София и Ленни Белардо.
– Святой отец, прошу прощения, я и не заметила, что оказалась в мужской уборной.
– Вообще‐то она не мужская и не женская. Это уборная папы, прилегающая к Климентинскому залу.
– Мне правда очень неловко. Вы позволите мне докрасить губы?
– Даже если не позволю, такая женщина, как вы, найдет способ сделать по‐своему. Так что пожалуйста.
– Вы хорошо знаете женщин, святой отец!
– Это смелое утверждение, синьора.
Знаю. Я невероятно красив, но прошу вас, давайте притворимся, будто мы этого не замечаем.
Ленни Белардо и премьер-министр Гренландии, очень красивая женщина.
– Что вы мне привезли?
– Лучшее, что есть в нашей стране. Святой отец, вот самый крупный палтус, выловленный в Гренландии на прошлой неделе. А это прекрасная песня итальянской исполнительницы, которая у нас очень популярна. Ее зовут Нада, а песня называется “Без причины”.
Ленни Белардо обращается к премьер-министру Гренландии:
– Не беспокойтесь, премьер-министр. Я не собираюсь ничего у вас просить для нашей небольшой гренландской общины. Нас вполне устраивает то, что мы живем как в маленькой резервации. Нервы становятся железными, а солидарность – крепкой, как сталь. Я только хотел напомнить, что мы, католики, прибыли первыми. Все остальные – гости. Не забывайте об этом.
Ленни Белардо и премьер-министр Гренландии.
– Католическая церковь первой пришла в Гренландию. Но не всегда тот, кто пришел первым, остается первым.
– Совершенно с вами согласна, святой отец.
– В Гренландии мы, католики, как индейцы в Америке. Мы пришли первыми, но потом нас загнали в резервации.
– Совершенно с вами согласна, святой отец.
– Вы – женщина, склонная со всем соглашаться.
Ленни Белардо и премьер-министр Гренландии.
– А теперь прошу вас, утолите мое болезненное любопытство. Лед в вашей стране никогда не тает. Мне интересно знать, а что находится подо всем этим льдом?
– Ученые предполагают, что Гренландия не остров, а архипелаг островов. Но это только предположение. Вы верно сказали: у нас в стране лед никогда не тает, невозможно увидеть, что под ним.
– Думаю, ученые ошибаются.
– Правда, святой отец?
– Да. Там, подо льдом, может быть Бог.
Я не стану пытаться понять, куда движется мир. Я попытаюсь сделать так, чтобы он двигался, куда хочу я. Так и творят историю.
Эстер и Ленни Белардо.
– Святой отец, вы не научите меня молиться?
– Начинай, вслух. Посмотрим, как ты молишься.
– Пресвятая Дева Мария, смилуйся надо мной, сделай так, чтобы я забеременела.
– Эстер, молитва – не список просьб, а возможность понять. Во время молитвы мы размышляем, причем размышляем самым возвышенным образом, потому что некто шепчет нам на ухо. Этот некто – тот, кого мы называем Богом. Или, как сейчас, Богоматерь Лурдская.
– Хорошо. Тогда я начну сначала. Пресвятая Дева Мария, Господь не наказывает за красоту, так сказал мне один близкий к Тебе человек. Эти слова открыли мне глаза, помогли понять, что, подарив красоту, возможно, я смогу ее получить. А что, если подарить красоту означает получить красоту, о которой я так мечтаю? Красоту новой жизни, жизни маленького ребенка?
– Вот, теперь ты молишься.
– А что, если для меня невыносимое бремя – дарить свою красоту человеку, которого я обещала любить и в горе и в радости? Если я захочу подарить свою красоту кому‐то еще?
– Если ты захочешь подарить свою красоту кому‐то еще, ты не обретешь красоту новой жизни, а только печаль и невыносимое чувство вины.
Ленни Белардо и Эстер.
– Знаешь, Эстер, самый дерзкий вызов бросил нам Спиноза. Он сказал: “Кто любит Бога, тот не может стремиться, чтобы и Бог в свою очередь любил его”[8].
– Я не понимаю.
– Знаю. Со временем поймешь.
– Святой отец, на самом деле я знаю, кому хотела бы подарить свою красоту. Я бы хотела…
– А теперь, Эстер, продолжай молиться про себя. Некоторые секреты доверяют только Богу.
Ленни Белардо обращается к Сури на похоронах маленькой монахини.
– Перестань плакать, Сури! Хватит!
Плачущий не верит!
