И тут вдруг Моргенштерн выпрямился, повёл плечами, стал серьёзен; он на глазах преобразился и… протрезвел. Он выглядел теперь кристально трезвым и сразу начал шептать юноше хоть и дыша перегаром, но очень членораздельно:

— Вам, кажется, не понравился наш доктор? Да?

— Понравился или нет? Что за вопрос, однако? Ведь в деле правильном нет места предрассудкам, и скрытым антипатиям нет места. Коль нужен человек, то пусть он будет. Но пусть докажет надобность свою, — отвечал шиноби, удивляясь внезапной трезвости собеседника. — Я просто не пойму, зачем нам доктор, ведь нам пока ещё не всё понятно, что в тех тетрадях мудрого укрыто.

И тут Моргенштерн ему и говорит, продолжая поражать своей трезвостью:

— Послушайте меня, молодой человек. Вы в нашем городе человек новый, да и на этом свете тоже… Но вы мне нравитесь… И поэтому я вам сейчас, прямо здесь, открою одну из главных тайн, одну из главных заповедей богоизбранного народа, а звучит она так: не нужно забивать инвестора до тех пор, пока он не превратился в акционера. Сначала, как говорят кибуцкеры, дайте игуане снести яйцо, а уже потом кидайте её в суп.

И тут до юноши стал доходить этот простой смысл, и он решил подыграть немного — вдруг что-то удастся разыграть; и он говорит многозначно и задумчиво, если не сказать мрачно:

— Не знаю даже, нужен ли он нам. К тому же про секреты наши слышал, — при этом юноша мимолётно коснулся рукояти своего вакидзаси. И вот этот его жест не ускользнул от трезвых глаз Фрица. И тот с жаром продолжил убеждать Свиньина:

— Друг мой, в этом городе двадцать тысяч всяких разных более или менее богоизбранных людей, и каждый из них, поверьте, каждый, просыпаясь и завтракая дорогими осьминогами или самыми постными мидиями, думает: кого бы сегодня немножечко поднагреть? Самую малость, как раз чтобы хватило на пожрать до конца жизни. Понимаете, каждый! А лохов-гоев на всех благородных давно уже не хватает. Поэтому одни истинные люди не брезгуют вонзить зубки в мякоть других истинных людей. Тут уже, как завещали наши боги, каждый за себя. И я давненько уже ищу, где бы хапнуть деньжат, и вот он, наконец, случай выдался. Этот напыщенный шмок с его деньгами, связями и тупорылыми шутками про геморрой вам не нравится, и я вас понимаю, мне он тоже противен, но давайте не будем торопиться. Что там нашёл ваш араб-рецидивист в этих тетрадях, хрен его маму знает. Мы всё равно его проверить не можем. Но мы с вами разумные люди и, как говорится, нам и журавль в небе нужен, и синицу мы отпускать не собираемся. Так что пусть эта синица как следует вложится в наше с вами дело, да… пусть вложится. И тогда уже… — тут Моргенштерн указывает взглядом вниз, как раз на рукоять холодного оружия, торчащую из-за пояса шиноби. И юноша, всё поняв и продолжая ему подыгрывать, произносит:

— Возможно, правы вы… Однако… — тут шиноби делает паузу, — нам нужно уточнить нюанс последний.

И Моргенштерн, в свою очередь, сразу понимает его:

— Ваша — треть. Всё будет по-честному. А пока не торопитесь, я выясню, сколько у него денег и сколько из него можно будет выжать. А вы пока будьте с ним корректны и вежливы, я же проведу дознание, и потом делаем ему… Как говорят специалисты-смежники, каталы из трактиров: схватил лоха — вытряхай потроха.

— Ну хорошо, давайте поглядим, что принесёт нам жирная синица, — соглашается юноша.

После чего Фридрих Моисеевич Моргенштерн, человек без определённой профессии, протягивает руку шиноби. И тот её молча пожимает.

