Свиньин ждал любого имени. И Моргенштерн, и проктолог Левинсон… Любой из них мог желать ему смерти, чтобы исключить его из перспективного дела с тетрадями. А уж как хорошо в эту схему вписывался Дери-Чичётко! Он в свете последних событий вообще был подозреваемым номер один. Но доносчик его удивил:

— Это всё этот чёртов араб!

— Бенишу? — в интонациях Свиньина слышится недоумение и недоверие.

— Да, он! — восклицает Левитан и даже стучит себя в грудь. — С самого начала чёртова сефардская обезьяна всё время ныла: а зачем нам этот сопливый гой? Чего он тут всеми командует? Вам, господа, не обидно, что он тут корчит из себя невесть кого? Говорил, что ему сидеть рядом с вами, с мокрушником гойским, западло, — но шиноби всё ещё смотрел на него с недоверием, и тогда Люцифер продолжил: — Не верите? Так спросите у Моргенштерна. Моргенштерн ему пару раз даже говорил, чтобы он заткнулся, иначе он об этих его стонах вам расскажет, а вы его опять на нары упрячете. И тогда он при нём ничего такого не говорил. А ещё Фриц говорил, что он чалился не только по политическим статьям, говорил: больно он темпераментный.

Нет, всё это ещё не убеждало юношу; вообще-то он вытащил Бенишу из камеры смертников.

«Неужто всё проистекает из ненависти расовой обычной? Нет, что-то тут иное скрыто! Или доносчик просто врёт умело!».

И он интересуется:

— А вы зачем на это согласились? Шиноби убивать — опасная затея. На риск такой пойти что подоткнуло вас?

— Да он обещал мне помочь… С одним делом, — стал мяться Левитан.

— И что это за дело?

— Ну, понимаете… — продолжал Левитан всё так же с смущением. — Мы с мамашей всё никак ужиться не можем, мы хорошие люди, только квартирный вопрос нас испортил. Папаша-то мой преставился без завещания… Вот и непонятно, чей дом. Общий получается. После смерти отца мамаша была для нас с сестрой кормящей матерью, но кормила она в основном своих молодых мужиков, которые у нас приживалась, — тут он улыбается, словно вспомнил что-то приятное. — Последнего, кстати, я восемь лет назад упёк на нары, на пятнадцать лет. Болтал, дурак, много. В общем, я всё хочу маму из этого дома выселить; сам я не могу, а араб мне пообещал, что поможет. Вот я и согласился.

— Что значит выселить? — уточняет шиноби. — И главное — куда?

Доносчик мнётся:

— Да куда получится.

«Куда получится? Понятно!».

Впрочем, это его не касалось. Юноша хотел знать больше по вопросу, который касался его самого.

— Но где вы взяли яд и деньги на цикорий?

— Так это Дери-Чичётко ему дал, — сразу оживился Левитан. — Как только узнал, что яд для вас, так ещё и обрадовался, — и потом Левитан радостно сообщает: — Он говорил, что вы фуфловый шиноби. Называл вас соплёй и поцем. Говорил, что вас не жалко, что вас сюда Эндельманам на забой прислали, потому что никто из благородных посланником быть не захотел, а вы, дурак, и рады были.

— Давно он был у вас? — сухо интересуется юноша. Ему было немного неприятно слышать всё это, но он сохранял внешнее спокойствие.

— Так они полчаса назад с арабом ушли. Он учил меня яд в горячее пойло заливать так, чтобы тот не свернулся, — ответил Левитан. И потом спросил жалостливо: — Послушайте, господин… добрый человек… а вы меня убивать не будете? — тут он начинает шмыгать носом. — Меня и убивать-то особо не за что, я же вам всё честно рассказал, я не виноват. Это всё этот сефард азазелев. Одно слово — уголовник.

— Пока живите, — чуть подумав, соглашается юноша. — Но скажите мне, куда пошёл Тарас с Бенишу вместе.