Пора прекратить рыдать на похоронах. Сури, дорогая, твоя сестра, умерев, получит огромную привилегию узнать Бога. Разве не об этом мечтают все мужчины и женщины в церкви? Мы всю жизнь воображаем, хвалим, молим, призываем, созерцаем Бога, а когда он наконец‐то желает с нами познакомиться и дать прямые ответы на все вопросы, унять все наши тревоги, что мы делаем? Печалимся при мысли о великой встрече. Это нехорошо! Подобное поведение неразумно и выдает отсутствие веры. Сегодня мы должны не оплакивать твою сестру, мы должны радоваться.
Сури, дорогая, я лично приказал доставить сюда останки твоей сестры, чтобы ты радовалась. Твоя сестра сейчас смотрит на нас и говорит: что вы оплакиваете? Сегодня я удостоилась огромной привилегии. Великой встречи.
Войелло протягивает Ленни Белардо электронную сигарету.
– Святой отец, я принес вам подарок, чтобы разрядить напряжение между нами.
– Спасибо, но говорят, что от них больше вреда, чем от обычных сигарет.
– Мне сказали, они лучше.
– Неважно. Потому что это подмена правды. А я всегда стремлюсь к полной правде.
– Тогда вы не туда попали. Святой отец, не сочтите меня назойливым, но когда вы выступите перед кардиналами?
– Выступлю.
Ленни Белардо и Войелло.
– Вы действительно не понимаете?
– Что я должен понять?
– Что я создаю.
– Что вы создаете?
– Предвкушение.
Войелло и Ленни Белардо обсуждают то, что может оказаться самой серьезной проблемой будущего церкви и правления Пия Тринадцатого.
– Святой отец, мы не хотим позаниматься делом Кёртвелла?
– Ваше высокопреосвященство, ответ – да. Я хочу заняться делом Кёртвелла, но в более широкой перспективе. Отдельный инцидент всегда указывает на общую проблему.
– Согласен, мы расследуем все случаи педофилии, которые наносят ущерб нашей церкви.
– Мы расширим круг. Расследуем все случаи гомосексуализма, которые наносят ущерб нашей церкви. Найдем всех гомосексуалов, выгоним их и впредь не допустим, чтобы новые священники-геи проникли в нашу церковь. Мы сделаем это честно, без каких‐либо исключений и лицемерия.
– Святой отец, педофилия и гомосексуализм – совершенно разные вещи.
– Две разные и равно недопустимые для католической церкви.
– Святой отец, начнется война, которая оставит после себя горы трупов. Хотите знать, сколько погибших усеет землю?
– Две трети клира.
– Куда же делось милосердие матери-церкви?
– Злоупотребляя милосердием, мы превратились в посмешище, ваше высокопреосвященство. Нам доверяют не больше, чем любой захудалой стране третьего мира.
– При таком подходе доверия нам будет не больше, чем Северной Корее.
– Да. Но знаете, в чем разница? Мы не станем сажать их в тюрьму, просто всех освободим от служения. Всех простим, а в следующую секунду выгоним.
– Хорошо, святой отец, как прикажете.
Эстер и Войелло.
– Господи Иисусе!
– Увы, я – не Он. Я только государственный секретарь.
Дон Томмазо и Ленни Белардо.
– В последнее время творится что‐то странное. На исповеди многие ни с того ни с сего принимаются описывать в малейших, скабрезных подробностях свои совокупления с женщинами.
– Странно, да? Наверное, кто‐то пустил слух, что папа решил наказать гомосексуалов.
– Да, это сплетни, которыми славится наше маленькое государство.
– А вдруг это не сплетни, Томмазо?
– Вы слишком добры, чтобы так поступить, ваше святейшество. Я прав?
– Составь мне список этих подозрительных гетеросексуалов, Томмазо.
Войелло обращается к Джироламо, мальчику-инвалиду, за которым ухаживает:
– “Я не хочу больше грешить”, – сказала Эстер в слезах. Эти слова я слышал за свою жизнь чаще всего. И все в них верят! И она тоже в них верила! Бедная девочка, ей неведомо, что до самого последнего дня, пока мы в здравом уме и твердой памяти, мы обречены грешить.
Поэтому ты мне нужен, Джироламо. Ты – мое спасение. Ты – мой оазис. Ты, Джироламо, единственный в мире без греха. Только ты, Джироламо, как никто другой близок к святости. Потому что ты не знаешь и никогда не узнаешь, что такое вести изо дня в день неправедную жизнь.
Пресвятая Дева, Матерь Божия, преемник святого Петра просит Тебя об особой милости. Сейчас, в эту минуту, двое молодых людей, Петер и Эстер, у себя в спальне едины в своем желании, и Ты должна его исполнить. Должна. Должна. Должна.
Ленни Белардо и монсеньор Гутьеррес, который еще не стал кардиналом. Пий Тринадцатый решил доверить самое важное для будущего церкви поручение внешне самому слабому человеку.
