С одной стороны, было ему немного не по себе — он отказал коллеге; но с другой стороны, Свиньин почувствовал облегчение, как будто покончил с неприятным делом. Он был рад избавиться от такого компаньона, вот только… к угрозам Тараса юноша относился вполне себе серьёзно. Тот ведь и вправду мог устроить проблемы если не ему самому, то Сурмию уж точно. Да, нужно было как-то убрать Дери-Чичётко из Кобринского. Осталось только придумать как. А ещё он так и не позавтракал. И посему молодой человек поспешил в одну хорошо знакомую ему забегаловку, в которой готовили неплохую шаверму из мидий или из барсуленины. И там как следует позавтракал, хотя время уже шло к обеду. А после он отправился в дом Левитана и там опять застал только учёного Бенишу, сам доносчик был на работе. Где-то подслушивал, подглядывал по кабакам, базарам и трактирам. И, мило попрощавшись с матушкой Левитана, они с учёным отправились на край города. Причём Свиньин по дороге беседовал с Бенишу, задавая ему вопросы, и, выслушав Бенишу ещё раз, пришёл к выводу, что делу пора придать некоторый ход. Юноша решил уже прояснить или даже обострить немного ситуацию, он хотел знать, как поведёт себя Моргенштерн, да и инвестор Левинсон, когда Бенишу им объявит, что тетради имеют и научную ценность, и безусловный финансовый потенциал.

— Так вы об этом никому не говорили? — ещё раз уточнил Ратибор, вспоминая, что у учёного и проктолога установилась связь более тесная, чем простое знакомство. Ведь, по утверждениям доносчика, доктор только Бенишу забирал с собой в коляске после посиделок у Моргенштерна. О чём они там беседовали, пока ехали, можно было только догадываться. А Бенишу и отвечает молодому человеку с поспешностью:

— Нет-нет, только вам.

— Ну что ж, сегодня и расскажем, — рассуждает Свиньин.

А учёный ему и говорит:

— Вообще было бы неплохо вытащить мои записи из дома Моргенштерна, — он заглядывает в глаза юноше. — Знаете, я по ним смогу восстановить весь техпроцесс… Ну, если вдруг что-то пойдёт не так.

А ведь и вправду могло пойти; кто его знает, как поведёт себя Фриц Моисеевич, когда поймёт после бесплатной экспертизы, что тетради имеют ценность. Он ведь никому ничего не обещал. А после того как Свиньин додумал эту мысль, Бенишу и добавляет многозначительно:

— Хотя, конечно, без четвёртой тетради, даже будь у нас мои записи, теорию будет непросто довести до практического воплощения.

«Уж очень явно он желает ключ получить, что под своей рубахой хранит близ сердца Моргенштерн прехитрый! Мне остаётся только лишь гадать: то жажда знаний, что пожаром жарким сжигает душу истинным учёным, или в Бенишу бес проснулся хитрый, что жадностью в народе прозывают?!».

В общем, он ничего не ответил на фразу учёного — которая, кстати, в сути своей подразумевала необходимость ответа, — так как к тому времени они уже стояли на пороге дома. И вместо ответа на вопрос юноша просто постучал в дверь. На этот раз окошко в двери не открылось. Проверять их личности никто не собирался, дверь просто распахнулась почти настежь: да заходите, пожалуйста. А за порогом их ждал, естественно, не сам хозяин дома, а Левитан собственной персоной. Причём доносчик был весьма и весьма невесел и, видимо от этого, едва стоял на ногах.

— А… Араб-еретик и мелкий убийца? Весёлая компашка уголовников. Пожаловали наконец! — пробурчал он, осматривая прибывших недобрым взглядом.

«Мелкий?». Ратибора это начинает уже раздражать. Юноша знал, что для своих лет он был не таким уж и мелким, к тому же у него в запасе было ещё три года интенсивного роста. Но он ничего не говорит, а запирает за собой дверь на все засовы.

— О, да ты, ваше благородие, уже нарезался, — замечает Бенишу, проходя в комнату и садясь за стол. И берёт в руки почти пустую бутыль из-под самогона и оглядывает её, встряхивая остатки содержимого.

— Нарезался-я… — передразнивает его доносчик. — Очень ты умный, да? А может, я страдаю… — потом подходит и выхватывает из рук учёного бутылку. — Дай сюда, уголовник.

