О, как всё это было волнительно! Какое тут самообладание? Руки бы с ногами не тряслись, и то успех. Это же надо было такому случиться! Ему, абсолютно неблагородному человеку, да ещё в таком возрасте и с такой фамилией, выпал случай увидеть одну из бессмертных мамаш. А может быть, даже и поговорить с нею. О Господи, святые угодники! Нужно было срочно сообщить об этом в центр. Срочно, срочно… О, как ему помимо этого хотелось поговорить ещё и с Сурмием. Но утром и днём дом резидента был для Свиньина закрыт. Поэтому молодой человек почти бегом кинулся из поместья к ближайшему городскому менталографу и отправил очень сухое сообщение:

«Был извещён только что тчк. Преблагая мать Эндельман даст мне аудиенцию тчк. Время аудиенции ещё не объявлено тчк. Жду ответа тчк. Посланник Свиньин»

И ждать ответа ему пришлось не слишком долго. И весточка из центра юношу немного, мягко говоря, удивила. Это был ушат воды. Холодной воды. Никаких поздравительных слов, никаких радостей, только холодные и деловые слова:

«Не обольщайтесь тчк. Тянут время тчк. Требуйте точной даты бальзамирования тела тчк. Центр»

И тут Ратибор понял, что руководство там, в центре… абсолютно право. Конечно же, Эндельманы продолжали гнуть свою линию. И этот трюк с аудиенцией так его ошарашил, так вскружил ему голову, что он совсем забыл про свою миссию. Попросту этим сообщением об аудиенции Эндельманы, что называется, «забили ему голову», и он так и не задал свой вопрос, с которым заходил утром в приёмную. По сути, если смотреть сухие итоги, местные просто выиграли у него ещё один день. А будет ли аудиенция вообще… об этом Ратибор мог только догадываться. Он вышел из менталографа уже не в таком радостном состоянии, в каком туда вбегал. Эмоциональные качели… и что ни говори — тяжёлая всё-таки была у него должность.

Ему нужно было поесть и выпить цикория. И он отправился в «Три селёдки», не очень-то думая о чём-либо, кроме аудиенции и ответа из центра. А думать-то надо всегда. Ну хотя бы для того, чтобы не попадать в неприятные ситуации и компании. И вот в такую компанию он и попал, так как, замерев на секунду за порогом заведения, он по привычке стал осматривать посетителей, оценивать контингент, и почти сразу увидел его. Ратибор тут же решил убираться из кабачка, но Тарас его уже к этому времени зафиксировал. И обрадовался.

— О! Парубок! — воскликнул он и стал махать Свиньину рукой. — Сюда давай. Вот местечко у меня для тебя, — с ним за одним столом сидели два неопрятных типа, но с ними старший товарищ Свиньина особо не церемонился: — А ну, хлопцы, пошукайте себе столик, пока… пока мы с коллегой поболтаем трохи.

Те поднялись беспрекословно и пошли искать стол Ну и куда тут было деваться молодому человеку? И он пошёл к столу коллеги. И тот сразу протянул ему руку для рукопожатия, а потом спросил, взяв керамический сосуд:

— Плеснуть?

— Нет, благодарю вас, — ответил юноша, снял свою сугэгасу и сел напротив Тараса. — Я закажу себе цикория.

— А что ты такой кислый? — весело интересуется Дери-Чичётко, пересаживаясь на лавку Ратибора, при этом начинает весьма фамильярно трепать волосы молодого человека, чем немало удивляет того. Во-первых, такого даже сэнсеи юноши себе не позволяли с тех пор, как он прошёл в одиннадцать лет обряд инициации и стал носить оружие. Во-вторых, таким панибратским жестом тайный враг мог нанести на волосы своей жертвы какой-нибудь малоизвестный яд. А в-третьих, такое поведение было просто неприлично, и посему Ратибор отвел от своих волос руку старшего коллеги. Без грубости, но довольно твёрдо: не надо этого.

— Тю-ю… — удивляется тот, — а чего ты такой?

— Я в порядке, — отвечает ему юноша, весьма холодно. И смотрит на Тараса. Он прекрасно помнит просьбу-совет Сурмия насчёт этого человека и понимает, что сейчас ему предстоит серьёзный разговор. А пока заказывает себе у толстой официантки чашку цикория.

— Может, на работе що сталося? — всё так же по-приятельски интересуется Дери-Чичётко. И тут же продолжает с пониманием: — Там у мамаши, наверное, такие акулы, что сладу с ними нет? А ты вон… молоко ещё на губах не обсохло, они тебя там, наверное, за нос водят, как кутёнка, вот ты и киснешь.