– Монсеньор, я принял важное решение. Вы отправитесь в Нью-Йорк и займетесь делом Кёртвелла.
– За что вы хотите меня наказать, святой отец?
– Это не наказание, а повышение. Я вам доверяю.
– Святой отец, пощадите. Поверьте, я скромный, ограниченный человек. Дело Кёртвелла – огромная задача, она мне не по силам.
– Хватит себя принижать. Вы отправитесь в Нью-Йорк. Проведете расследование. Соберете необходимые доказательства и отдадите Кёртвелла в мои руки. Пока я на престоле, без внимания не останется ни единый случай, когда ребенку причинили зло. И вы мне поможете, потому что я вам доверяю. Слепо!
– Святой отец, я затворник. Я способен жить только в этих стенах. За все годы я выходил отсюда дважды, когда мне надо было в больницу. Я не умею переходить улицу, не умею снять номер в гостинице, не умею заказывать еду в ресторане. Я как канарейка в клетке. Если ее выпустить, она умрет.
– Вам страшно. Мне тоже было страшно, прежде чем я принял свою судьбу главы церкви.
– Как победить страх?
– Принимая сложный, непостижимый замысел, который исходит от Бога.
Эстер, я люблю Бога, потому что любить людей очень больно. Люблю Бога, который никогда меня не оставляет или оставляет всегда. Бога или отсутствие Бога, но успокаивающее и окончательное отсутствие. Эстер, я священник, я отказался от мужчин и от женщин, потому что не хочу страдать, потому что не в состоянии выдержать муки любви, потому что я несчастлив, как все священники. Было бы прекрасно любить тебя так, как тебе хочется, но это невозможно. Потому что я не мужчина, я трус. Как все священники.
Дюссолье и Ленни в детстве: сбежав из приюта сестры Мэри, они оказались в чистом поле и теперь решают, что делать.
– Ты готов идти дальше?
– Я – да. А ты?
– Сестра Мэри расстроится.
– Ну и что. Я должен найти маму с папой.
– Я возвращаюсь. Прости, Ленни.
Дюссолье и Ленни взрослые: они сбежали из Ватикана за сигаретами, как когда‐то детьми сбежали из приюта сестры Мэри.
– Тебе не спится!
– Вечер не приносит мне утешения. Как видишь, ничего не изменилось.
– Кое-что изменилось. Ты был оболтусом, а теперь папа.
– Давай покурим, пока никто не видит.
– Как в детстве.
– Как в детстве.
Войелло и сестра Мэри в доме, где Войелло вечерами и ночами сидит с Джироламо.
– Вы так прекрасны ночью, сестра Мэри.
– Впустите?
– Конечно. А это мой лучший друг Джироламо.
– Он добрый друг?
– Да, единственный, кто меня не критикует.
– Он принимает вас таким, какой вы есть. Так и должны вести себя друзья.
– Что вас привело?
– Я пришла ради папы.
– Какая досада! А я уже было подумал, что ради меня.
– Папы нигде нет.
– Не переживайте. Рано или поздно всем папам хочется вспомнить вкус свободы. Потом они возвращаются. Представьте себе, как‐то раз мы обнаружили предшественника Пия Тринадцатого в зале для игры в бинго. Он поругался с ведущим, обвинил его в жульничестве.
– При желании вы умеете успокоить.
– Как же вы красивы ночью, сестра Мэри.
– Вы мне это уже говорили.
– Мы любим Бога, потому что любить мужчин и женщин больно. Я, вы, мы отказались от мужчин и от женщин, потому что не хотим страдать, потому что не в состоянии выдержать муки любви. Потому что мы несчастливы. Потому что трусливы. Как все священники и все монахини.
– Прекрасные слова. К тому же правдивые.
– Это не мои слова, а вашего папы.
Войелло поворачивается к Джироламо, пристально глядит на него. Тот неподвижен, пребывает в своем мире. Войелло, которого вдруг охватывает печаль, поворачивается обратно к сестре Мэри.
– Да, Джироламо, сейчас я расскажу сестре Мэри.
– Что вы хотите мне рассказать?
– Что я нашел способ уничтожить святого отца. Собрал все доказательства для скандала, как в старые добрые времена. Но я на это не пойду! Все доказательства здесь, на флешке. Вот, возьмите. Ваши руки надежнее моих. Уничтожьте ее.
Войелло и сестра Мэри.
– Потому что, знаете, сестра Мэри, вы были правы, ваш папа и правда святой.
– Да, он святой.
Эскортница в холле большой гостиницы неподалеку от Ватикана, куда Ленни и Дюссолье заглянули во время ночного побега за сигаретами, фотографирует на телефон зрачок Ленни Белардо.
– Какие глаза! Вот доказательство существования Бога.