— Что вы там так долго? — говорит ему Бенишу, когда шиноби вышел из дома к благородным господам, которые его ещё ждали в темноте спустившегося вечера. — Тут у Моргенштерна жуть как страшно даже днём. А уж теперь…

— О чём вы говорили с этим певцом? — интересуется доктор, забравшись в свою коляску.

— Мы говорили с ним о модной процедуре, той самой, что советовали вы, — отвечает Левинсону Ратибор. — Фриц убеждал меня, что это нужно сделать, что для карьеры молодого человека нет ничего полезнее, чем анус, отбеленный умелою рукою.

— Да-да-да… — энергично поддержал эту мысль доктор. — Моргенштерн абсолютно прав, хотя и пьяница. Ну, а вы что ему на этот счёт ответили?

— Я обещал ему всё то же, что и вам. Сказал, что всё обдумаю неспешно.

— Ну думайте, думайте, — говорит Левинсон и тут же добавляет: — Бенишу, залезайте, я могу вас подвезти. Чего вам грязь месить по ночам?

— Да? — учёный как будто ждал этого. Он тут же прыгает в коляску к проктологу. — Отлично, удачи вам, господа!

— Всего хорошего вам, — также прощается доктор. — До завтра, господин посланник. До завтра, Марик.

И коляска уезжает. А Левитан смачно плюёт ей вслед и посылает ещё и вербальное послание:

— Паскуда!

— Кто именно? И в чём его вина? — интересуется Свиньин, но так, без особого интереса, скорее из вежливости и чтобы дать собеседнику всё объяснить.

— Да этот Левинсон… — поясняет доносчик. И он даже кричит вдогонку коляске, хотя и не очень громко: — Свинья, собака, куш мир ин тохес (поцелуй меня в зад)! — и после продолжает пояснения: — Никогда меня в коляску не приглашает, только этого тупого араба Бенишу забирает, а я всегда тащусь пешком по этим окрестным ужасам.

Да, место тут неприятное. Мало на каком доме горят фонари. Улица почти черна, и отходить от дома Фрица, над входной дверью которого горит свет, конечно, не хочется. Но совсем не темнота и не близкие к улице хляби волнуют юношу, его интересует другое:

— Так, значит, доктор и учёный отсюда вместе уезжают? Как часто это происходит? Куда учёного отвозит Левинсон?

— Ну, куда отвозит? Ну конечно же, ко мне домой… Поэтому я злюсь особенно, мне же с ними по пути, а они меня не берут! — отвечает ему доносчик.

— Как часто это происходит? — повторяет шиноби.

— Да всё время, как я его сюда привёл, — Левитан на секунду задумывается. — Три дня уже… Проктолог к этому скоту Фрицу уже третий день приезжает.

— Понятно, — произносит Ратибор и смотрит на небо. А там ни звёздочки. Они закрыты тучами. Чернота — ночь. Юноша устал, но у него ещё есть дела, и он продолжает: — Что ж, пора уже, пойдёмте. Мне на рассвете надобно подняться.

И они пошли, и, чтобы не терять времени, Свиньин интересуется:

— И как, по-вашему, дела у нас идут? Как продвигается работа у Бенишу? Сегодня мне так и не довелось с ним обсудить научные вопросы.

— Не знаю, вроде что-то делает, — отвечает Левитан. — Сидит там, корпит, что-то карябает на своих листочках. А Моргенштерн его тиранит.

— Тиранит? Но зачем и как? — удивляется Свиньин.

— Зачем? — в голосе доносчика слышится возмущение. — Да кто же этого козлолося знает, зачем он людей мучает! Это же Моргенштерн! Конченая сволочь! Садист! Арс! Гитлер! Он всех мучает, потому что это ему нравится. Вот зачем! А мучает он Бенишу так: он просто эту гадину выпускает к нам из спальни.

— Какую гадину? — тут юноша удивляется ещё больше. — Прошу вас, расскажите!

