Свиньин не собирался тянуть или миндальничать. Он, стоя у дверей, подождал, пока все секретари войдут, и уже хотел пройти за ними, но тот хлипкий молодой человек, что заходил последним, вдруг решил захлопнуть за собой дверь перед носом посланника. Вот только теперь, с учётом настроения шиноби, тому было вообще не до политесов. И он не позволил захлопнуть дверь перед своим носом, а, взявшись за ручку двери и приложив силу, потянул или, вернее сказать, дёрнул её на себя. И дёрнул так, что худощавый секретарь вылетел к нему в коридор, едва не потеряв свой штраймл.

— Да ты что творишь, гой?! Офигел совсем? — заверещал он, да так, что все остальные секретари обернулись на дверь. А все пытмарки-уборщики перестали мыть коридор.

Но юноша, не теряя самообладания, и говорит секретарю, поправляющему свой головной меховой убор, причём говорит это громко, едва ли не кричит, и при этом весьма выразительно:

— Вчера предложено мне было явиться поутру, и я явился. Один из вас мне обещал вчера, что утром сообщит мне время, когда я встретиться смогу с домоуправом. Я знать хочу, когда назначат час!

Это его поведение ошеломило секретарей, и они стояли в нерешительности и переглядывались, а Ратибор, воспользовавшись их заминкой, вошёл в приёмную и, найдя вчерашнего секретаря, подошёл к нему весьма близко и, заглядывая в его лицо, поинтересовался:

— Так вы мне сообщите время иль снова ждать предложите до завтра?

— Чего ты орёшь-то? Откуда я знаю?! — воскликнул тот немного озадаченно. — Я сам не знаю… Болеет домоуправ, и мне не сказали, когда выздоровеет, — и он, приходя в себя от первого удивления, продолжил: — Орёт ещё такой, обнаглел уже, гой хренов.

На что юноша ему и говорит, вернее, едва не кричит ему в лицо:

— Мне надоели ваши оскорбления! Вы всё ещё никак не уясните, что я здесь представляю славный род и что моё долготерпенье — не признак слабости, а признак доброй воли, которую вы топчете со смехом. Я хамство ваше долго покрывал, но вот теперь уже терпеть не стану; сегодня же я сообщу начальству, что вопиющее терплю пренебреженье, ничем не спровоцировав его. Вам ясно, что теперь в ответе вы за каждую насмешку надо мною?

— Да не знаю я, когда появится Бляхер, — восклицал опять растерянный секретарь, на этот раз уже без какой-либо наглости, а скорее с обидой.

Возможно, это и было нужно Свиньину, и он деловито продолжил, чуть понижая тон:

— Раз нет домоуправа, я хотел бы увидеть тех, кто мне его заменит, кто будет компетентен в этом деле, кто будет в этом деле пол-но-мо-чен! Я знать хочу, когда уже случится акт передачи тела, за которым семейство Гурвицев меня сюда прислало. Мне отговорки слышать на-до-е-ло! Терпеть затяжек больше я не стану. И требую конкретного ответа: мне назовите дату ритуала, когда в бальзам уже погрузят тело, которое потом передадут мне. Коль вы не назовёте мне конкретной даты, я Гурвицам немедля сообщу, что тело мне отдать вы не хотите и что бессмысленно моё здесь пребыванье. Я изложил доступно, я надеюсь?

— Не знаю я дат!.. — восклицал секретарь всё ещё обиженно, — Откуда я могу их знать? Я просто первый секретарь управдома, я сообщу в Верховный раввинат, что ты тут устраиваешь… — тут он передумал говорить очередную грубость и закончил: — …что ты настаиваешь на датах.

— В Верховный раввинат? Хорошая идея, — Ратибор сразу стал мягче, — того я жду с великою надеждой. Возможно, мудрецы решат проблему эту. Я в случае таком прощаюсь с вами, но завтра поутру приду сюда и буду услышать рад какую-либо новость, которая подвинет дело с места.

После он поклонился и вышел. Все секретари как один провожали его взглядами, полными ненависти, но вот только никто на этот раз не хихикал ему в спину и вообще, пока он не покинул приёмную, не издал ни звука.

«Притихли идиоты злые, и хорошо, теперь пусть разговор наш начальству своему передадут! Пусть те уже поймут, что дело нужно сделать, пусть наконец принять решатся то, давно уже что стало неизбежным».

Он вышел на улицу, и ему стало немного легче; теперь и мысли о нежданно приехавшем старшем коллеге уже не были так неприятны. И шиноби покинул поместье и быстрым шагом направился в одну забегаловку, где позавтракал шавермой с жирной барсулениной и чаем. Завтрак был питательный и вкусный. И его настроение улучшилось ещё немного. Конечно, молодому человеку хотелось быстрее встретиться с резидентом, но днём этого сделать было никак нельзя, нужно было ждать темноты, тем более что к нему опять было приставлено наблюдение, и сегодня за ним следила усердная женщина, которую он легко узнавал на улице по заметной величины заду, хотя та всё время меняла облик.