Ленни Белардо и Дюссолье.
– Родители меня бросили или не могли растить по какой‐то причине? Они любили меня или ненавидели? Они были атеисты или католики? Они живы или умерли? Кто мои родители? Разве такой человек, как я, живущий под грузом подобных сомнений, может обладать достаточной ясностью ума, чтобы заражать других уверенностью?
– Зачем же ты согласился стать папой?
– Чтобы стать чуть ближе к Господу и чтобы наконец‐то ощутить больше уверенности в себе. Но во мне рождаются лишь новые сомнения.
Дюссолье и Ленни Белардо.
– Я хочу сказать тебе кое‐что, чего никогда не рассказывал, Ленни.
– Так давай.
– Когда ты появился в приюте, я стоял у окна и смотрел. Отца твоего я не помню, зато помню мать.
– Какая она была?
– У нее были длинные волосы на прямой пробор. Взгляд ясный и безучастный, поэтому я решил, что ей грустно.
– Такой она мне и снится. Всегда. Почему ты еще тогда в приюте никогда об этом не рассказывал?
– Потому что в детстве я думал, что тебе будет очень больно.
– Мне и сейчас очень больно.
Ленни Белардо и Гутьеррес.
– Монсеньор, я прощаю вас за то, что вы пересказали наши доверительные беседы государственному секретарю.
– Ваше святейшество, как вы узнали?
– Я прощаю вам алкоголизм и советую бросить пить, в Америке вас ждет трудное поручение.
– Ваше святейшество, что еще вам известно обо мне?
– Мне известно все, что могущественный человек обязан знать о своих соратниках. Я, а не Войелло, самый могущественный человек.
– Что еще вы знаете обо мне, ваше святейшество?
– А что еще я должен знать?
Ленни Белардо и сестра Мэри.
– Ты вечно твердишь о моей святости, о чуде, которое я якобы сотворил, но ничего не говоришь о единственном чуде, которое мне нужно, которое не случилось и никогда не случится: отыскать родителей.
– Доверьтесь Богу, ваше святейшество, и вы их отыщете.
– Я старею. Время стремительно утекает, увидеть их в гробу мне неинтересно. Меня интересуют только живые.
Ленни Белардо устраивает Войелло строгий выговор.
– Чего вы надеялись добиться? Раздуть скандал? Угрожать бедной молодой женщине, к тому же страдающей бесплодием! Вы не понимаете, что всему есть предел, ваше высокопреосвященство? Вам неведомо слово “жалость”? Как далеко вы намеревались зайти? Вы собирались шантажировать святого отца? Собирались опубликовать те фотографии и убедить всех, что я якобы сплю с этой женщиной? Вы не поняли, что старые методы работали только со старыми папами, которые боялись утратить поддержку. На меня они не действуют. Я – молодой папа. И мне до поддержки нет дела.
– Кто вам все это рассказал?
– Вы строите из себя политика, ваше высокопреосвященство, но до сих пор не поняли, что встретили политика, который умнее вас. Меня.
– Святой отец, я уже уничтожил те фотографии. Это правда, я собирался использовать старые, грубые методы, но вовремя одумался. Святой отец, я одумался, прежде чем согрешить. Прекрасные слова, которые вы сказали той молодой женщине, просветили меня. Я умоляю, простите. Мне нужно ваше прощение.
– Вам нужно не прощение, а жалость. И прекратите этот цирк.
Приходит сообщение: “Святой отец, из Вашингтона прибыла тиара, она в идеальном состоянии”. Ленни Белардо очень ждал тиару, чтобы предстать в ней во всем величии и произнести свою первую речь перед кардиналами. Теперь это стало возможным, откладывать встречу больше нет необходимости.
– Отлично. Ваше высокопреосвященство, готовьте Сикстинскую капеллу. Пришло время обратиться к кардиналам.
Папа Пий Тринадцатый в старинном облачении и тиаре произносит перед кардиналами свою первую речь, которую очень ждали после его избрания.
– Тук-тук!
Тук-тук!
Нас нет.
Братья кардиналы, отныне и впредь нас ни для кого нет, кто бы ни постучался в нашу дверь. За исключением Господа.
Отныне и впредь вся наша открытость сменится закрытостью. Евангелизация? Она закончена. Экуменизм? Это мы уже проходили.
Толерантность? Она здесь больше не живет. Ее выгнали. Она освободила дом для нового жильца, у которого противоположные взгляды.
Многие годы мы пытались достучаться до других. Пора прекратить! Мы никуда не пойдем. Мы останемся здесь.
Ибо что мы такое?
Мы – бетон. А бетон не движется. Мы бетонное здание без окон.