— Да эту… Розалию, — в словах Лютика Левинсона Свиньин слышит и обиду, и тоску… а может, даже и ненависть, так как выражений доносчик не выбирает. — Прошмандовку! Зона бат зона (шлюха дочь шлюхи)! Она у него теперь всё время торчит. Он её деликатесами кормит и винами поит допьяна. А она и рада, потаскуха. Это они всё… чтобы меня морально уничтожать… — объясняет Левитан, тяжело дыша, и тут же просит: — Господин убийца, а не могли бы вы идти потише, а то я за вами уже почти бегу… Не хочу тут в темноте отстать, а вы так идёте, что у меня уже сердце выскакивает…

Но у шиноби на сегодняшний день, вернее вечер, ещё были дела, и он не снижал темпа ходьбы, но и не переставал интересоваться.

— Ну, с вами всё понятно, — говорит юноша. — Но Бенишу… Как Моргенштерн учёного тиранит?

— Да говорю же, при помощи этой развратной бабы; она у него в спальне… они там кувыркаются… — после этой фразы Люцифер застонал. — О-о-хо-хо… А потом она ещё выходит к нам в неглиже… полуголая… вся такая в кружевах… то в белых, то в чёрных… Тварь! Ноги голые, руки голые, зад… почти голый… Ну тварь же! И грудь вываливается… из кружев… то туда, то сюда…Ну, вы же видели, какая у неё грудь… А ляжки какие! О! И всё это на виду у нас. А она ещё, прошмандовка, садится за стол к нам, улыбается… Наглая такая… — Свиньин едва ли не слышал, как клокочет огонь в горящем сердце доносчика, а тот, хоть и задыхался от быстрой ходьбы, но продолжал: — А Моргенштерн… ну, он же скот, просто скот… ей вина наливает, вкусности разные даёт и лапает её за всё… понимаете, за всё… при нас с Бенишу. А она, такая, ещё и смеётся… Счастливая, падлюка. И на нас зыркает ехидно, когда это животное Моргенштерн её целует куда-нибудь в шею. Ну, ясно дело, у Бенишу от этого всего волосы на всём его арабском теле поднимаются дыбом. Он начинает реветь, как козлолось во время гона. Отворачиваться, глаза бумагами закрывать, особенно когда Розалия к нему задом становилась. А она не просто становилась, она ещё и пританцовывала… А зад у неё колышется… У-у… А позавчера Бенишу не выдержал, и когда она проходила мимо него… он её за лобок и прихватил… Так, самую малость, буквально двумя пальцами… А та вроде и не против была — хихикать стала. Хи-хи-хи такая… Чего это вы меня лапаете, господин учёный? А вот Моргенштерн хихикать не стал. Садист вонючий! Нахлестал несчастному арабу под дых, — тут доносчик всхлипнул. — А я знаю, как он бьёт, — как козлолось копытом, он же здоровый, сволочь, невероятно. И Бенишу полежать на полу пришлось. Да, полежал под столом… пока не отдышался. Потрогал, значит, эту шлюху за самое ценное. И вот тебе результат.

«Высокие, высокие отношения!».

— А я его… — продолжал Лютик, но шиноби вдруг остановился и дёрнул его за рукав… — Чего? — удивился, а может, и перепугался доносчик.

— Тихо! — прошептал юноша, а после и вовсе взял Левитана под локоть и поволок в непроглядную темноту, к кривому забору, а там потянул его вниз: присядь!

— Чего вы? Чего? — Левитан не понимал, что происходит, и уже не стеснялся бояться.

— Молчите — и дышите тихо! — отвечал ему шиноби.

И его попутчик так постарался и делать. И уже через минуту юноша услыхал из темноты скрип тележного колеса. А потом и чавкающие звуки: копыта по грязи.

Да, это была телега. Но фонаря на ней не было. Как она только шла по темноте? Ну, допустим, козлолоси немного видят в ночи. Куда она шла? Тут даже и гадать не нужно было. Там, уже далеко, в конце улицы горел фонарь. Отсюда, из темноты, он казался ярким, и освещал этот фонарь дом… ну конечно же, Моргенштерна. Телега проходила от них буквально в шести метрах, но что в ней было, юноша рассмотреть не мог. А рядом с нею шествовал возница. Нет, не ехал на телеге, а именно шёл. И его тоже молодой человек рассмотреть не мог. Но он мог услышать, как тот насвистывает какую-то песенку…

«Один, в кромешной тьме, свистит себе мотивчик. Да, хладнокровия ему не занимать!».