— Ой, — Левитан встал. И вздохнул полной грудью. Стал растирать свои белые щёки. — Вы такой человек прекрасный, такой прекрасный… Вы мне с первого взгляда понравились. Ой, — он ощупывает свой несвежий организм руками в жизненно важных местах. — Как второй раз на свет родился. А куда они пошли? Да хрен их знает. Они не сказали. Может, к Моргенштерну. Хотя рано, Моргенштерн в это время никому ещё не открывает, — и потом он просит заискивающе: — Господин убийца, а можно я немножко выпью? А то кровообращение у меня застопорилось во всём теле, нужно срочно протолкнуть тромбы… Вы так на меня зыркнули… так зыркнули. Ой, я уже думал — всё! Приплыли! Пришло время читать отходняк типа Шма Израиль Адойной эхад (слушай Израиль Господь один)… А потом гляжу… Ан нет, ещё не всё потеряно, я ещё потрепыхаюсь.

Свиньин встаёт и идёт из кухни, и Левитан тоже встаёт, быстро выпивает водки, спешит за ним и интересуется:

— А вы сейчас к Моргенштерну? Будете араба резать? Я с вами! Я, если надо, всё расскажу прямо в его небритое мурло. Хочу увидеть эту сцену! Вот хохма будет, когда он поймёт, что его затея не выгорела и сейчас ему придётся за всё ответить!

Но юноша вдруг поворачивается к нему резко и говорит очень нехорошим тоном:

— Вам лучше никуда не выходить. Сидеть, не зажигая к ночи света. Дверь никому на стук не отпирать, сидеть, как мышь, не издавать ни звука.

— А что такое? — растерялся Левитан. — Я что-то не понимаю.

— Свидетель вы для них сейчас опасный. Дери-Чичётко и Бенишу с ним едва поймут, что я вас не прикончил, закончат это дело без меня. Так что закройте дверь и затаитесь.

— Да ну? — поначалу Левитан не очень-то верит в такой вариант. Но потом начинает понимать. — Вы думаете, да? Нет, ну вы серьёзно? — и так как молодой человек ему не ответил, а стал подниматься по лестнице вверх, он стал интересоваться: — Убийца, а вы куда?

Левитан поднимается за ним. Но и на этот раз Свиньин промолчал. Он подошёл к запертой двери и постучал в неё.

— Мадам, я тот бродяга самый, которого вы только что спасли от смерти. Спасибо вам. Но знать мне очень надо, кто был причастен к этому злодейству. Кто до меня здесь был, совсем недавно?

Сразу после юноша услышал лёгкие шаги за дверью, а потом и голос:

— Тут до тебя в моём доме собиралась отвратительная банда разнообразных скотов, хулиганы и трактирные арсы, гои и негодяи, мерзкие дружки моего шалопута; один из них — это наш постоялец, негодяй, как и все сефарды, который вечно скрипит половицами, ходит туда сюда и ещё один раз помочился мимо писсуара, а второй, так это вечно воняющий чесноком и нестиранными шароварами рагуль, который всё время повторял мерзкое слово «потужный». Они ждали какого-то поца, как я поняла, тебя. Думали, что ты придёшь, и готовились к твоему приходу, а потом двое убрались, а мой дебил остался тебя дожидаться, он же самый тупой из них. Тупой! Убийца, слышишь меня?! Можешь с чистой совестью зарезать его, он у меня всё равно не получился, я его родила от какого-то кучера-гоя, потому что хотела отомстить мужу за его вечные гуляния.

— Мама! — орёт Левитан и ярости пинает дверь. — Чёртова ведьма! Совсем уже из ума выжили, говорить такое при гоях?

Ну, в принципе, всё совпадало с рассказом Левитана, и юноша поблагодарил старушку и стал спускаться по лестнице, рассеяно разглядывая безногую мумию, что стояла рядом. А Левитан, стоя у двери комнаты своей матушки, говорил негромко:

— Ну, мамаша, вы уже перешли все рамки.

Потом он с шумом буквально скатывается с лестницы, бубня при этом:

— Господин убийца, вы её не слушайте, говорю же, она из ума уже окончательно выжила, её кукушка забросила гнездо и улетела навсегда. Это она специально всем про кучера рассказывает, чтобы я не мог на часть дома претендовать.

Но всё это как раз Ратибора вообще не интересовало, он, остановясь у двери, ещё раз напомнил доносчику:

— Дверь запереть, на улицу ни шага, и света к вечеру не смейте разжигать, сидите, чтоб никто и не подумал, что живы вы, иначе будет хуже! Стучаться будут к вам, но вы не открывайте, откроете — так вас зарежут тут же, миндальничать, как я, не станут с вами.