Поэтому мы не смотрим на внешний мир. Только церковь обладает благодатью истины, сказал святой Игнатий Антиохийский. И он был прав. Нам незачем выглядывать наружу. Вместо этого взгляните туда. Что вы видите?
Папа указывает вглубь Сикстинской капеллы. Все кардиналы одновременно поворачиваются и почти с испугом смотрят на то, чего раньше не было, – на маленькую золотую дверцу, как в кукольном доме, высотой сорок сантиметров, шириной – двадцать. Кардиналы в смятении снова смотрят на папу.
– Так вот, это врата. Единственный вход. Маленький и неудобный. Желающий узнать нас должен суметь в него пройти.
Братья кардиналы, мы должны снова стать закрытыми. Недоступными и таинственными. Только так мы станем желанными.
Так и только так рождаются великие истории любви. А мне не нужны верующие с неполной занятостью. Мне нужны великие истории любви. Мне нужны фанаты Бога. Ибо фанатизм есть любовь. Все прочее – суррогат, место ему вне стен церкви.
Благодаря позиции предыдущего папы церковь завоевала огромную симпатию. Стала популярной. Вы скажете, это замечательно! Мы завоевали такое уважение, такую симпатию. А я не знаю, к чему мне симпатия целого мира.
Мне нужна безусловная любовь и полная приверженность Богу.
Значит ли это, что церковь не для всех? Возможно, однако подобное предположение не означает, что так и будет. Но даже если так, ничего ужасного. Я считаю, лучше малое количество истинно верных, которым можно доверять, чем масса равнодушных и опустошенных якобы верующих.
Мы наполнили площади, но Бог пропал из сердец, теперь в них пустота. Любовь не измеряется цифрами, ее сила определяется накалом.
А еще слепой преданностью тому, что является повелением. Пусть это слово западет вам в души: повеление.
Отныне и впредь это то, чего хочет папа, то, чего хочет церковь, то, чего хочет Бог.
Тогда литургия перестанет быть событием светской жизни, а станет тяжелой работой.
Грехи не будут отпускаться ad libitum[9].
Я не жду от вас аплодисментов. В этой капелле не прозвучат слова благодарности. Ни от меня. Ни от вас. Учтивость и хорошие манеры – не для Божьих слуг. Но я ожидаю, что вы будете делать то, что я скажу. И ничего, кроме смирения перед Пием Тринадцатым. Иначе вас ждет ад. Ад, про который вы ничего не знаете, а я знаю, потому что создал его я, прямо за этой дверью.
Все эти дни я создавал для вас ад, поэтому предстал перед вами с опозданием. Но я знаю, вы смиритесь, потому что уже поняли: этот папа не боится растерять верующих, если они хоть каплю неверны, а значит, этот папа не вступает в переговоры. Ни о чем и ни с кем.
Этого папу невозможно шантажировать!
С сегодняшнего дня слова “компромисс” для вас больше не существует.
Мы его только что вычеркнули. Иисус, по своей воле взойдя на крест, не пошел на компромисс. И я тоже ничем поступаться не намерен.
Аминь.
Папская речь парализовала кардиналов; хорошо это для них или плохо, согласны они или нет, но ясно одно: все наконец‐то признают авторитет нового главы церкви, и тут происходит нечто невероятное.
Спенсер первым встает и медленно, из последних сил направляется к папе, который неподвижно восседает на троне.
Все глядят на старого кардинала, раскрыв рот.
Спенсер замирает перед папой, смотрит на него без всякого выражения – кажется, старик еле держится на ногах, затем он опускается на колени и целует красную туфлю Пия Тринадцатого.
Ленни не реагирует. Словно ничего другого и не ожидал. Словно так было предначертано судьбой и теперь это свершилось.
Спенсер как будто открыл путь потоку: вслед за ним все кардиналы выстраиваются в очередь и целуют туфлю Ленни.
Когда наступает черед Войелло, он немного колеблется, но Ленни оказывается проворнее: ставит другую ногу на спину Войелло и подталкивает, чтобы тот поцеловал туфлю.
В этом жесте нет ни капли вежливости и воспитанности, только безжалостность.
Эстер и Ленни Белардо.
– Святой отец, я должна сознаться в ужасном поступке.
– Доверяй свои секреты одному Богу, Эстер. Даже если они касаются меня. Я могу сделать для тебя только одно: простить. Всегда тебя прощать.
Эстер и Ленни Белардо.
– Святой отец, я чувствую. Да, я его чувствую.
– Да, Эстер. Верно. Я тоже чувствую. Ты беременна, у тебя родится прекрасный ребенок. Только прошу тебя, давай не называть это чудом. И даже совпадением.
Пусть тайна останется тайной.
Жаль, что мы не помним, как пахли в детстве. Зато я все еще помню, как пахли мои родители. Это единственное, что я помню на самом деле.