Телега проследовала мимо них, и тогда Левитан наконец и спросил у юноши:

— Кто это был?

— Да кабы это знать! — отвечал Свиньин и… немножко кривил душою, так как теперь у него вдруг появилась одна интересная мысль. Но озвучивать её шиноби не стал, а лишь сказал своему спутнику: — Ну ладно, далеко теперь телега, и нам свой путь уже пора продолжить.

А Левитан, вставая во весь рост и глядя в сторону уходящей телеги, тут ему и говорит:

— К козлолосю к нашему поехали. Не иначе, — несомненно, он имел в виду Фрица Моргенштерна. — Не первый раз уже вижу такое.

— И что в телеге той? И кто ей управляет? — сразу заинтересовался молодой человек. Он хотел бы найти подтверждения своим догадкам. Но Лютик сразу как отрезал:

— Даже знать про всё это не хочу!

Вообще-то то были странные слова для его-то профессии, но юноша не стал делать ему замечание на этот счёт.

Ну и когда они продолжили путь, шиноби продолжил расспросы:

— Так, значит, Моргенштерн учёного тиранил?

— Ну да… — сразу отозвался доносчик. — Это же такая сволочь, он без тиранства не может. Он хорошо, мне кажется, только к вам относится, но это потому, что боится вас.

— Вам кажется, боится он меня? — переспрашивает Свиньин.

— Ну а то… Опасается, конечно. Вас же убивать нельзя, вы посланник… Попробуй вас только тронь… Международные отношения, и всё такое… А вот вы-то запросто можете ножом пырнуть. Вам всё равно за это ничего не будет, — поясняет Люцифер-Маркус Левитан. — Хорошо всё-таки быть дипломатом, — и он продолжает: — Да и араб вас боится… Ага, побаивается.

— Бенишу тоже? — удивляется Ратибор. Он считал, что учёный не должен его бояться, а наоборот, должен быть ему благодарен. Да и радость сегодня при встрече Рафаэль проявлял весьма натурально.

— Конечно, боится, — сообщает ему доносчик. — Он так рад был, что вы куда-то уехали, всё спрашивал, опасные ли места вокруг Кобринского, всё надеялся, что вы не вернётесь. Это и козлолось-Моргенштерн заметил, а ещё он мне сказал, что Бенишу специально затягивает свои изыскания.

Всё это было так неожиданно для юного шиноби, и он восклицает негромко:

— С чего бы вдруг?

— Да он думает, что вы его обратно на нары отправите, когда он закончит, — поясняет Лютик. — Ага… Ему Моргенштерн об этом говорит. Так и говорит: как только, говорит, всё будет понятно с тетрадями, тебя, араб, убийца, ну то есть вы… говорит, что вы Бенишу отправите к куму, дальше чалиться, чтобы не делиться с ним. Говорит ему: скрипач не нужен, что он только лишнее топливо жрёт, и при этом ржёт, гад. А араб пото́м обливается по́том… Сидит сознание теряет. А Фрицу весело… Ну, конченый же садист, сволочь поганая.

Тут шиноби начинает понимать, что ему непременно нужно поговорить с учёным. И сворачивает к дому Лютика, хотя сначала ему нужно было в центр города.

— Вы ко мне? — радуется тот.

— Нам по пути почти, я провожу вас.

Но когда они добираются до дома Левитана, тот, так и болтавший всю дорогу, сообщает молодому человеку:

— О, араб спит уже. Думал, он мне дверь откроет. Придётся опять через окно лезть. Мамаша точно мне открывать не будет.

Бенишу спал. И, чуть подумав, Свиньин решил его не будить, а встретиться с ним завтра.

⠀⠀