Свиньин даже не успевает оглядеться; едва его выпустил из объятий Моргенштерн и он едва успел увидеть за столом какого-то важного господина, как к нему подбежал Бенишу. Обнимать молодого человека он постеснялся, хотя, судя по всему, и хотел, поэтому он схватил его руку и стал трясти.
— Здравствуйте, друг мой… Здравствуйте, — и тут он добавил шёпотом: — единственный человек, которого я по-настоящему рад здесь видеть.
— И я вас видеть рад, любезный Габриэль! — отвечал шиноби, крепко пожимая руку учёного. А тот, кажется, немного поправился, стал лучше выглядеть после тюрьмы. И тогда юноша говорит ему: — А вы, мне кажется… поправились как будто?
— Да, да, — радостно сообщает Бенишу. — Это всё благодаря нашему доктору. Он такие сытные, такие роскошные обеды нам привозит, — тут Габриэль кланяется господину за столом. — Да и постель у меня удобная, так хорошо спать на ней… Боже, это так хорошо, когда есть тюфяк под позвоночником.
— Те, кто не спал на влажных твёрдых нарах, нас с вами не поймут, мой дорогой товарищ, — тихо замечает юноша.
— Точно, точно, — радостно соглашается учёный. Он всё ещё не выпускает руку Свиньина. Держит её, трясёт, а сам улыбается, улыбается…
И тогда Моргенштерн говорит ему со смехом:
— Бенишу! Да отпусти ты уже посланника, вцепился, точно блютигель (пиявка). Дай мне уже познакомить людей.
Он буквально вырывает шиноби из руки учёного и подводит к столу:
— Ну вот, доктор, это и есть наш знаменитый убийца, убийца и посланник мерзких Гурвицев при дворе нашей Богом любимой матушки. А фамилия его, — тут Фридрих Моисеевич не сдержался и хихикнул, — фамилия его — это что-то с чем-то… Она у него… их ентшульдиге михь (я извиняюсь)… Свиньин! — после чего он разразился смехом. — Ха-ха-ха-ха-ха… — судя по всему, ему было очень смешно… — Ха-ха-ха…
Когда он обнимал юношу в дверях, тот не почувствовал запаха спиртного, и посему Ратибор решил: «Это его веселье от каких-то грибов». Правда, какие именно грибы употреблял сегодня обладатель умных тетрадей, молодой человек определить пока не мог.
А доктор тем временем, видя, как все рады молодому человеку с такой забавной фамилией, тоже улыбался Свиньину, когда ему его представляли, а потом Моргенштерн представил его:
— А это наш знаменитый Левинсон, личный врач само́й нашей любимой мамочки Эндельман. Как говаривали в старину, лейб-медик Её Самости.
И Левинсон в знак согласия подтвердил это кивком небольшой шляпы, которая, кстати, выглядела как головной убор человека не очень религиозного. Вообще врачи часто чурались излишней религиозности, чтобы в глазах своих пациентов иметь вид более научный, чем ортодоксальный. Тем не менее он не носил галстука и носил пейсы, скорее всего, чтобы сходить за своего человека во дворце мамаши. И вот что удивило юношу в его облике, так это возраст… То ли врач на удивление хорошо сохранился, то ли ему доставалось от щедрот правительницы питательное и вкусное средство от старости. Да, он был молод и выглядел лет на тридцать пять или тридцать семь… И вот, когда его уже познакомили со Свиньиным, в это время Левитан как раз закрыл за собой входную дверь. И тогда Левинсон обращается к доносчику:
— Марик?
— Чего? — тот насторожился и остановился у входа.
— У тебя серое лицо… Я сразу вспомнил про твой геморрой, как он поживает? — но Левитан не успел даже рта раскрыть, как доктор продолжил. — Впрочем, вопросы тут не нужны, по твоему лицу понятно, что у твоего геморроя всё отлично.
Да, как выяснилось, это была шутка. Шутка про геморрой. И Ратибору она не показалась смешной, но, чтобы как-то повеселить шутника, он улыбнулся. А вот Моргенштерн стал закатываться со смеху:
— Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха… По лицу видно. Я сейчас умру… По лицу… Ха-ха-ха…
А за ним стал несмело подсмеиваться и Бенишу. Сам доктор расцветал в этом хохоте и улыбках. Только Левитан был мрачен, он протянул ладонь к Левинсону и вопрошал с обидой:
— Ну зачем вы, доктор? Это же врачебная тайна!
— Ой, не могу… Ха-ха-ха… — трясся Фридрих Моисеевич, — его геморрой — это тайна… Ха-ха-ха-ха… Великий секрет… Ой, идиотина, он меня прикончит когда-нибудь своей тупостью. Ха-ха-ха…
Свиньин, всё ещё улыбаясь, поглядывал на присутствующих и больше всех, естественно, на Моргенштерна и пытался угадать: какой именно гриб даёт эффект такого веселья. А тут проявил свои юмористические таланты и Бенишу; он, забавно подсмеиваясь, стал развивать эту весёлую тему:
— Геморрой — не повод для светских бесед, о нём даже с раввином говорить очень неудобно. Даже называть вслух это слово в приличном обществе нельзя.
