Но Свиньин не торопился, он был из тех людей, которые не спешат принимать необдуманные решения; он сидел, скосив глаза на собеседника, и говорил тому:

— Мне кажется, что вы со мною решили слишком рано распрощаться. Я здесь ещё пока, и в полных силах, и вам, как вижу я, никто не угрожает. С тетрадями нам нужно разобраться, всё взвесить и решение принять, а уж потом и сами вы поймёте, что делать дальше вам — остаться в деле нашем или покинуть тихий городок.

— Ну, экспертное заключение я, конечно, вынесу… — соглашается Бенишу. И тут вдруг сообщает, — но то будет не совсем объективное решение. Ведь главной тетради мне так и не предоставили. И весь процесс я точно описать не смогу… Надеюсь, вы это понимаете?

— Понимаю, — кивает Ратибор. — Я к этому готов был сразу, и Моргенштерн меня о том предупредил.

А учёный тут ему и говорит:

— А я думаю, что четвертая тетрадь у Моргенштерна.

— Ах вот как? Это интересно. И для гипотезы такой, надеюсь, и основания у вас найдутся?

— Основания найдутся, а доказательств, конечно, нет, — отвечает ему Бенишу задумчиво почёсывая горло под бородой. — И я, и наш уважаемый проктолог считаем, что четвертая тетрадь у него есть. Но он нам её не хочет показывать. Если я дам заключение, что это серьёзная работа, он, как я уже вам говорил, не будет в нас во всех нуждаться. Вот и ждал я вас, посоветоваться хотел с вами. Может, пока не будем говорить ему, что тетради — это не фуфел? Я начну мямлить, что сам не могу понять, что нужно ещё подумать…

— Допустим, мы затянем время, — соглашается Свиньин, — но что с того иметь мы будем?

И тогда Бенишу, чуть помедлив, словно собираясь с мыслями, начинает говорить с жаром — сразу видно, он обдумывал всё, что собирался сказать, уже не раз:

— Я думаю, тетрадь… главная тетрадь… она у него там, в комнатах, куда он никого, кроме этой своей шалавы Розы, не пускает. Он ведь всегда запирает дверь в комнаты на ключ, нас держит в этой прихожей-столовой, — здесь учёный косится на дверь и переходит вообще на шёпот. — Этот подонок Левитан говорит, что там, в комнатах, у Фрица есть несгораемый шкаф. А я сам видел на груди у него ключ. Он носит его на верёвке, ключик тот непростой: небольшой, но сложный. Когда Моргенштерн сильно ужирается грибами, ему становится жарко, он расстёгивает ворот рубахи, и становится виден шнурок, на котором висит ключ, — тут он начинает говорить ещё тише: — Я уверен, главная тетрадь у него под замком, а эти три он дал нам только для анализа.

«Возможно, прав учёный многоумный. И что же в случае подобном он хочет предпринять? Что предложить желает? Хотя и так уже становится понятен бег мысли, что рождён его сознаньем».

И юноша не ошибся, так как Бенишу, после глубокого вздоха, продолжает:

— Я думаю, если мы завладеем тем ключом… ну, что с груди Моргенштерна… мы сможем получить всю эту технологию, — и он добавляет с придыханием: — Технологию получения сыворотки вечной молодости.

— А это будет именно она? — так же тихо интересуется Свиньин.

На этот вопрос Бенишу даже не отвечает, а лишь многозначительно кивает головой. Трижды кивает. То есть на этот счёт у него вопросов уже не осталось.

«Ну что ж, я это и хотел узнать, — размышляет юноша. — И это, вижу я, лишь первый шаг в извилистом пути неблизком».

А потом он и спрашивает у своего такого умного собеседника:

— А как же тем ключом нам овладеть? У вас, быть может, план уже сложился?

И тут учёный, только что шептавший слова с горящими глазами, сразу стушевался, стал мять ладошки и говорить вовсе без всякой уверенности:

— Ну, понимаете, я же учёный, а вот это всё… Я имею в виду, подобные вопросы… ну, про ключ… мне кажется, лучше решать вам. Вы же специалист… У вас там свои способы.

— Ну, способы у нас, допустим, есть, — соглашается молодой человек. — Но что при этом делать с Левитаном, как он на это поглядит? И, видно, строя эти планы, вы про его профессию забыли.

— Да что вы! — воскликнул Бенишу. — Он будет только рад, если кто-то… — тут учёный запинается, — ну, если ключи от комнат и несгораемых шкафов окажутся у нас в руках. Мы уже думали об этом! Так что… мне кажется, с Левитаном всё будет хорошо.

— Вы думали? — замечает юноша. — Позвольте же узнать, с кем вам пришлось обдумывать всё это?