— Зарежут? — со страхом переспросил Левитан.

— Зарежут, чтобы не болтали, — сурово подтвердил шиноби и вышел из дома.

Он сразу осматривается, бросает быстрые взгляды во все стороны и, конечно же, замечает пассажирскую бричку в конце улицы. У неё поднят верх.

«Удобно днём следить вот так из брички. Да только дорого её аренда встанет».

Скорее всего, Дери-Чичётко с Бенишу в ней, таращатся на него теперь из-под верха, удивляются и злятся, наверное, на Левитана. Но надо ещё убедиться, что они там. И молодой человек быстрым шагом направляется в сторону поместья. И вскоре убеждается, что бричка следует за ним.

И уже у самых ворот, увидав бричку на главной улице города, шиноби убеждается, что Сурмий был прав, когда говорил, что Дери-Чичётко нужно убрать из Кобринского. Но поначалу Свиньин пренебрёг этой рекомендацией, вернее, не спешил её осуществить. И вот чем всё это обернулось. Ну ладно, с Дери-Чичётко всё, в общем-то, было ясно. Но вот Бенишу! Этот человек его удивлял. По сути, Ратибор его спас от мучительной смерти, вытащил с тюремных нар, одел, обул, устроил ему ночлег за свой счёт, учёный демонстрировал радость, когда он вернулся, а до этого всячески выказывал свою благодарность… И вдруг на тебе: стал активно участвовать в отравлении шиноби. Впрочем, Левитан мог и врать ему. Нужно было всё проверить, необходимо было поговорить с Моргенштерном. С Моргенштерном? Ну, так себе источник. Он только на первый взгляд человек открытый и разухабистый. И случай с тем внезапным отрезвлением как раз говорил о том, что Фриц ещё тот хитрец. И вообще… На кого юноша мог положиться в этом городе, кроме Сурмия? Ни на кого! И ему, конечно, нужно было прислушиваться к резиденту как к товарищу опытному и умному. В общем, Дери-Чичётко нужно было убирать из Кобринского любыми возможными способами, пока он сам не «убрал» отсюда посланника Свиньина.

Молодой человек удивил Муми, появившись на пороге коттеджа, забрав одну важную и нужную вещь и тут же покинув жилище. Она лишь успела крикнуть ему вдогонку:

— К вам приходил один раввин из вчерашних!

Но Ратибор не стал уточнять, кто это был и что он хотел, сейчас ему было не до местных раввинов. Шиноби поспешил к забору поместья, который он благополучно перелез, убедившись, что брички с поднятым верхом рядом нет. Юноша быстро шёл, уже обдумывая свои дальнейшие действия и нужные для дела слова и интонации. Также шиноби не забывал проверять наблюдение за собой и с удовлетворением убеждался, что слежки за ним нет. Он ото всех оторвался. И уже вскоре молодой человек был на почти чистой, по местным меркам, фешенебельной улице возле хорошо известного ему заведения с красивыми витринами, которое называлось «Слеза Давида». У входа, как обычно, торчали два молодых человека в залихватских «котелках», которые они носили на затылках, ярких рубахах, расстёгнутых на груди, и золотых цепях под ними. Они держали руки в карманах, а в зубах — тонкие сигаретки и внимательно смотрели на приближающегося к ним Свиньина. И Свиньин, подойдя к ним, без всякого приветствия произносит:

— Мне надобно с Рудольфом говорить.

— А что такого? Чего тебе Рудольф? — нагловато интересуется один из парней в «котелке», не вынимая сигаретку изо рта.

— Вы это в самом деле знать хотите? — шиноби смотрит на них обоих с высокомерием, а может быть, даже и с угрозой. Он не собирается с ними церемониться и даже рассчитывает на то, что эта шпана рискнёт немножко побыковать.