В общем, у него было время, чтобы заскочить домой к Люциферу Левитану, хотя он сам был ему не очень нужен. Сейчас юноша хотел потолковать с учёным, чтобы, как говорится, из первых уст, в приватной обстановке выяснить, что тот думает о тетрадях в частности и о дальнейших перспективах дела вообще. И вот, меньше чем через полчаса, шиноби стоял у дома доносчика и стучал в дверь. Как это ни странно, ему открыли почти сразу, и открыл дверь сам Левитан.

— А, синоби, вы?

— Я вижу, вы не на работе? — удивился юноша.

— Да неохота что-то… устал… — отвечал ему Лютик и морщился; он был трезв, небрит и в плохом настроении, — никуда эта работа на хрен не денется, всё равно её всю не переделать, дураков и болтунов всех не вывести, как инквизиция ни старайся, так что пойду попозже сегодня. А вы чего ко мне?

— А я хотел с Бенишу поболтать. Надеюсь, я его застал, он дома?

— У себя, Моргенштерн всё равно до обеда его к себе не пускает. Эта сволочь дрыхнет, — отвечал юноше доносчик.

«И то не удивительно, раз ночью к нему телеги тайные приходят. Он до утра телеги принимает и отсыпается потом аж до полудня».

— Пойдёмте к нему, — говорит Левитан и приглашает юношу пройти. Они подошли к лестнице, рядом с которой красовалось одноногое чучело известного когда-то певца, и тут из-за двери на втором этаже раздался грохот. Левитан остановился и крикнул немного устало:

— Мама, ну что там у вас опять?

Но ответа не последовало. Левитан отошёл от лестницы и подошёл к двери. Он постучал: — Мамаша! — потом хмыкнул почему-то удовлетворённо. И когда юноша поднялся вслед за доносчиком, он услышал негромкое:

— Репрессии… Репрессии… Репрессии… Ку-ку-ру-за-а… — это говорила, чуть растягивая слова, мама Левитана.

— Мама, прекратите это! Мы его потом не выгоним, придётся приглашать раввина для ритуала, а это стоит денег… больших денег. Мама, вы слышите меня?

— Репрессии… Двадцатый съезд… Культ, культ, культ… — доносится из-за двери монотонное.

— Что происходит там? — интересуется Свиньин.

— А происходит там деменция у моей мамаши, эта старуха опять вызывает дух Хрущёва, — морщится Левитан. Он вздыхает.

— Хрущёва? — удивляется Ратибор. — Но зачем он ей?

— Да он один, кого она может вызвать, никто из нормальных к ней не является, понимают, с кем имеют дело, а этот шалопут и сам такой же, как и она, вот и приходит, таскается потом по дому. Пугает меня… — и когда Левитан, взглянув на юношу, понял, что тот не очень-то в это всё верит, продолжил: — Она всё хочет узнать у Хрущёва, когда я её убивать буду, — взгляд Ратибора красноречив: «Убивать?». И Лютик поясняет: — Ну, чтобы домом завладеть.

И тут вдруг за дверью слышатся лёгкие шаги, потом дверь отворяется, но только на ту ширину, что позволяет дверная цепочка, и в проёме появляется маленькое лицо старушки; и она говорит серьёзно, обращаясь как раз к Свиньину:

— Когда мой муж сказал, что завещает мне замороженную сперму, я поняла, что денег уже больше не будет. И что этот дом — это мой последний и единственный актив.

Тут Левитан указал на неё рукой: ну, что я вам говорил? А женщина продолжила:

— И с тех пор я веду бой не на жизнь, а на смерть с этим вот негодяем. И каждый день мне даётся немалой кровью.

— Мама! — воскликнул доносчик. — Вы своим слабоумием сейчас позорите перед приличными людьми не только себя, но и меня. И меня, мама…

— С каких это пор у тебя, Марик, гои стали приличными людьми? — резонно заметила его мамаша и прежде, чем он успел что-то ответить, захлопнула дверь. И уже оттуда сообщила: — А этому приятелю своему, убийце, скажи, что деньги за комнату уже закончились, пусть продлевает, иначе я его сефарда выселю под дождь.

— Ну, что я вам говорил? — произнёс Левитан и стал подниматься вверх по лестнице. — Киньте ей монетку под дверь, иначе она и вправду араба выселит.

Вообще-то деньги у шиноби потихонечку заканчивались, но он нашёл четвертак и поступил с ним так, как было предложено: прошу вас, мадам.

Рафаэль Бенишу встретил их с видом человека, которого застали врасплох. Борода всклокочена, глаза бегают… Он спешно застилает постель.

— Что с вами, друг мой? С вами всё в порядке? — поинтересовался юноша. — Быть может, мы не вовремя зашли?

— Да это… да нет… всё нормально, просто неожиданно всё… — мямлит Бенишу и предлагает гостям сесть.

— Я только что продлил аренду, — продолжает юноша, усаживаясь на край кровати.