— И чего ты страдаешь? — с ехидцей интересуется Бенишу. — Наверное, опять сам привёл сюда Розалию, а пока Фриц её приходует в спальне, ты тут страдаешь, дурошлёп пьяный. И то потому, что Фриц забыл забрать бутылку с собой, а то ты ещё и трезвый сидел бы страдал.

— Ты умный, да? — немного истерично спрашивает Левитан. — Умный? Учёный… А я тогда кто?

— Я умный! — немного высокомерно замечает Бенишу. — А ты дебил, что называется, классический. От латинского слова дебилис — слабый, в умственном смысле.

Шиноби, примостившийся на углу стола, в этот разговор не встревал, он вообще не понимал, зачем Бенишу это нужно, но он, кажется, специально дразнил Левитана… Или провоцировал?

— И чем умный отличается от дурака? — взвизгивал доносчик. Он, видимо, имел в виду незавидное положение самого учёного.

А тот парировал с холодной усмешечкой:

— Во-первых, умный подобных вопросов не задаёт, а во-вторых… ты и сам всё знаешь, — тут из-за двери донёсся женский стон. И Бенишу с ещё большим ехидством замечает: — Ты вот тут сидишь страдаешь, а Фриц сейчас наслаждается… А ведь это ты должен быть там… На его месте. Ты ведь хороший человек, а он сволочь. Но ты терпи и помни, что Господь с тобой… ещё не закончил!

— А-а-а… — Левитан плюхается на лавку, а его голова падает на стол. — О! Как же я несчастен!

А учёный, бросив быстрый взгляд на юношу, весело подмигивает ему: ну, ты видишь? Вскоре, правда, всё это прекратилось, так как Левитан, кажется, заснул. А ещё из спальни появился немного всклокоченный и весёлый Моргенштерн. Он явно был в хорошем расположении духа, длинных носках и кожаных шортах с лямками на голое тело. И на груди у него, на крепком шнурке, висел сложный ключ. Тот самый, о котором мечтал Бенишу. А ещё Фридрих Моисеевич зубами сжимал чёрную сигару из осоки. Та источала белую струйку ароматного дыма. И увидав новых гостей, он говорит, не вынимая её изо рта:

— А посланник, учёный, вы уже тут?! Сикофант впустил вас? А то я был немножко занят, — он весело скалится, подходит к замершему Левитану и забирает у него почти пустую бутылку. — Ты глянь на него, вот собака, всё вылакал.

Он, кажется, не в обиде, ему не жалко. Моргенштерн подходит к двери, приоткрывает её и заглядывая за неё спрашивает с нежностью:

— Дорогая, ты выйдешь сюда, порадовать гостей? Не хочешь пока? А выпить тебе принести? И запить! Сейчас, — Фриц Моисеевич достаёт из кармана связку ключей, отпирает буфет, а оттуда вытаскивает полную бутылку самогона, ещё бутылку мандаринового морса, берёт пару чашек и со всем этим собирается снова укрыться в спальне. Но прежде чем это случается, Бенишу замечает ему:

— Может, пока вы там будете отдыхать-развлекаться, выдадите мне тетради и мои записи? Чтобы я не сидел тут без дела, а закончил работу.

Тогда Моргенштерн остановился в дверях с бутылками и чашками в руках и спросил у юноши:

— Посланник, а вы ещё не уходите?

— Нет, я хочу услышать истории конец о вашей одиссее, мне хочется узнать, как всё тогда случилось и как вам удалось добыть тетради, — отвечает ему шиноби.

— М-м… ясно, но этого я обещать вам не могу; как видите, у меня сегодня дама, я должен как следует… уделить ей внимание, я же не какой-то там страдалец, — он, как и Бенишу до этого, весело подмигивает юноше: ну, вы меня понимаете? — А ещё есть вероятность, что я уйду с нею в такой алкогольно-грибной керогаз, что не смогу связывать слова к ночи. Так что… — он разводит бутылки в разные стороны, типа: уж извиняйте.

— Ну, в случае таком я поспешу домой, — говорит юноша и встаёт.

А Моргенштерн его останавливает:

— Погодите минутку, мне нужно с вами поговорить.