Он внимательно смотрит на учёного, не сводит с того глаз, и под этим взглядом тот начинает мяться:

— Ну, в основном я один всё придумал.

— Но, видно, не совсем, — подсказывает ему Свиньин. И так как Бенишу продолжает мяться, юноша настаивает: — И кто же в размышленьях вам помог? Быть может, это наш инвестор щедрый, что к нам недавно присоединился?

И тогда учёный кивнул головой, не очень уверенно или даже нехотя: ну да, это мы с ним про это думали; и после он добавил:

— Он даже говорил, что мог бы выписать премию за это дело. Разумную премию.

— Ну разумеется, — понимает шиноби с некоторым скепсисом. Теперь общая диспозиция в коллективе ему приблизительно понятна. Но учёный не совсем правильно распознаёт его настроение и решает немного вразумить молодого человека. Капельку мотивировать его.

— Вы знаете… насчёт Моргенштерна… Это такая подлая свинья, такая свинья… — он даже морщится от отвращения. — И дело тут не в Гиммлере, что висит у него на стене, Гиммлер и вправду был незаурядной личностью и первоклассным организатором сложных социальных проектов. Дело в том, что он подонок и садист! Вы же видели, как он над всеми издевается… И я не про этого уродца… — Бенишу кивает на дверь, явно имея в виду Левитана. — Я говорю про нормальных людей. Он над ними тоже измывается зверски.

И тут шиноби заинтересовался:

— И над нормальными людьми он так же издевался?

— Ну конечно! — едва не кричит учёный, но тут же, спохватившись, смотрит на дверь и на секунду замолкает. — Моргенштерн — это же такая зловонная сущность… Просто лазазелев кусок хара (чёртов кусок фекалий)… уж извините, но не сдержался. Он постоянно приглашает эту фреху (шаболда, хабалка) к себе и поит её водками и ликёрами, и беспощадно приходует её в спальне, — и тут его глаза воспылали гневом. И он снова не сдержался. — Но я же всё слышу! Каждый стон этой осатанелой шармуты (прошмандовка, шалава). Нимфы в самом дурном смысле этого слова. А она стонет и стонет… Ахает, охает, повизгивает! Понимаете? А если ещё и Левитан присутствует в столовой, то он, слыша всё это, начинает подвывать от своей неразделённой любви. Плачет и проклинает её за распутство. Понимаете? Этот дебил проклинает шармуту за распутство! — учёный качает головой. — А потом она выходит к нам… Он её выводит, пьяную и счастливую… И при этом он не даёт ей одеться, вы понимаете? Она выходит в неглиже… кружева там всякие, комбинации короткие… и понимаете каково и мне, и Левитану при этом? Тот в неё влюблён, я уже давно в тюрьме… а там с женским обществом… сами понимаете. Когда она садится, знаете так — ногу на ногу, а ноги-то у неё голые, волосы распущены, грудь едва прикрыта тканью… И сидит, значит, пьёт отвар дурманящий, на нас с Левитаном глядит и улыбается… Господи, как она прекрасна. А этот подонок Моргенштерн заявляет нам: «У нас как в хреновом стриптизе — смотреть можно, трогать нельзя!». И смеётся потом. А ведь она ещё и встаёт, ходит… туда-сюда, туда-сюда… Поворачивается к нам спиной. О, вы же понимаете меня? Её эта рубашечка едва прикрывает её ягодицы. А женские ягодицы… это страшная сила. Непреодолимая. У меня же стенокардия начинается, давление, я уже не молод, я в тюрьме половину здоровья растерял, у меня круги перед глазами, тут ещё и Левитан воет не хуже пеликана на болоте. Я не мог сдержаться… А этот потом меня избил самым жесточайшим образом и ещё говорил после этого: «Учёный вроде, а придурок». Мол, я слов человеческих не понимаю. А я всё понимал, просто это было… — Бенишу хлопает себя ладонью по груди. — Это же невыносимо. Рука сама тянулась. Я не мог себя контролировать, а он всё это знал, он всё это спровоцировал для своего удовольствия. И главное, они с этой распутной женщиной продолжают всё это, им обоим это нравится, понимаете? — тут он перевёл дух, посмотрел в потолок, судя по всему, отгоняя от себя какие-то видения, а потом и подвёл итог своей убедительной речи: — В общем… вы окажете большую услугу — не только нам всем, но и всему местному обществу, а может быть, даже и всему человечеству… — он на секунду замолкает и находит нейтральное выражение: — Если заберёте у этого негодяя ключ.