— Да? Прекрасно, прекрасно, спасибо вам — отвечает учёный, присаживаясь на подоконник. Видно, весть о том, что Свиньин продлил аренду, его немного успокаивала. Но молодой человек решает, что лучше ему говорить с учёным с глазу на глаз, так тому будет легче. И тогда юноша обращается к Левитану:

— Вас, Люцифер, я попросил бы нас оставить.

— Меня? — удивляется Левитан. И говорит: — Убийца, да я же за вас, я же молчок, я же могила. Никому ни слова! Зуб даю!

Бенишу только качает головой по этому поводу: ну пипец, вот балабол! А юноша доносчику и напоминает:

— А как тогда о нашем деле узнал инвестор Левинсон? А как о том узнал Дери-Чичётко?

— Ой, ну ладно вам, — Левитан машет рукой, но так как и шиноби, и учёный выжидательно глядят на него, он нехотя движется к выходу и закрывает за собой дверь. И когда Бенишу хотел начать говорить, Свиньин молча показал ему сначала: молчите, а потом указал на дверь. И тогда учёный тихонечко, на цыпочках, подходит к двери и… резко распахивает её… Конечно же, за дверью находится Лютик-Марик в неестественной позе. И после секундной паузы он заявляет:

— Я просто уронил тут… что-то… Ухожу уже.

Бенишу молча закрывает дверь, подходит к кровати, присаживается рядом с молодым человеком, и уже тогда тот тихо спрашивает у него:

— Ну, как у нас дела? Мне Моргенштерн сказал, что наше дело движется к развязке.

— Движется, движется, — соглашается Бенишу и вдруг говорит: — Уже в общем-то и развязалось, — и в ответ на непонимающий взгляд молодого человека он поясняет: — Я всё уже закончил, но только не говорил Моргенштерну, хотел вас сначала дождаться.

— Решенье это мудрое, согласен, — кивает юноша, но его теперь интересует другое. — Теперь я жду решение эксперта, в тетрадях тех есть смысл и перспектива?

— Есть, есть, — отвечает учёный. — И смысл, и перспектива, всё есть. Это не фуфел, это точное описание сложного технологического процесса. Всё это написано человеком, несомненно, знающим. Понимающим тему, — и тут он делает паузу. — И, кажется, наш дорогой Фриц об этом догадывается.

— Мне любопытно, что вас натолкнуло на мысль подобную? Вы можете ответить? — спрашивает Свиньин.

— Да уж могу… — говорит Рафаэль. — Ну хотя бы то, что он последние два дня не позволяет мне забирать мои записи, мои конспекты, что я сделал, пока работал над тетрадями.

— Ах вот как?! — удивляется шиноби. Да, это серьёзная причина думать, что Фридрих Моисеевич начал понимать ценность своих тетрадей. — И что же он сказал? Как объяснил вам этот свой поступок?

— Как объяснил? — Бенишу усмехнулся. — Да как эта сволочь вообще что-то объясняет? — спрашивает учёный и тут же сам отвечает на свой вопрос: — А никак. Так и говорит: записочки свои оставил тут и пошёл на воздух без них. Я ему говорю: послушайте, я с ними ещё и утром работаю. А он: ничего, утром отдохнёшь, а работать сюда приходи. Так и не позволил мне взять записи, подонок. Это, скажу я вам, — звоночек.

— Звоночек? — переспросил юноша, ещё не понимая, куда клонит Бенишу. — Что это за звонок, прошу вас, поясните.

— Да как же! Это же всё прямо на виду, — удивляется учёный такой непонятливости своего собеседника. — Мы ему провели бесплатную экспертизу, а он теперь пригласил инвестора… — тут Рафаэль склоняется к шиноби и говорит проникновенно: — Теперь вы и я ему больше не нужны. Теперь ему и так понятно, что тетради не фуфел, не подделка… И это он инвестору почти доказал. Тот теперь каждый день к нему приходит, да ещё и тратится, обеды для всех заказывает. Этот проктолог уже думает, что дело верное.

Юноша молчал. В самом деле, над словами учёного нужно было задуматься. Запросто могло оказаться, что Бенишу прав. И появившийся инвестор, и запрет на вынос конспектов из дома только подтверждали это предположение. А учёный тут и добавляет:

— Он сказал — пару дней назад, когда вы ещё не вернулись, — напился опять и говорит, обнимая проктолога: хорошая у нас компания собралась, а больше нам никто и не нужен. И засмеялся ещё. А я тогда подумал: вот вдруг Моргенштерн от вас избавится как-нибудь, а уж от меня-то… — он машет рукой, — меня опять на нары отправит. Доносчик-то у Моргенштерна, считай, свой, ручной, — Бенишу кивает головой на дверь комнаты, — ему только донос чиркнуть — и я снова в тюрьме. Знаете, господин посланник, может, мне лучше сбежать? Сегодня. Ночью. Я ведь вам всю работу сделал, как обещал.

⠀⠀