Всегда удивительно видеть, как женщина уже в следующее мгновение после зачатия ребенка превращается в мать.
Наедине, разделенные столиком, в одинаковых креслах сидят Ленни и председатель Совета министров Италии. Ленни неподвижно замер с закрытыми глазами. Председатель совета министров поглядывает на него с улыбкой.
– Вы спите, святой отец?
– Нет, я молюсь за вас, премьер-министр.
– Любезно с вашей стороны. И спасибо, что удостоили меня аудиенции спустя всего девять месяцев.
Ленни Белардо в качестве молодого ватиканского монарха решает ряд деликатных вопросов с молодым председателем Совета министров Италии, предоставляя ему возможность высказаться по поводу исторического вопроса о non expedit[10].
– А теперь, если вы готовы меня выслушать, я докажу вам, почему Бог существует и почему мы с Богом можем свести на нет сорок один процент избирателей, из‐за которого вы так счастливы и настолько уверены в себе.
– Мне не терпится вас услышать, святой отец.
– Я рад. Знаете, господин премьер-министр, в шестидесятые молодежь протестовала на улицах. Их требования были ересью, кроме одного: “Вся власть воображению!” Они были правы. Проблема в том, что сами они были лишены воображения. Как и вы. Зато у нас с Богом оно есть. У нас с Богом его в избытке. А теперь попробуйте вообразить вместе со мной: через полгода в Италии пройдут выборы, вам надо сохранить или увеличить свой сорок один процент. Пока что все позволяет считать, что вы его сохраните. А теперь представьте, что за несколько недель до выборов газеты и телевидение сообщают: Пий Тринадцатый решил наконец‐то появиться на публике. Обратиться к итальянским католикам. Все заинтригованы, весь мир уже давно сгорает от любопытства. Совершенно нормальная реакция: всем хочется увидеть то, что скрыто, увидеть запретное.
Появляется Пий Тринадцатый. А теперь внимательно смотрите на меня, господин премьер-министр.
Миру являются этот мягкий округлый рот, эти прекрасные голубые глаза. Ослепительный образ, а тот, кого ослепили, теряет зрение. Словом, миру явлен мощный и выразительный образ, как образ Христа. Но он не только ослепляет – он вселяет уверенность. В великолепной речи, пересыпанной латинскими цитатами, он говорит верующим, что не надо бояться.
Разве можно бояться папу, который красив и вселяет уверенность, как Христос? Наконец, незадолго до выборов папа произносит всего два слова, обращаясь к католикам: non expedit. Вам известно, что это значит?
Неизвестно. Вы слишком молоды. Эту рекомендацию ввел в 1868 году Пий Девятый, а в 1919 году отменил Бенедикт Пятнадцатый, но я, отвечающий не перед сорок одним процентом итальянцев, а лишь перед Богом, который, если я сделаю что‐то не так, очевидно, не станет поднимать шум в соцсетях, как же я поступлю? Верну non expedit. Католики полезут в интернет. Что означают эти слова? Non expedit означает, что постановлением святого отца участие в политических выборах для католиков неприемлемо. А знаете, что показывают соцопросы, которые вы сами заказываете? Они показывают, что католиками считают себя восемьдесят семь целых восемь десятых процента итальянцев. Вы мне ответите: они не обязаны повиноваться. Верно. Но если католик может ослушаться папу, Христу он обязан повиноваться. Сейчас я папа, но, поверьте, если захочу, я смогу сделать так, что меня сочтут Христом, и тогда вы проиграете выборы, поскольку потеряете тридцать один процент голосов католического электората, так что в итоге вам останутся жалкие десять процентов.
Председатель Совета министров Италии и Ленни Белардо.
– Я бы на вашем месте не был бы настолько уверен в этих цифрах.
– Господин премьер-министр, посмотрите в зеркало. Кого вы видите?
– Двоих молодых мужчин. Один из которых странно одет.
– Немного воображения! Я вижу двух медийных персон. Одна из них уже примелькалась, это вы. Вторая еще только должна появиться.
Ленни Белардо и Дюссолье. Лучший друг взбунтовался. Он не одобряет последние решения Пия Тринадцатого, касающиеся гомосексуалов, он идет другим путем в поисках Бога.
– Что ты хотел мне сказать?
– Устаревшие и ненадежные тесты Роршаха, требование досконально изучать прошлое желающих стать священниками, щедрая оплата услуг молодых людей, которые служат приманкой будущим священникам и которые должны попытаться их соблазнить, как только те выйдут в мир, – вот что предписывает директива, которую я обнаружил сегодня утром у себя на столе. Составлена каким‐то моим подчиненным, пока я был в Гондурасе.