⠀⠀

* ⠀ * ⠀ *

⠀⠀

Шиноби ничего не стал обещать сему многоумному мужу. А сказал лишь, что подумает. А тот в свою очередь сообщил, что по утрам Моргенштерн либо отходит от своих бесконечных пьянок, либо чем-то занят и что до обеда к себе не пускает; поэтому шиноби, чтобы не таскаться по кабачкам и не тратить деньги, решил вернуться к себе и поваляться на кровати, подумать над складывающейся ситуацией. Но подумать ему не дали: едва он скинул свой армяк, едва улёгся на кровать и стал несфокусированным взглядом обшаривать потолок с висящим на нём наблюдательным глазом, как Муми, проходившая мимо окна, вдруг вскрикнула:

— К вам идут!

И такой был у неё испуганно-удивлённый тон, что молодой человек не стал интересоваться у ассистентки: кто там идёт? А решил встать и сам взглянуть в окно. И взглянул. Да, это шли к нему. Четверо людей самого наипочтеннейшего вида неспешно, несмотря на дождик, направлялись к его резиденции по дорожке из песка. И одного из них юноша уже знал. То был талмид хахам (толкователь мудростей) ребе Рене бен Абидор мудрый, один из членов комиссии, что допускала юношу в подвалы поместья. Все остальные следовавшие к его дому господа были не менее бородаты и важны. Их шляпы, лапсердаки, полосатые талиты (молитвенные платки) с цицитами (кистями) ничем не отличались от одежды ребе бен Абидора, и уже по одежде юноша сразу понял, что направляется к нему делегация, очень даже официальная.

«Ну что? Лёд тронулся? Идут сказать мне, что ритуал уже готов и вскоре я буду приглашён на опусканье останков бренных в крепкую колоду и погружение их в освящённый мёд? Неужто наконец дождался я?!».

А тут Муми уже принесла ему его армяк и держала так, что юноше оставалось только вставить в рукава руки. А когда он надел его и опоясался кушаком, подала ему вакидзаси и сугэгасу. В общем, господам раввинам, с их неторопливостью, нужно было пройти ещё немало, а он уже вышел на крыльцо и ждал их при полном, что называется, параде, раздумывая, пойти ли вперед, к раввинам навстречу, или остаться возле дома. И всё-таки Ратибор решил дождаться их, чтобы они не подумали, что он вышел специально, так как не хочет пригласить их в своё жилище. А меж тем раввины, негромко переговариваясь, подошли к нему и не ответили на его поклон даже подмигиванием. И тогда Ратибор говорит этим почтенным людям, указывая на дверь:

— Прошу вас, господа, пройти ко мне в жилище, иначе от дождя промокнем мы.

Уважаемые люди стали переглядываться, а после смотреть на молодого человека с явным пренебрежением или даже презрением, а потом один, самый изящный телом из пришедших, и отвечает ему:

— Из-за тебя, грязного, нам и так пришлось очищать нашу столовую и проводить обряд капарот, потому что многие истинные люди не могли есть в помещении после того, как ты там сидел и жрал.

— Фу-у, — морщится самый, судя по ещё не поседевшей бороде, молодой из пришедших. — Некоторые приличные люди до сих пор не могут там есть. Их тошнит из-за того, что в нашей столовой до сих пор воняет тобою.

— Нам пришлось забить пять игуан, чтобы очистить столовую, — продолжает начавший эту тему. И он чуть картинно разводит руки. — А ты предлагаешь нам зайти к тебе в дом. Нам потом всем также придётся проходить обряд. Хватит уже того, что мы решились говорить с тобою, глупая ты… — тут он, видно, решил всё-таки выбрать более мягкое выражение: — Гой.

— Ну что ж, я буду рад и тут услышать вас, — Свиньин снова поклонился пришедшим.

И тогда заговорил самый важный из них, и был он грозен:

— Послушай-ка, ты, мы пришли сюда, чтобы выяснить, почему ты, негодяй, сегодня осмеливался поднимать голос на благородных людей? Кто вообще тебе, глупая обезьяна, позволил так непочтительно разговаривать с представителями истинного народа? Да ещё в нашем общем, так сказать, доме?

«Ну вот тебе и ритуал, ну вот тебе и здрасьте!», — Свиньин был не готов к такому повороту событий. И ему потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, но пришедшие дали ему эти секунды.

— Почтеннейшие господа, хотел бы вам заметить, что я в своих речах не перешёл границ, а требовал лишь уваженья, которое должны секретари посланникам выказывать, вообще-то. Напомню вам, сюда явился я не прихотью своей, а повеленьем. Я домом Гурвицев доверьем обличён, я истый проводник их воли, блюститель их насущных интересов. И все те оскорбленья, что сыпали в меня секретари, летели в адрес знатного семейства.

⠀⠀