— Надо же, — с сожалением замечает тут доктор. — Шекель в день, приличный доход… Надо же так бездарно профукать свою жизнь, глупо потакая своему буйному желанию самоутверждаться за чужой счёт. Можно же, в конце концов, было просто жениться и завести детей для удовлетворения своих духовных потребностей.

Кажется, слова Левинсона ударили Фрица Моисеевича, как говорится, по больному, и он неожиданно просто взорвался:

— Да! Да, вы правы, проктолог! Но, в отличие от вас, я натура сугубо дионисийская, пылкая и страстная, а вы, козлолось безрогий, со своей кислой и вечно продуманной аполлонической сутью катитесь-ка в идеальный зад своего мудрого Аполлона. И сдохните там от старости вместе со своей чистой и тошнотно правильной Заратуштрой!

После этой жаркой тирады наступило неловкое молчание, которое решился прервать шиноби:

— Весьма поучительный опыт, в любом приближении ценный, но он не раскрыл нам секрета о том, как нашли вы тетради.

— А, тетради… — вспомнил Моргенштерн, потихоньку успокаиваясь. Он снова плеснул себе в чашку спиртного из большой бутылки. Выпил и продолжает:

— И тогда я узнал о торговой экспедиции в южные земли, там торгаши и всякие барыги собирали компанию для аренды приличного корыта, на котором можно было спуститься от Купчино до самого Псковского моря.

— О! — воскликнул Бенишу. — Это же дикие края!

— Верно, — соглашается Моргенштерн. — Но именно оттуда везут самые лучшие грибы, самые забористые грибы. Скажу вам, что из всех грибов, что заваривают или курят, лучшим грибом является псковский. Да и серые имеют убойный вкус; большинство из вас даже и не пробовало настоящего серого гриба, вкусив которого ты выпадаешь из реальности на половину суток… — он качает головой, погружаясь в приятные воспоминания, — половина суток в раю, когда даже самая облезлая, самая немытая жаба из ближайшей забегаловки или старая, усталая и потасканная кляча из танцевального клуба кажется вам наисладчайшей небесной гурией. В общем, я собрал все свои деньги, деньги своих приспешников и все сбережения бывшего начальника охраны биржи и закупил на эти деньги трехслойной туалетной бумаги, жевательной резинки из древесных смол, рябиновой кока-колы и деревянных лопат.

— Туалетной бумаги? — удивился Левинсон.

— Да, — подтверждает Фридрих Моисеевич. — Для вождей тамошних племён — именно трехслойная туалетная бумага и жвачка. В тех местах это не только статус, это ещё и признак цивилизованности и шика, при помощи которых местные элитарии отделяют себя от широких народных масс.

— Понятно. И что было дальше?

— Ну, мы арендовали одну посудину под названием «Волховский Титаник» — прямо перед глазами до сих пор; капитан почему-то всё время называл своё корыто крейсером. Мне нужно было тогда уже понять, чем всё это закончится, но я тогда был ещё не очень мудр и кричащий идиотизм капитана почему-то принимал за моряцкую браваду, за этакий моряцкий флёр и профессиональные деформации. Уверяю вас, нет… — Моргенштерн покачал головой, — если вам кажется, что женщина, а может быть, даже и мужчина имеют какую-то своеобразность, так называемую изюминку, — не обольщайтесь, скорее всего перед вами патентованные дебилы!

— То же самое мне говорил мой тюремный психолог, — подтвердил Бенишу.

— У вас в тюрьме был психолог? — удивился Левинсон.

— В Красном селе большой тюремный комплекс, туда свозят большую часть заключённых из Купчино, — пояснял учёный, — да ещё и пересылка там знаменитая. А тамошний следователь всё пытался меня вывести на чистую воду и поэтому просил психолога провести со мной беседы. Но это был посредственный психолог, звали его Шукюров-оглы, и во время сеанса он смеялся и пил чай с грибами, а ещё лузгал семечки и плевал в мою сторону шелухой; и всё время говорил мне, что я тупой, как седалище, причём слова «седалище» этот учёный человек не знал, — тут он спохватился: — Но мы отвлеклись, уважаемый Моргенштерн, продолжайте, пожалуйста.