– Это я ее составил!
– Будущие священники дают обет целомудрия. Их сексуальные наклонности не имеют значения.
– Будущие священники дают обет целомудрия, но не всегда его соблюдают. Вот в чем дело.
– Я говорю тебе: нет. Ленни, я не согласен.
– Я не пошел искать родителей и вернулся назад в приют, чтобы быть рядом со своим другом Дюссолье. Кроме него, у меня никого не было. С этого все и началось. Ты обязан выполнить мой приказ – как друг и как церковнослужитель, признающий мою власть.
Страх и свобода: Дюссолье прощается с верующими в Гондурасе.
– Вот и настало время попрощаться с вами.
Я должен был сделать это раньше, но святой отец задержал меня в Риме, чтобы я смог вникнуть в новые обязанности. Прошу извинить меня за то, что спустя девять месяцев я вернулся лишь для того, чтобы попрощаться с вами и сразу отправиться в Рим. Однако перед отъездом хочу представить вам нового епископа Сан-Педро-Сулы монсеньора Хорхе Агуэро.
Хорхе Агуэро выглядит необычно: сорок лет, длинные волосы, взлохмаченная борода, революционер в рясе.
– Я хорошо знаю монсеньора Агуэро. Он герой. С этой кафедры он будет призывать вас отречься от зла, сражаться с бандитами, сказать “нет” смерти, насилию, наркоторговле, захлестнувшей весь Гондурас. Он не допустит мафиозных боссов до причастия и откажется совершать обряд венчания над их дочерями. Он будет делать все, чего я не делал. Потому что я не герой. Потому что мне страшно. Как и вам. Наверное, за это вы меня хоть немного, но любили. Ведь я не ставил вас в трудное положение, не просил делать выбор, не шантажировал, говоря, что для того, чтобы быть добрыми христианами, нужно быть готовыми умереть от руки прихвостней наркокартелей. Я любил вас такими, какие вы есть, а не такими, какими должны были быть.
К тому же я недостоин быть героем. Единственный известный мне герой – Господь Бог, а я его слуга.
Теперь я прощаюсь с вами. Я еду в Рим. Но для меня это не возвращение домой. Я хочу, чтобы вы знали: Гондурас стал и навсегда останется моим домом.
Анджело Санчес, молодой человек, который не сможет поступить в семинарию из‐за последних мер, принятых Пием Тринадцатым против гомосексуалов, и Дюссолье, обязанный повиноваться папе.
– Я мог бы стать превосходным священником.
– Ты – да.
Ленни Белардо принимает делегацию, состоящую из десяти престарелых монахов, которые угрожают расколом. Монахи бородатые, в рясах из пеньки, босые. Последняя деталь важна для Ленни Белардо, если вспомнить то, как он рассказывал Софии об архиепископе Бостонском, который хвастался в Гарварде тем, что не моет ноги.
– Что вам нужно?
– Ваша отставка – или наш орден объявит о расколе.
– Расколе? Только попробуйте. Я все у вас отниму. Все. Кровати, рясы, трусы и ваши чудесные монастыри, расположенные в самых прекрасных и живописных местах. Потому что все это мое. Вы готовы жить на улице? Как святой Франциск Ассизский? Готовы спать на голой земле, готовы к пинкам и плевкам наркоманов, бездомных и пьянчуг? Готовы жить подаянием? Я готов воевать с вами хоть целую вечность. А вы готовы воевать со мной, вооруженные лишь крайней нищетой?
Тогда прекратите нести ерунду и раздобудьте себе обувь, а то здесь жутко воняет.
Дюссолье и сестра Мэри.
– Я хочу домой.
– Куда домой? Мы оба сироты.
– Ты тоже?
– Я тоже. Родители бросили меня, когда мне было всего три года. Дети в три года такие милые. Как можно бросить трехлетнего ребенка? Как они на это решились?
– А я и не знал, что ты тоже сирота.
– Теперь знаешь.
– А Ленни знает?
– Нет. И никогда не узнает.
– Почему?
– Потому что, когда ты рядом с папой, нельзя его затмевать.
Сестра Мэри берет сигарету изо рта Дюссолье и затягивается.
– И посягать на его скорбь.
Кардиналы Спенсер и Войелло, чрезвычайно обеспокоенные судьбой церкви.
– Анджело, я в депрессии.
– Майкл, мне наплевать на твою депрессию. Вечерами я сижу с ребенком-инвалидом. Вчера я смотрел на него: у него текла слюна изо рта, глаза закатились. И я подумал: что делает церковь для этого мальчишки? Ответ простой: ничего.
– А что, чем занималась церковь до Пия Тринадцатого?
– У тебя депрессия или провалы в памяти, Майкл? До Пия Тринадцатого церковь заботилась о бедных.