О, как было неприятно молодому человеку слышать всё это. Тем более что в словах Тараса была доля истины. Но особенно раздражала Свиньина снисходительность старшего коллеги. Нарочитое подчёркивание его молодости и проистекающей отсюда некомпетентности. Слава Богу, что тут ему принесли цикорий, и он отпил из чашки.

— А ты не кисни, парубок, — продолжает Дери-Чичётко почти ласково, — не кисни. Ты скажи дяде Тарасу, что там у тебя за проблемы, может, я и подсоблю чем, может, совет дам, может, что сделаю, на что у тебя духу не хватает, — тут он склоняется к юноше и тихо произносит: — Ну, говори.

«Ну, мне только этого и не доставало, чтобы этот ловкач ещё и про мои дела при дворе узнал! Тогда точно от него спасу не будет». И он отвечает собеседнику сухо:

— С работой у меня всё в порядке.

— А ты колючий… — Тарас смеётся и покачивает головой в стиле: ну ты погляди на него, а! И продолжает: — Вон как нахохлился, — он было снова хотел потрепать юноше волосы, но тот успел поднять руку: не надо меня трогать. — О! И тронуть его не смей. Эх, парубок. Я, понимаешь, к нему со всем сердцем, помочь хочу, а он: «у меня всё нормально». Ну ладно, как знаешь, — и тут коллега вдруг меняет тему: — Ладно, не хочешь о своих делах говорить, давай поговорим о наших.

— О наших делах? — удивляется Свиньин. И ставит чашку с цикорием, не сделав из неё глотка. — О каких это наших?

— Ну как же, ты, что, хлопец, позабыл, что ли? Ты же вчера был там, у Моргенштерна, вы там всё обсуждали — тетради и дела всякие.

«Ну и кто же ему всё это рассказывает? Хвоста за мной не было точно!». Впрочем, это был риторический вопрос; конечно же, о всех делах ему рассказывал Левитан. Уж из него-то Дери-Чичётко мог запросто вытрясти любую информацию. А Тарас и продолжает:

— И вот что я тебе скажу, гарный парубок: ты ещё молод, да и красив, но ума у тебя пока мало, а там собрались истинные господа, они тебя скоро разжуют и выплюнут. Ты и понять ничего не успеешь. Уразумел? А? — и так как Ратибор не ответил, старший товарищ говорит дальше: — Хлопчик: пока этот инвестор не внёс в ваше дело денег, тебе же самому выгодно меня в это дельце подтянуть. Вот подтянешь, тогда мы и запануем. Чуешь? Мы их там всех навертим, накрутим, вдвоём-то, не гляди, что они все кровные, а мы с тобой нет, мы тоже, брат, не гои галимые, мы тоже из приличных людей… Мы всё устроим в лучшем виде, и потом никто нам… никогда… не простит нашего богатства. Ты только меня в это дело введи, понимаешь? Придём, и ты скажешь, что я твой партнёр и товарищ, что у нас, у шиноби, так принято. И мы гарантируем будущему предприятию двойную защиту и протекцию, ну, в том смысле, что если кто-то будет мешать делу, мы быстро всё уладим. Но это нужно успеть сделать до того, как инвестор внесёт лавёхи, иначе потом уже начнутся все эти акции-шмакции, акции такие, акции сякие, доли, проценты, АйПиО с аудитами, тут у богоизбранных целая наука, их потом с этим всем уже не взять будет, — тут Тарас машет рукой; он вообще убедителен, и его слова кажутся юноше вполне разумными, — там уже так просто в дело не сможем меня ввести. Так что давай всё сделаем сегодня, пока этот ваш доктор деньги не внёс.

«Он даже знает, что проктолог ещё не внес деньги в предприятие. О Господи! Как же заставить этого Левитана не болтать лишнего?». И только одна мысль на этот счёт приходила в голову к юноше. А ещё, слушая старшего товарища, он и вправду начал волноваться об истекающем времени. И что Тараса нужно ввести в дело потому что тот так прекрасно объяснял свою необходимость в предприятии. Вот только у Ратибора давно, как говорится, с молодых ногтей, был выработан аналитический блок от манипулирования. Уж постарались учителя, втолковали ему. Иногда на болезненных примерах втолковывали, чтобы наука лучше «заходила». И одним из первых правил этого блока было: «Если тебя настоятельно просят принять важное решение немедленно — не принимай его. Возьми время на обдумывание. На анализ. Кто бы и как бы ни настаивал. И уже через десять минут размышлений в спокойной обстановке без прессинга ты увидишь стороны дела, о которых и не подозревал, и опасные углы, которых только что не было заметно».