Но этот не очень-то дружелюбный его тон так поражает обоих юнцов, что они и ответить ему ничего не могут, будто чувствуют, что этот поц из гоев так борз неспроста и шутить, видимо, не собирается. Молодые бандиты лишь переглядываются, и один кивает другому на дверь: сходи скажи боссу, что убийца пришёл. И второй молча скрывается за красивыми дверями ресторана. Свиньин остаётся на улице, но ненадолго, скоро молодой бандит появляется в дверях и кивает ему: заходи, тебя ждут. Шиноби проходит в ресторан. Он молча заходит в зал, а там народа немного, одиннадцать человек всего, и все как один сидят за сдвинутыми столами. Белые скатерти, красивая посуда: уважаемые люди кушали хорошую еду — ну, до тех пор, пока он не появился рядом. Тут почти все они кушать перестали, за исключением пары людей, которые свой обед не прервали. Кроме Рудольфа, Ратибор узнал ещё пару людей из кобринской братвы, но это сейчас ничего не значило. Он остановился в пяти метрах от стола и, не поздоровавшись, начал, глядя прямо в глаза местного босса:

— Купец, известный нам, до дома не доехал. Жена напрасно ждёт его домой. Он из поместья выехал и канул, исчез, как не было, со всем товаром вместе.

Рудику явно не нравится вызывающее поведение молодого человека, его лицо мрачнеет, теперь он смотрит на него исподлобья и спрашивает:

— А я-то здесь при чём?

И тогда шиноби достаёт что-то из-за пояса, делает шаг к столу и небрежно кидает эту вещь прямо на скатерть. Крики раздаются сразу! Почти все бандиты вскакивают со своих мест так рьяно, что один из них опрокидывает стул, посуда звенит на столе, некоторые выхватывают ножи, но Рудольф поднимает руку и зычно рычит на весь ресторан:

— Ша, господа блатные! Ша, я сказал!

И все так и замирают с обнажённым оружием в руках. Стоят, таращатся со злобой на Свиньина, но ослушаться пахана никто не решается. А огромный, уже известный юноше бандит по имени Шломо, один из тех, кто не вскакивал, он нацепляет зубцом вилки то, что бросил на стол Свиньин, и поднимает это повыше, разглядывает сам, а потом подносит это поближе к Рудольфу; тот рассматривает предмет, а потом переводит взгляд на Свиньина и интересуется:

— И что это?

— Ну как же так?! Неужто не узнали? То именной кошель, как раз из тех, которые купцы у сердца носят, — с вызовом говорит юноша.

— А почему я должен его узнавать? — холодно спрашивает Рудик.

— Там литера красивая на нём, и кровь давно зачахшая чернеет. То кровь известного и мне, и вам купца, фамилия которого… Кубинский.

Мрачное лицо Рудольфа теперь ещё и темнеет. Он не отрывает взгляда от шиноби и, кажется, уже понял, что произошло. А молодой человек не останавливается:

— Жена его отныне безутешна и не дождётся мужа из поездки. И что ж такого? Рядовое дело. Ещё один купец пропал в дороге, — тут шиноби делает пазу. — Вот только помнится, что вы мне обещали и я по глупости ему пообещал, что он отсюда выберется целым, с товаром и телегами своими. Да вот не выбрался! Ну что ж, судьба такая, а обещание, что истинный дал гою, как введено в традицию у вас, и обещанием никто считать не будет, так что плевать всем на того купца, чьи кости где-то на трясинах местных уже изъедены кусачими клещами; казалось бы, и всё… — тут Свиньин качает головой. — Да нет — не всё. Сюда, как вам, наверное, известно, коллега мой из Купчино приехал. И, будучи неглупым человеком, к тому же и упорством наделённым, который день купца того он ищет, и, я уверен, след его найдёт. Зовут его Тарас Дери-Чичётко, я про него вам говорил уже. Сюда он вызван был купцом пропавшим и, получив, мне кажется, аванс, желает получить всё остальное, что тот купец пообещал ему. Тому, кто в хлябях схоронил купчишку, вдову несчастную оставив безутешной, тому, кто весь его товар присвоил, сдаётся мне, придётся поделиться. А как делить? Да уж решайте сами, то дело не моё. Теперь прощайте.

Тут Рудольф наклоняется и молча смотрит в конец стола, взгляд у него долгий и пристальный. Конечно же, он глядит на яростного Яшку, но тот тут же прикладывает руки к груди, прикрытой белой салфеткой, и искренне удивляется:

— Рудик, да хас ве шалом (да Боже упаси)! Ну ты что, в натуре?!

Но Свиньин не собирается выяснять, кто и что виноват в этом происшествии. Он не прощается и идёт к выходу.

⠀⠀