какие-то ёмкости, похожие на двадцатилитровые кухонные кастрюли. И ехал воз как раз от дома Моргенштерна. Больше ему было неоткуда ехать. И тут Ратибору всё стало ясно. Он понял, что неспроста дом Фрица Иосифовича находится у самого болота, в глухом месте, там, где нередки зловонные миазмы. Понял, почему Фриц никого, кроме певицы Розалии, не пускает дальше своей прихожей-кухни-столовой, понял, почему жизнь Моргенштерна окутана тайной, которую даже доносчику Левитану, служащему в органах, не удалось приоткрыть. И тут наконец возница этой зловещей телеги увидал Свиньина и… улыбнулся ему.

— А, господин убийца! — Максим Кац по прозвищу Чингачгук отдал ему честь на военный манер, поднеся ладонь к своей чёрной шляпе с пером. — Приветствую.

На это шиноби ему поклонился. И так как говорить им было особо не о чем, телега с возницей, не останавливаясь, покатила дальше. А Свиньин некоторое время ещё стоял и смотрел ей вслед, немного ошарашенный своими догадками. А Чингачгук, отойдя метров на тридцать, вдруг обернулся и поглядел на юношу, да ещё и помахал ему рукой. Ратибору, куда уж деваться, пришлось махать рукой в ответ. И он пошёл дальше, тем более что надобное ему место было уже недалеко.

Что тут сказать? Он был, мягко говоря, удивлён этой встречей, хотя некоторые мысли у него уже на этот счёт были. Но то скорее смутные догадки, а тут вдруг всё — пазл сложился в целостную картинку. И картинка та была мрачной. Тем не менее, ему нужно было идти к Моргенштерну, ну хотя бы для того, чтобы переговорить с учёным насчёт сегодняшнего покушения; и он, проводив телегу взглядом, поспешил к цели.

Вот только учёного он у Фридриха Моисеевича не нашёл.

— А, это вы, посланник! — воскликнул Фриц довольно дружелюбно и открыл перед ним дверь широко. — Ком херайн (заходите)! Ком херайн майн фройнд!

И когда Свиньин зашёл в дом, он там увидел только проктолога. Хотя, странное дело, перед домом не было его коляски.

«Уж не пешком ли он сюда пришёл?».

Но нет, не пешком. Обувь у Левинсона была чистой. И на столе стояла бутылка с рябиновом ликёром. Подобный изыск в доме Моргенштерна был несколько неуместен, после его-то самогонов и самых едких грибных отваров. Перед проктологом стоял стакан, а сам он был весьма дружелюбен и расслаблен, и даже помахал юноше рукой.

— Шалом вам, посланник. А я, кстати, видел вас сегодня утром в поместье. Вы пробежали мимо меня.

— Шалом и вам, наш преискусный доктор; жаль, что я вас в поместье не заметил, — кланялся ему юноша, а после садился за стол, думая о том, что доктор либо прекрасный актёр, либо никакого отношения к сегодняшнему на него покушению не имеет.

— Ну что? Вы ещё не надумали, насчёт процедуры? — поинтересовался проктолог. Он спрашивает это без выраженной заинтересованности, немного расслабленно, как будто только для поддержания разговора.

— Пока я думаю об этом деле, да и с деньгами у меня не очень, — отвечает юноша, полагая, что отсутствие у Свиньина средств поостудит проктолога, но тот наоборот возгорается:

— Да ну, какая ерунда! Мой шурин — хозяин микробанка, он даёт быстрые кредиты, а гоям в первую очередь. Уверен, что вы получите эти несчастные несколько монет за одну свою подпись, без всяких залогов, обязательств и поручений.

— Я буду то иметь в виду, — говорит юноша и кивает проктологу.

А Моргенштерн тут ему и сообщает:

— А вы знаете, посланник, наш дорогой доктор сделал первый взнос в наше общее дело.

— Ах вот как?! — юноша, признаться, не очень радуется этому. Но понимающе кивает.