А Дери-Чичётко сидит, ждёт его ответа, брови свёл кустистые свои, внимательно глядит на Свиньина, и хоть под этим взглядом было молодому человеку непросто, он тем не менее произносит:

— Меня учили не принимать необдуманных решений, и поэтому я попрошу у вас на размышление денёк. Прикину всё, обдумаю.

— Эх, дурак ты! — восклицает Тарас с обидой. — Ну чего тут думать? Чего? — тут он снимает с головы свою роскошную шапку и зачем-то показывает Свиньину на своё темя пальцем и спрашивает. — Вот это видишь?

Но юноша ничего не видит там, кроме головы с немного странной причёской в виде длинного клока волос, свисающего на правую сторону; юноша ищет шрамы или, может быть, татуировки, но ничего подобного там нет. И поняв, что Ратибор ничего разглядеть у него на голове не может, Тарас и говорит:

— Это чуб по-вашему! У нас его прозывают оселедец!

— Ах вот вы о чём! — понимает юноша. — Оселедец, значит.

— Так вот, — Дери-Чичётко постукивает пальцем по своему темени, — этот наш оселедец — то же самое, что пейсы у богоизбранных. Только у них две, а у нас один. Мы, считай, такие же умные, как и они. Ну, может, чуть-чуть поменьше. Улавливаешь, парубок? — он наконец надевает свою прекрасную шапку. — Так что ты будь покоен, со мной не пропадёшь. Нужно только сказать этому благородному козлолосю, хозяину тетрадей, что я твой товарищ, делов-то всего… плюнуть раз! Ну… что?

— Я сразу так и подумал на счёт вашей прически, — говорит юноша и встаёт; он кидает на стол монетку за цикорий и решает уйти, понимая, что коллега от него не отстанет, пока он не согласится.

— Ты, что, уходишь? — удивляется Тарас и смотрит на молодого коллегу с этаким прищуром знающего жизнь человека. — Толком ничего не сказав? Даже цикорий свой не допив?

— Моё время истекло, мне пора; дела, коллега, дела. Но я обязательно обдумаю ваше предложение. И сообщу о решении.

— Ты меня за нос водишь. Обещаешь-обещаешь, да всё откладываешь… В прошлый раз обещал, что сегодня, а сам так и не говоришь. Скажи уже, когда, — чуть ли не с раздражением требует Дери-Чичётко. — Дурачок, решись уже, времени-то у нас нет. — При этом он хочет ухватить молодого человека за руку, но тут-то ему в реакции и ловкости со Свиньиным не тягаться. Юноша легко уклоняется от захвата. И это уже смахивает на откровенную наглость. И тогда Дери-Чичётко заявляет с обидой: — Так себя щирые шиноби не ведут с товарищами, парубок, — он качает головой. — Не ведут. Не по-товарищески это. Вы, кацапы, все очень наглые и жадные, всё всегда себе тащите, всё под себя загребаете, вот потому вы и носите посконное исподнее, когда все цивилизованные люди давно носят исподнее исключительно кружевное.

«Кружевное исподнее? Даже не хочу думать, как выглядит этот мой коллега в кружевах. Хорошо, что я не ходил с ним в бани, — Свиньин поджимает губы. В общем, ему уже всё ясно. — А ещё хорошо, что мне доходчиво объяснили, как не позволять выкручивать себе руки, обучили, как не давать требуемых ответов под давлением».

Теперь Ратибору уже окончательно не хотелось иметь с этим человеком никаких дел, да ещё он вспомнил слова резидента о том, что Тараса нужно из Кобринского убрать, и понял, что старший товарищ был абсолютно прав насчёт Дери-Чичётко. И ещё вспомнил что Тарас взял у него деньги, чтобы добраться до дома, и никуда не уехал. В общем, настало время всё ему сказать, и юноша сказал по всей форме:

— В моих делах пока товарищ мне не нужен. Как будет нужен, я вам сообщу. Да и бельё из тонких кружев в профессии моей не очень-то удобно. В поскони нам, простым, привычней как-то будет; в дорогах средь болот, где лучший друг — копье, изящным кружевам, увы, мой друг, не место. На этом разрешите мне проститься, — он кланяется и надевает свою сугэгасу. Тут шиноби снова вспоминает слова Чингачгука, его предупреждение, которое тот через Свиньина просил передать Дери-Чичётко. Но почему-то юноша не захотел передавать его. И ничего более не сказал. А вот Тарас сказал ему сначала с угрозой:

— Ну, тоби решаты, гарный парубок, тоби решаты, — а потом вдруг стал читать стихи уходящему Свиньину в спину: — Никогда мы не будем братьями, ни по родине, ни по матери…^[13]

Дальше юноша не расслышал, он вышел из заведения.

⠀⠀