— Точно, точно… — весело соглашается с ним Левинсон. — И главное, на радость нам, докторам, он всегда возвращается.
— Именно! Геморрой, он совсем как Воланд Деморт. — подхватил учёный.
— Воланд Деморт и Левитан? — вдруг почти трезво говорит Фриц Моргенштерн; тут он подходит к портрету Гиммлера и, помахивая пальцем рядом с ним, продолжает: — Опасный, скажу я вам, тандем, — и тут же не удерживается и взрывается новой вспышкой хохота: — А-а-ха-ха-ха-ха-ха…
И Бенишу, и Левинсон смеются вместе с ним. А вот доносчик не очень-то весел, он присаживается за стол и печально поглядывает на всё это веселье. А шиноби, конечно, жалко Левитана, ну, немного, но с другой стороны, он видит, что обстановка в коллективе вполне себе здоровая. Можно сказать, что коллектив полон задора. И едва господам удалось немного успокоиться, юноша начинает:
— Как человек, познавший лишь азы науки той, что медициной зовётся, всегда я восхищался теми, кто медицину полностью освоил, чьи знания заверены дипломом и практикой закреплены на деле. Теперь я с удивленьем узнаю, что вы, один из лучших эскулапов, решили вдруг к нам присоединиться. Мы рады все подобному решенью, но всё-таки хотелось бы узнать причины небывалого везенья.
Но вместо врача вдруг заговорил Моргенштерн:
— Посланник, пока вас не было, мы с нашим сефардским умником пришли к выводу, что эти тетради… Вовсе это не фуфел… — он был явно в отличном настроении, поэтому закончил фразу радостным: — А-а-ха-ха-ха… Не фуфел… В них определённо есть смысл. И наше дело приобретает некоторые очертания, и, возможно, уже в скором времени нам потребуются, — тут он стал тереть пальцами, производя тот самый жест, что с древних времен изображал деньги, — бабосики… Ха-а-ха… — и он закончил: — Доктор — это наш потенциальный инвестор.
— Ах вот как?! — воскликнул юноша, обращаясь к Левинсону. — Значит, вы инвестор?
— Инвестор и акционер, — не без гордости отвечал ему доктор Левинсон. И после развил тему: — Как и во всяком богоизбранном человеке, во мне бушует неугасимая жажда перераспределять чужие доходы. Я инвестор и акционер по жизни, по убеждениям и по внутренней философии.
— И это правильно и умно, а создавать всякий прибавочный продукт — это и гои могут! — добавил тут Бенишу с видимым знанием темы.
— Инвестор и акционер… — повторил Ратибор немного задумчиво. А потом и уточнил: — Но как же медицина, доктор?
— Медицина? А… — Левинсон небрежно махнул рукой. — Это так, период первичного накопления капитала. И кое-что я уже накопил и уже делаю первые вложения.
— Да-да, — почти трезво подтвердил его слова Моргенштерн. А потом он говорит, обращаясь к Свиньину: — Я слышал… ну, ходят такие слухи… что наш доктор делает главные свои деньги не на лечении геморроев, а на отбеливании анусов.
— Чего? — не сразу понял молодой человек. Он был удивлён.
— Ну как же! — воскликнул Левинсон. — Вы, что, не слышали о новом тренде? — и он тут же спохватился: — Ах, ну да… Вы же гой. Тогда я вам расскажу: так вот, уже год как в моде отбеленные анусы. Ходить с обычным просто не комильфо.
— Как это, право… — Свиньин, как правило, легко подбиравший слова, в этом случае немного завис — и наконец нашёлся: — необычно.
— Именно! — воскликнул доктор. Он уже не был так спокоен и разумен, как минуту назад; видимо, это была, что называется, его тема, ну хотя бы в финансовом смысле. И поэтому он тут же предложил шиноби: — А хотите, я отбелю анус вам?
— Мне? — ещё больше удивляется Свиньин.
— Я сам разработал новый, абсолютно безболезненный состав отбеливателя, — хвастался проктолог, — и теперь моя процедура не только неприятна, но даже наоборот — приятна! Понимаете? А главное, стоит всего шесть… я подчёркиваю: шесть шекелей. Всего шесть монет, и вы в современных трендах, — тут он уже улыбается. — Ну так что, господин посланник, вы заинтересовались?
И тут юноша изумлённым взором обвёл всех присутствующих, а те, в свою очередь, смотрели на него молча и с интересом; и не найдя во взглядах благородных господ каких-либо пояснений или объяснений, он наконец произносит:
— Возможно, этот тренд и современен, возможно, процедура и приятна, но, кажется мне, это улучшенье приличествует женщинам и девам.