Фриц, раскрасневшийся от выпитого и уже не такой злой, как был недавно, с видимым удовольствием продолжил свой рассказ:

— На этом корыте собралась самая отпетая сволочь из всех торговых сволочей Купчино. Едва мы отвалили от пристани и вышли в Волхов, так с корабля исчез один из купчишек. Пропал, когда отваливали от причала: был, а едва стемнело — нет его, хотя обкуренные морячки, а они на этой посудине всё время были обкуренные, обшмонали всё корыто. Ну, что тут поделаешь, плавание — вещь суровая. Исчез — свалился за борт — погиб. И тогда наш весёлый капитан сказал, что арестовывает груз этого пропавшего идиота и выдаст его родственникам по возвращении. Угу… нашёл дураков, так мы ему и поверили, что он вернёт товар несчастной вдове и сиротам. По повадкам он смахивал на риэлтора и носил идиотское имя Дональд. Я сразу понял, что он низкопробный жулик и никому он товар не вернет. Это оказалась общепринятая практика, на которой местные капитаны неплохо обогащаются. Говорят, что с каждого такого рейса пропадает один какой-нибудь барыга. И тогда я и ещё пара торгашей из самых жадных пошли к этому капитану Дональду и сказали, что это был наш друг и мы сами всё передадим его жене, хотя мы даже толком имени его не знали. А капитан заорал, что это — бунт. Вообще-то он был страшный нарцисс, и ему, естественно, не понравилось, что его слова поставили под сомнение перед подчинёнными. Этот идиёт стал звонить в какой-то колокол на верёвке и орать, что бунта на своём корабле он не потерпит. Не потерпит! И что будут репрессии похлеще, чем при Сталине. Обещал всех нас повесить на рее, — тут Фриц засмеялся. — Дуралей, он ещё не знал, с кем связался. И тогда я начал всех валтузить, и особенно этого тупого капитана; сначала я бил их один: ну а что, капитан-то был с придурью и трусоват, он больше орал, чем дрался, а матросы его, они же все, как я уже сказал, были в дым укурены… Вы когда-нибудь дрались с укурками? — он покачал головой и, вспомнив, усмехнулся. — Они смеялись, когда били меня, они смеялись, когда я бил их морды, и, валяясь по палубе, тоже смеялись; и особенно смеялись, пытаясь подняться на ноги. Я сам заразился этим от них и, признаюсь, это была самая смешная драка в моей жизни. Но я смеялся меньше всех, и поэтому им не удавалось мне как следует навалять. И, видя это, другие барыги стали мне потихонечку помогать. В общем, через десять минут сражения весёлый капитан уже просил нас, меня и ещё десяток торгашей, что плыли на его корыте, не выбрасывать его за борт. Потому что наступала ночь, и бобры-курвы уже вышли на своё опасное дело и шныряли вокруг нашей посудины, так что никто в воду попасть точно не хотел.

Видно, эти воспоминания тронули какие-то струны в душе рассказчика, и он снова взялся за бутылку, а инвестор Левинсон ему на этот счёт и замечает:

— Моргенштерн, может, вы немного притормозите? А то мы точно не дослушаем до тетрадей сегодня.

— Успокоитесь, проктолог, — парировал Фриц Моисеевич, — я свою дозу знаю, я ещё даже до её половины не добрался, так что несколько капель мне не помешают. И вообще запомните: чем больше выпьет комсомолец, тем меньше выпьет хулиган, — с этими словами хозяин дома налил себе «несколько капель».

— Чего выпьет? Кто? — кажется, доктор ничего не понял из последних слов Фридриха, а тот, даже не соизволив ответить на вопрос проктолога, продолжал свой рассказ.

— В общем, мы победили капитана и его смеющуюся банду. И нас было шестеро. После этого мы с моей командой оценили имущество пропавшего барыги и поделили его товар по-честному; я забрал себе половину и уже тогда радовался втихаря, что моё предприятие в самом его начале уже идёт успешно. Но я недооценил капитана. Как сейчас вижу его оранжевую физиономию, а нет никого злопамятнее, чем публично униженный нарцисс. Волхов хоть река и полноводная, но течение в ней почти не заметно, так что через два дня путешествия по реке Волхову мы прошли последний форпост цивилизации, Захарьино. Дальше начинались кибуцы и селения дикарей. Вообще-то мы собирались пройти до самого Шимска, чтобы выменять мясорубки, они там отличные и пользуются спросом в Купчино; и, конечно же, выменять знаменитого нержавеющего железа на наши лопаты и бусы и жевательную резинку с туалетной бумагой. Это была конечная точка нашего маршрута, но люди со встречных кораблей рассказывали, что князь Митяй с несколькими ватагами абсолютно диких москвичей раскинул свой лагерь под Старой Руссой, видно, собрался грабить её; и мы не очень-то торопились туда. А тут как раз на берегу увидели стойбище жаболовов, несколько вигвамов. И тогда капитан остановился напротив стойбища и говорит:

— Здесь можно неплохо поторговать. Жаболовам всегда нужны лопаты и туалетная бумага. Именно в такой последовательности.