После он ставит бутылки на стол и идёт со Свиньиным к выходу, выходит с ним на улицу:

— Послушайте, а наш инвестор оказался липовым, — и на удивление, изображённое юношей, он кивает: да-да, липовый. И после продолжает: — У него была куча денег, куча, но именно что была; этот шлимазл спустил их на бирже. Левинсон — олигофрен, посредственность, как и большинство образованных из дорогих вузов. Его кучер говорит, что для покупки и продажи акций он советовался со своим любимым козлолосем. Он задавал животному вопрос насчёт чего-то, давал ему сладкий тростник и ждал, что тот будет делать: кивать головой или мотать, соответственно он покупал или продавал акции. И сначала бедное животное собрало ему неплохой портфель, но так продолжаться долго, конечно, не могло; когда какие-то акции из его портфеля рухнули в три раза, он собственноручно зарубил своего рогатого аналитика топором для рубки мяса. А ведь мог продать, кучер говорит, что козлолось у него был племенной. Но, видно, проктолог не смог простить биржевому аналитику с рогами череды катастрофических ошибок на лонгах при малой марже на мелких шортах, которые в сумме его и подкосили.

— Как странен этот мир, — удивляется Ратибор, честно говоря, не понимая и половины из того, что сказал ему Фридрих Моисеевич.

— Это хорошо, что для него всё так закончилось; вообще-то Инквизиция не жалует тех, кто разговаривает с козлолосями, и особенно тех, кому козлолоси дают финансовые советы, — продолжает Моргенштерн. — В общем, денег у него нет. Я, конечно, попытаюсь выкружить из него двадцать или тридцать… ну, или полсотни монет. Ну, может, сотню, но это скорее всего всё, что из него можно будет вытрясти. Мамаша не платит ему жалование уже год, он живёт лишь на частную практику да на отбеливание задов всякой шелупони. И ищет, куда бы вложить свои последние гроши, которые жена ещё не потратила на курсы о понимании вселенной и очистку кармы при помощи йоги.

— Я не пойму, как можно было так — поставить всё животному во прихоть? — продолжает удивляется юноша.

— Да это всё его жена. Я кое-что узнал про неё. Она у него коуч личностного роста, дышит маткой через космос вместо того, чтобы ею рожать, ищет знаки вселенной при помощи своей «пилотки». Она их ею якобы чувствует… Короче, обычное безмозглое чучело с кучей эзотерики в башке. Кучер сказал, что это она посоветовала проктологу сверять свои действия на бирже с поведением племенного козлолося, потому что он космически совершенен, а совершенство, как всем известно, не ошибается, ибо оно от Бога. Впрочем, об этом вам любой богоизбранный про себя, наверное, раз сто говорил, — Свиньин не мог вспомнить подобного, не спорить не стал, а Моргенштерн и говорит дальше: — Короче, как я получу с него хоть какой-то взнос, пусть даже пятьдесят монет, можете с ним… — тут он делает недвусмысленный жест, изображающий, как показалось юноше, удар чем-то тяжёлым по чему-то пустому, сопровождающийся забавным звуком «чпок» и завершающийся фразой: — Половина того, что он внесёт, — ваша. Мне кажется, это честный и лёгкий бизнес. Тем более что болото рядом, там глубоко, кальмары лютые. Они кости сгрызают за неделю под ноль. Так что…

Нет, нет… Конечно, молодой человек всё понял правильно… Но всё-таки нет, он не собирался в этом участвовать. И поэтому обдумывал форму отказа. А его промедление Фриц Моисеевич принял за молчаливый отказ и сказал. — Понял. Я в принципе, так и предполагал, что вы откажетесь: конечно, это не ваш прайс, не ваш масштаб. Ладно, я сам… Как, впрочем, и всегда.

Честно говоря, Свиньин хотел бы остаться здесь, послушать рассказ этого забавного человека в кожаных шортах на голое тело про то, как он нашёл тетради в местах, где обитает легендарный людоед и грабитель викинг Мойша, а ещё хотел бы посмотреть, как из спальни Моргенштерна выходит очаровательная и слегка пьяная певичка в кружевном неглиже, сводя с ума и учёных, и доносчиков. Но в свете последних событий ему желательно было находиться дома, чтобы не пропустить известие о назначении времени аудиенции. И посему Ратибор поспешил «домой». Прежде заскочив в одну тихую и чистую забегаловку, где он накупил себе туесок отлично пожаренной барсуленины с луком, пирожки из сладкого теста с жёлтыми грибами и прочие вкусности. А также неплохой чай в небольшой тыкве.

⠀⠀