— Да-да… — продолжает Фриц Моисеевич. Он-то не скрывает своей радости. — Наш Левинсон — просто акула капитализма, он, как истинный знаток искусства инвестиций, делает вклады, не дожидаясь АйПиО и заключения аудиторов, надеясь отхватить себе кус побольше, заплатив поменьше. Рискует!

Доктор при этом сидит и улыбается; кажется, ему нравится, что здесь признают его инвестиционное мастерство. А Фриц и продолжает:

— Наш доктор внёс первые сто двадцать шекелей и претендует на десять процентов в будущем предприятии. Я выдал ему расписку на эту сумму, но пока не обещал ему искомого количества акций. Как вы считаете, посланник, десятая доля в нашем будущем деле стоит сто двадцать серебряных? — уже в его вопросе слушалось сомнение.

И тогда Свиньин сделал круглые глаза и поднял брови, изображая необыкновенное удивление. И этими круглыми глазами сначала поглядел на проктолога, а уже потом и на хозяина тетрадей. И тот расцвёл в улыбке:

— Я с вами абсолютно согласен, посланник. Мне кажется, сто двадцать монет за десять процентов нашего дела — это мало.

— Но давайте же говорить честно, господа, дело ваше — вообще ещё и не дело даже, а так… не пойми что. Какие-то ворованные тетради, подкреплённые бредом учёного-уголовника, а мои сто двадцать шекелей вы уже можете потрогать. Вон они, у вас в кармане лежат, уважаемый Моргенштерн.

— Нет, — качает головой Фриц Моисеевич. — Нет, дорогой доктор, мы не отдадим вам десятину нашего предприятия за ваши жалкие гроши. А то, что вы сделали вклад, так это и понятно — вы, Левинсон, просто очень хитрый человек, который не боится рисковать. Вы уже почувствовали, что дело верное, вы столько времени проводили с нашим Бенишу, которого вы называете «учёным-уголовником». Не надо быть таким жадным, Левинсон. Не надо.

— Да, а каким же мне надо быть? — усмехается доктор.

— Зачем вам земные богатства, доктор? Думайте о душе, заботьтесь больше о своём внутреннем мире, — ехидничает Моргенштерн.

— У нас, у проктологов, свой, особый взгляд на внутренний мир человека! Так что я предпочту деньги, — теперь уже без всяких усмешек отвечает Левинсон и добавляет, поднимаясь с места. — Кажется, подъехал мой экипаж, мне пора.

— Мы обсудим ваше предложение, но уже сейчас, проктолог, я могу вам сказать, что десять процентов акций за сто двадцать шекелей вряд ли устроят учредителей, — говорит Моргенштерн и провожает проктолога к двери.

— Конечно, обсудите, конечно, но имейте в виду, Моргенштерн, если меня не устроит объём пакета, я отзову свой транш, — напоследок замечает Левинсон, мило улыбаясь. После чего все, включая юношу, раскланиваются.

— Отзовёте, отзовёте, — легко соглашается Фриц и уже в дверях напоминает проктологу: — Только не забудьте мне сегодня доставить то, что я жду.

— Об этом не беспокойтесь, — обещает Левинсон и садится в свою коляску.

У Моргенштерна было отличное настроение, которое он и не скрывал:

— Ну что ж, нихт шлехт, нихт шлехт (неплохо, неплохо), — он потирает руки, заперев дверь, — сто двадцать монет — не густо, но и совсем не пусто. Ну так что, посланник, — он задорно смотрит на молодого человека, — вы в деле? Всё! Теперь можно решать вопрос с инвестором. Моё предложение о тридцати процентах ещё в силе.

Нет, Ратибор не в деле. Здесь его интересуют только тетради. Но он отвечать не торопится. Молодой человек, конечно, хочет отказаться, но сделать это правильно, поэтому он всё взвешивает.

— Вам мало, что ли? — усмехается Фриц Иосифович. — Тридцать шесть шекелей вас не впечатляют? — он садится за стол. — Да, кстати! А какие вообще расценки в вашем бизнесе? Ну, я это так, для общей эрудиции интересуюсь.

⠀⠀