Да, он так и сказал. Ещё капитан Дональд сказал, что стойбище маленькое и многим спускаться на берег нет смысла, но те, кто спустится, смогут выменять у жаболовов отличный жабий жир почти задаром. Жабий жир почти задаром! Это же мечта любого барыги, жабий жир очень дорог, он идёт на марки для танцевальных рейвов. Этот жир на самом деле никакой не жир, это выделения специальных желёз на спине у жаб. Это яд, — Свиньин об этом знал, может быть, получше самого Моргенштерна. Он знал, как этот «жир» добыть. Тем не менее шиноби слушал рассказ с интересом. — Но никакие грибы не дают такого эффекта, таких красочных галлюцинаций, как марка, пропитанная жабьим жиром. Конечно, он запрещён, и за него можно схлопотать срок, если его найдут по приезде на таможне. Но таможенники тоже люди. Так что я сразу загорелся, когда посчитал, что тут можно получить десятикратную прибыль. О-о… Прибыль в порядок! Это же мечта любого барыги! И, конечно же, я был единогласно выбран тем, кто спустится на берег. Со мной пошёл ещё один купи-продай по имени Бернар-Аарон, это был настоящий интеллигент, он бил со мною капитана, хотя, конечно, больше орал и бегал вокруг, чем сражался, но он тогда был за меня, и это решило дело; я его взял с собой, тем более что все лопаты я один унести не мог. И вот мы с ним, обвешавшись связками туалетной бумаги и взвалив на себя охапки лопат, спустились с корабля в грязь. А грязь, скажу я вам, там была отменной, я провалился сразу по колено. И она, и вправо и влево по берегу, тянулась на так далеко, как только вы могли видеть, а вигвамы стояли в месте посуше, повыше на берегу, у зарослей рябины и камыша. А из воды и из грязи на нас с любопытством поглядывали дикие и вкусные барсулени. И вот мы с этим Бернар-Аароном, утопая по колено в прибрежном иле, пошли к стойбищу. А этот дебил, этот купи-продай, что шёл со мной и пыхтел, ещё радовался, что вокруг много жаб. Они так и прыгали вокруг нас. Такие откормленные, жирные. Честно говоря, я тоже радовался. Уже думал: чёрт с нею, с грязью, ничего, что она кожу разъедает, зато, когда вернусь на корабль, у меня будет целая банка жабьего жира граммов на сто. Банка граммов на сто. Я уже думал, как выкуплю свою квартирку… И вот как легко ослепнуть от мечтаний: мне бы ещё на корабле понять, что у этого стойбища я не видел ни одного человека. Подумать об этом и насторожиться. Но нет, едва мне сказали, что там я смогу выменять на пару рулонов туалетной бумаги и пару лопат целую баночку жира, как у меня из головы вылетела вся логика и всё критическое восприятие мира. И в итоге, едва мы отошли от нашего корыта на сто метров, как на этой зловонной посудине снова стал бить дурацкий колокол. А потом до нас долетели крики: «Москвичи, москвичи!».

— О Боже мой! — воскликнул Бенишу, проникаясь рассказом. Но Моргенштерн махнул на него рукой.

— Господи! Да не было там никаких москвичей. Хотя мы с моим купи-продаем, признаться, тоже тогда струхнули. Ощущение страха было столь выраженное, что я даже почувствовал в принесённом от зарослей ветерке запах лавандового рафа и жареных семечек. Мы тогда остановились и стали смотреть по сторонам, думая и гадая, откуда на нас будут кидать арканы. Но никого мы не заметили, вообще никого, кроме барсуленей. Не было там никаких москвичей, как мы ни крутили головами. Но когда мы с купи-продаем обернулись на наш корабль, мы увидали ужасное. Все моряки, что были на корабле, собрались на носу и шестами отталкивали его от берега. Да, господа, эти укурки отталкивали от берега наше корыто и при том закатывались со смеху. А ублюдок капитан в свой капитанский рупор проорал нам: «Прощайте, ушлёпки! До новых встреч!». И начал петь песню «Гуд бай май лав, гудбай!». Скотина, ещё как нарочно не попадал ни в одну ноту. И самое главное, господа, что все остальные торгаши, барыги и купи-продаи на том корабле тоже смеялись над нами, махали нам руками и тоже орали изо всех сил: «До новых встреч, ушлёпки, до новых встреч!». Бежать к кораблю обратно? Это было невозможно, в той грязи каждый шаг давался с большим трудом, и я понял, что нас просто кинули. Рыжий капитан Дональд, этот вонючий нарцисс, отомстил мне за мой бунт, за мою публичную над ним победу. А этот дебил Бернар-Аарон ещё и подливает масла в огонь, такой сообщает мне: «Они теперь наши товары поделят!». Будто я сам этого не понимал! И так мне захотелось хлестнуть ему лопатой по уху, что я едва сдержался — так как понимал, что в сложившейся ситуации он может мне ещё пригодиться. Я лишь сказал ему: «А чего ты раньше об этом не думал, дафук?».

⠀⠀