Кажется, его ответ только раззадорил почтенных людей.

— Да плевать нам на этих Гурвицев! — воскликнул один из пришедших и для наглядности плюнул, едва не на рукав Свиньину. — Тьфу! Гурвицы! Тоже мне, великий дом. Сборище полугоев и шлюх!

В ответ на это Свиньин поклонился именно этому господину, а потом и говорит весьма холодно:

— Мне очень жаль, но этот инцидент в мои отчёты ляжет непременно, и, если ваш визит официальный, прошу вас, благородный господин, назвать мне вашу должность и ваше имя.

Вот такого поворота пришедшие от молодого человека не ожидали, теперь они стали приглядываться в некоторой растерянности или замешательстве, которое предполагало, что их визит не то чтобы совсем официальный. И больше всех был удивлён тот господин, который только что плевал на дом Гурвицев; теперь же он разводил руки и изображал удивление и обиду: нет, ну в самом деле, вы это видели? Этот гой вообще оборзел! И при этом имени своего этому наглому посланнику сообщать вовсе не спешил. И тогда Рене бен Абидор и говорит ему успокаивающе:

— Ой, да не переживайте вы, уважаемый Бен-цийон Зохар, ничего вам эти глубокоуважаемые Гурвицы, наши добрые соседи, не сделают, они же не звери какие-то. Подумаешь, плюнули вы в их посланника.

Но от такого успокоения Бен-цийон Зохар только рот раскрыл, затряс бородой, кажется, от возмущения. А юноша лишь кивнул головой: ну понятно, понятно. И тогда тот почтенный, у которого ещё не поседела борода, и говорит:

— Вообще-то, гой, мы пришли сюда не ругаться, а поговорить с тобою. А ты устроил тут ругань! Запугиваешь нашего уважаемого и мудрого Бен-цийон Зохара зачем-то. Вот не можете, вы, гои, без склок, дай тебе, подлецу, волю, так ты ещё и драку бы затеял.

— Я рад, что вы сюда пришли для мира, — замечает ему юноша.

И тогда «молодой» бородач продолжает:

— Да, мы вообще хотим установить с тобой хорошие отношения, а ты только и задираешься, как какой-нибудь арс (хулиган, гопник) кабацкий.

Тут, конечно же, юноша удивился, но исключительно про себя и вслух ничего не говорит, а вот самый почтенный, судя по бороде, в это время лезет в карман своих чёрных брюк и достаёт оттуда потёртый кожаный кошелёк, копается в нем, копается, перебирая мелочь, а уже накопав, вытаскивает из него пару монет и вальяжно протягивает их в сторону Ратибора, с таким расчётом, что тот непременно подставит свою ладонь, а почтенный кинет ему в неё деньги. Вот только… Свиньин вовсе не торопится подставлять свою руку. И тогда возникает некоторая пауза. Пауза неловкая, когда благородный бородач начинает сначала недоумевать над недогадливостью юноши, а после и сердиться понемногу: ну что же ты, дуралей? Бери же! И тут подключается Рене бен Абидор, он указывает пальцем на деньги, а потом тем же пальцем указывает на шиноби. И шепчет:

— Это тебе. Ну, что же ты?! Безрат Ашем (Господи!)! Да бери уже!

— Идиёт не верит, что это ему! — со смехом догадывается Бен-цийон Зохар. — Эти два шекеля тебе! Бери, раз дают, аль тифтах пех лэ-сатан (не выпендривайся, не искушай судьбу)!

— Ох, какие же они безмозглые! — замечает почтенный, всё ещё потрясая деньгами перед юношей. А потом начинает заглядывать в лицо молодого человека. — Или он слепой, что ли?

— Да нет же, ребе Гидьён, нет, слепого Гурвицы не прислали бы, это просто он идиёт! — замечает «молодой».

И лишь тогда Свиньин решает, что ему пора ответить:

— Щедрейшие из предобрейших, да, я прекрасно вижу эти деньги. И я прекрасно понимаю, что эти деньги для меня.

— Вот видите, он видит шекели, видит! — восклицает «молодой». — Просто не берёт их. Боится, наверное!

А премудрый ребе Гидьён только пожимает плечами в недоумении.

— Так что же ты не берёшь деньги? Ты, что, тупой? — интересуется «молодой». — Это ж деньги! — он трёт пальцами, визуализируя это прекрасное слово. — Шекели, шекели… Бери, это тебе, дурачок, и делать ничего тебе за них не нужно, мы это тебе не в ипотеку, не в кредит, не в долг даём, — он тут вздыхает, — уж не думал, что скажу это гою: ЭТО ТЕБЕ В ПОДАРОК!