— Да что вы такое говорите?! — воскликнул доктор и стал указывать всем остальным на юношу рукой, типа: ну, вы слышали, что он несёт? И потом продолжил: — При чём здесь эти ваши замшелые гендерные предрассудки? Ну при чём? Вы же всё-таки из столицы… Из Купчино! Вот подумайте сами! Вы решите отдохнуть в компании приличных господ или, к примеру, посетить какой-нибудь раут, где окажетесь в обществе прекрасных, современных людей, и тут вдруг окажется, что у вас у одного не отбелен анус. Это будет полный конфуз! Вы станете посмешищем. Вам навсегда закроют доступ в приличное общество! Вы будете изгоем! Вы понимаете?
Свиньин с трудом мог представить такой раут, на котором собравшееся приличное общество вдруг как-то обнаружит, что с ним в этом плане… ну, не всё в порядке. Он ещё раз оглядел всех присутствующих… У него были к этим господам вопросы, ко всем, кроме доносчика. Но он постеснялся их задавать. И поэтому только произнёс, обращаясь к доктору:
— Вопрос… слегка интимен этот, чтоб обсуждать его вот так публично. Подумаю о нём я на досуге. Подумаю, потом приму решенье. А как приму, тогда обсудим с вами нюансы все, да и расценки ваши.
И тот отвечает ему весьма серьёзно:
— Да-да, разумеется, подумайте, подумайте, — но тут же предупреждает Ратибора: — Но говорю вам как врач с большим опытом: с этим лучше не затягивать. Как говорится, соответствуй трендам смолоду. Имейте в виду, дорогой посланник, во дворце уже только самые замшелые дураки и самые заскорузлые в своей религиозности раввины ходят с неотбелёнными анусами. Отныне анус стал точкой бифуркации, той самой полосой разделения, что делит людей на прогрессивных и современных и на отсталых и замшелых. Или вы хотите быть замшелым?
— Нет-нет, — покачал головой юноша. — Замшелым быть я точно не хочу, — и он повторяет: — Но всё равно подумаю сначала.
— Вот и прекрасно! — восклицает Фриц Моисеевич. Он лезет под стол и достаёт оттуда трёхлитровую бутыль с мутным сиреневым содержимым. Судя по оттенку и замутнённости, это самый что ни на есть зверский самогон, что гонят крестьяне из рябины и настаивают на мокрицах. И Моргенштерн, потряся бутылью, чтобы взболтнуть содержимое, объявляет: — За это нужно выпить!
— О нет! — сразу выставляет ладонь доктор. — Это не по мне.
— А ты, сефард? — интересуется Фриц.
— Мне моё здоровье подорвали тюрьмы, я не хочу угробить его остатки при помощи этого зверского токсина, — заявляет Бенишу и качает головой: нет!
— Понятно, — говорит Моргенштерн. — Вам, посланник, не предлагаю ввиду вашего нежного возраста и навязанной нелепым воспитанием концепции вечной трезвости, а тебе, — тут Фриц улыбается и смотрит сначала на Левитана, а потом на миску, что стоит на полу возле стены, — тоже не предлагаю, так как ты всё равно откажешься лакать при посторонних. В общем, выпью один!
Он ставит на стол глиняную чашку и наливает в неё фиолетовой жидкости до самых краёв. Потом поднимает чашку и, отсалютовав ею всем непьющим, произносит тост: — Ну, за успех нашего предприятия!
Затем Фриц Моисеевич долго пьёт и, допив всё до капли, гулко ударяет чашкой об стол; потом с довольным выражением на лице обводит всех присутствующих взглядом и вдруг начинает петь:
— Помнят псы-атаманы, помнят польские паны конармейские наши клинки!
— Ну всё… — философски замечает Левитан тоном опытного человека. — Нахреначился его благородие. Дальше в репертуаре будут песни про есаула, что бросил коня, и про поручика Голицына, что сжигал станицы. А потом этот дебил начнёт махать ножами… Демонстрировать боевые искусства и всякие свои непревзойдённые навыки владения благородным оружием. В общем, лучше начинать потихонечку расходиться.
— Да, так и будет, — подтвердил Бенишу, видимо, уже видевший подобные «концерты» в исполнении хозяина дома.
— Ну что же, — тут доктор встал. — Тогда мне пора.
— Я тоже пойду, — вслед за ним поднялся и Левитан, — он же, когда упьётся, становится реально опасным.
И все стали собираться, включая молодого человека.
— Да куда вы? — пьяно возмущался Моргенштерн. — Так хорошо сидели! Только же начали! Время детское!
Но он уже не мог никого остановить. И посему лишь сказал уходящим гостям на прощание с пьяной обидой: — Ну и катитесь к хренам, — но тут же добавил: — Посланник… А задержитесь-ка на минуточку.
Юноша остановился в дверях, хотя ему и не очень-то этого хотелось. И тогда Фриц Моисеевич подошёл, чуть пошатываясь, и с шумом захлопнул за остальными гостями дверь.
⠀⠀