«Бойся, шиноби, данайцев, дары приносящих, ну а тем более бойся людей благородных, что величают себя не иначе, как истинным людом! Эти уж будут похуже наивных ахейцев вместе с их знатным конём, деревянно-нелепым. Эти придут с договорами и векселями, их ипотеки, кредиты и быстрые займы так спеленают, что даже вздохнуть будет трудно». Юноша всё понимал, он уже принял решение.

— О премудрейшие, я это сразу понял, — чуть улыбаясь, отвечает ему Ратибор. — Вот только статус дипломата, посланника большого дома, подарков этаких не подразумевает. Я деньги эти не могу принять, как сильно мне того бы ни хотелось, как сильно ни нуждался бы я в средствах. Но я признаюсь честно вам, что тронут самим расположеньем вашим, и вашей щедростью, и вашей добротою. Жалею, что принять подарка не могу.

— Чего он говорит? — тут ребе Гидьён начинает вертеться из стороны в сторону, глядя на своих спутников с недоумением. — Он, что, не берёт деньги?

— Кажется, он отказывается, — говорил господин с недостаточно седой бородой и вроде как сам тому не верил.

— Что и говорить: на то они и гои, чтобы всечасно и публично обнаруживать своё вопиющее скудоумие, — со вздохом заявил Рене бен Абидор, с сожалением покачивая головой.

Но среди пришедших господ оказался один, который в эту простую версию не очень-то поверил, и был это тот самый любитель поплеваться и нелюбитель называть своё имя Бен-цийон Зохар; и когда все остальные продолжали удивляться гойской глупости, он и заявил вдруг:

— Ему мало, вот он и не берёт!

— Мало? — удивился бен Абидор искренне.

— Мало! — воскликнул «молодой». — Точно. Ему же мало! А вы говорили, что все гои тупые, вот вам и не тупой гой. Прошу вас, почтенные, любуйтесь. Почувствовал халяву, теперь будет из нас жилы тянуть.

— Жилы, какие ещё жилы? — не понимает ребе Гидьён, при этом он явно раздражён. — При чём тут жилы? Малер, что вы лезете вечно со своим жилами? Откуда вы их взяли только? — он прячет деньги в свой потёртый кошелёк. — Нет, к азазелю этого гоя… Никто не будет тянуть из меня жилы. Тем более всякие бродячие гои, после которых нужно проводить обряд очищения в помещении. Нет уж… Я этого не допущу! — теперь он ещё и возмущён, но тут же пожимает плечами. — И если этой наглой собаке двух серебряных мало, сколько же в таком случае ему нужно? Может мне кто-нибудь, бихьят диннак (в конце концов), сказать?

И тогда всё тот же Малер, у которого борода ещё не до конца поседела, и говорит:

— Дайте ему три, ребе Гидьён. Три он должен взять!

— Да за что ему три давать?! Я не понимаю! — возмущается ребе, обладатель роскошной бороды. Причём он обращает свой гнев не на Ратибора, а опять-таки на самого «молодого» из всех. — Три! Поди ещё эти три заработай! Вот пусть он выйдет и попробует найти три шекеля! Ещё посмотрим, найдёт ли этот бродяга три шекеля!

И тот уже собирался как-то объяснить свою инициативу, но тут снова вставил своё слово любитель плеваться Бен-цийон Зохар:

— Не возьмёт он три шекеля.

И все господа снова стали на него смотреть. Он, кажется, опять всех удивил, и тогда Малер у него спрашивает:

— Но почему же вы так думаете, уважаемый Бен-цийон Зохар?

— Да потому что… Вам же говорили, богобоязненные, что он из Купчино, а там за три шекеля… ну что можно сделать в мегаполисе за три шекеля? Разве что пообедать один раз или заказать себе прекрасную, — тут он сделал паузу и вздохнул, — крутобёдрую белокурую гойку на одну ночь.

— Почтенный Бен-цийон Зохар, — тут же заинтересовался Рене бен Абидор. — Раз уж вы так хорошо знаете столичные цены на крутобёдрых гоек, может, скажете, а сколько же этот жадный гой захочет денег?

— Послушайте, почтенные, зачем гадать? — разумно рассуждал любитель плеваться, — Может, мы лучше спросим у этого гоя? — и он не стал откладывать дело в долгий ящик. И сам же поинтересовался: — Эй ты… сколько ты вообще хочешь?

А шиноби, глядя на всё это удивительное действо, меж тем стоял и недоумевал, ожидая продолжения и развязки этого, мягко говоря, странного события.

«Что это значит всё? И что им нужно всем? И с пор каких от истинных господ назначены простому человеку подарки без каких-либо процентов? Воистину великая загадка. Или ловушка где-то здесь укрылась. Не-ет, тут непросто всё, тут явно скрыто что-то. Тут скрыто то, чего не углядеть при взгляде первом, при поверхностном осмотре, — и ему сразу становится ясно, что деньги эти у почтенных людей брать он не должен. Нет, нет, нет… — В ловушку эту я не попадусь и откажусь, чего б ни посулили. Но это нужно так устроить, чтоб господа не сильно разозлились». И тогда юноша отвечает на заданный вопрос:

— Несказанно я рад, что вы, щедрейшие из щедрых, решили подарить мне эту массу денег. Вот только я принять их не могу. Как я уже сказал вам выше, мне деньги брать у вас запрещено контрактом, подарки также, ценные предметы, мне даже безделушки брать нельзя при должности моей высокой. Поэтому я говорю смиренно, что вы из щедрости неслыханной своей пусть даже мне предложите полсотни монет, что отчеканены искусно из серебра чистейшего, и то я не смогу принять богатство это из норм этических и строк сухих контракта, что мной собственноручно был подписан.

На несколько секунд над собеседниками висела пауза; почтенные, выслушав всё это, переваривали информацию, пока ребе Гидьён наконец не произнёс:

— Так, я не понял, что этот гой сказал? — при этом он стал глядеть на своих спутников, останавливая взгляд на каждом из них. — Что меньше пятидесяти шекелей он не возьмёт, что ли?

— Пятьдесят шекелей! — произнёс Рене бен Абидор и с уважением покачал своею шляпой. — А у этого гоя есть вкус к жизни.

— Ополоумела обезьяна! — с возмущением заметил «молодой» Малер.

— А что я вам говорил, почтенные? — стал рассуждать Бен-цийон Зохар. — В столице даже такой задрипанный и бездомный гой, как этот, будет просить солидных денег.

— Да катится он к азазелю! — воскликнул в негодовании обладатель самой роскошной бороды. — Богобоязненные, вы только поглядите на эту наглую свинью. Пятьдесят шекелей! И главное — за что? Я не понимаю, почтенные, за что?! Да уж лучше мы себе всё оставим, безрат Ашем (с Богом, волею Господа), чем отдавать этому нелепому и наглому существу!

Кстати, последний вопрос интересовал и самого посланника, но он уже понимал, что на этот вопрос он сегодня ответа не получит, так как представители делегации пришли в негодование, раздражение и какое-то радостное возбуждение после последних слов ребе Гидьёна.

— Пусть эта свинья катится к себе в своё Купчино! — восклицал обладатель не самой лучшей бороды Малер. — Видано ли дело, всякой свинье за красивые глаза выкладывать по пятьдесят серебряных.

— Да-да-да… — соглашался с ним Рене бен Абидор. — С чего это мы должны давать ему столько денег?

А любитель поплевать и говорит:

— Почтенные, пойдёмте-ка отсюда, нам нужно всё обсудить. А этот бродяга пусть грызёт свои кривые локти, когда останется ни с чем.

И господа, соглашаясь друг с другом и даже не попрощавшись с посланником, повернулись и пошли обратно по дорожке из песка, что-то при этом энергично обсуждая.

А когда юноша вернулся в коттедж, Муми и говорит ему, глядя в окно вслед уходящим праведным людям:

— Упёрлись, слава демократии, — а потом и спрашивает с опаской: — А чего они приходили-то?

И вот на этот вопрос Свиньин ответить не мог. На самом деле шиноби мог лишь догадываться и строить гипотезы насчёт цели визита почтенных господ, но знать наверняка… нет. И посему он сказал:

— Кто б это мне решился объяснить, тому б я был признателен безмерно.

Сам же он уселся в своё кресло и некоторое время сидел размышлял о случившемся визите; но никаких выводов делать не стал. Потом поднялся и пошёл в город обедать.

После путешествия за мёдом денег у него заметно поубавилось, и посему шиноби приходилось экономить и выбирать себе заведения попроще. А от цикория он отказался не только из экономии, а скорее из-за нежелания встретить в «Трёх селёдках» своего неприятного коллегу. Ему было достаточно вчерашнего рандеву с Дери-Чичётко в танцевальном клубе. Ратибор после той встречи ещё не пришёл в себя окончательно, так как не знал, как ему теперь контактировать с резидентом. Впрочем, вариант у него остался только один — дом Сурмия, но и это было непросто, так как «засветить» это жилище было нельзя ни в коем случае. В общем, этот… коллега… свалившийся нежданно-негаданно ему на голову, продолжал осложнять ему жизнь одним своим присутствием.

И, пообедав, молодой человек отправился на край города, в дом у болота, чтобы начать работу над своим проектом. И шёл он туда, соблюдая все предосторожности, стараясь сразу выявить наблюдение, чтобы немедленно оторваться от него в ближайшем проулке.

⠀⠀