– И о бедных тоже.
– Но мой вопрос куда шире. Чем вообще занимается церковь? Больше ничем. Пребывает в праздности. У нас праздная церковь. Ставшая совершенно маргинальной.
– Именно этого добивается папа – маргинальной церкви. Крошечной и мертвой. Он так сказал, и он этого добился. Он хотел вернуть церковь к истокам. А у истоков все сводилось к гробнице святого Петра.
– Но ради чего все это?
– Чтобы спрятаться, отгородиться, стать недоступными и таинственными. Чтобы снова приблизиться к Богу через жертвы и страдание. Согласно незатейливой логике папы, это возбудит у людей любопытство, подтолкнет их вернуться в церковь, всем снова захочется раскрыть нашу тайну.
– Отлично! Но ничего подобного не происходит. Церкви пусты. Тридентская месса[11] отпугнет кого угодно. Стать священником теперь труднее, чем стать космонавтом. Папа перестал финансировать миссионеров. Отношения с другими религиями напряженные и опасные. Наши ряды редеют, мы одни против целого мира. Не говоря уже о развале курии и государства. Площадь Святого Петра опустела, теперь это печальное и безлюдное место. Уничтожение нашей церкви – не страшный сон, а ближайшее будущее. Майкл, мы обязаны вмешаться.
– Как?
– Как вмешаться – не знаю. Признаюсь тебе: я исчерпал все известные мне способы.
Верующие вернутся. Для живого организма это нормальные циклы.
Дюссолье и Ленни Белардо.
– Кто ты такой, Ленни?
– Я – сирота. Как и ты.
– Когда ты повзрослеешь, Ленни?
– Никогда. Священник не взрослеет, потому что ему не дано стать отцом. Он вечный сын. Вот почему тринадцать веков назад мы заставили себя принять целибат: мы должны быть сынами Божьими, а не метить на его место.
Дюссолье беседует с Ленни Белардо. Они стоят у карниза собора Святого Петра.
– Знаешь, зачем я тебя позвал сюда, Ленни?
– Нет, зачем?
– Потому что именно отсюда бросился вниз тот молодой испанец. Анджело Санчес. Он хотел стать священником, а мы не позволили. Я не позволил. Теперь он мертв.
– Счастливчик. Теперь он будет беседовать с Богом. И в отличие от нас наконец‐то познает сущность бытия.
– Где твое сострадание? Ты вообще умеешь сострадать? Я так больше не могу. Я хочу вернуться домой, в Гондурас.
– Если сейчас, столкнувшись с грузом ответственности и угрызениями совести, ты решишь все бросить, я обязан спросить тебя: а сам ты, Дюссолье, когда повзрослеешь? Когда?
В папской библиотеке сестра Мэри, Войелло, Ленни Белардо, его помощник Валенте и супружеская пара семидесятилетних американцев, которые объявили себя наконец‐то вернувшимися родителями Ленни. Ленни обращается к отцу:
– Вы прислали мне подарок. Что вы мне прислали?
– Недостающую часть курительной трубки. Трубки, которую я тебе подарил перед расставанием.
– Откуда ты знал, что она потерялась?
– Я время от времени звонил в приют, где ты рос. Мне сказали, что ты не расстаешься с курительной трубкой, половинка которой потерялась.
– А как ты нашел эту половинку? Я потерял ее уже после того, как вы оставили меня в приюте.
– Однажды в одном из венецианских магазинов я случайно нашел такую же трубку и купил. А потом отправил тебе недостающую часть.
Американец показывает курительную трубку без мундштука. Ленни смотрит. Размышляет. Потом закрывает глаза.
– А теперь замрите.
Ленни приближается к американцам и неожиданно начинает их нюхать. Как собака, обученная искать трюфели, нюхает своих возможных родителей. Замерших неподвижно.
Проходит много времени. Ленни открывает глаза, отступает на несколько шагов и выносит окончательный вердикт:
– Это не они. Валенте, гони прочь этих самозванцев. Немедленно.
Войелло и сестра Мэри потрясенно глядят друг на друга. Ленни быстро уходит из библиотеки.
Кто меня предал? Кто прислал в мой дом актеров, выдав их за объявившихся родителей? Кто? Войелло? Спенсер? Отвечай, Томмазо.
Зато его не предает маленький Пий. Ленни Белардо и Петер, муж Эстер, отец маленького Пия, которого Ленни старается видеть как можно чаще. По слухам, глава Ватикана куда с меньшей охотой занимается церковью.
– Is fecit caccam[12].
– Позвольте, ваше святейшество, я поменяю памперс.
– Нет, Петер, отдыхай, я сам.
Войелло и Франко в скромной квартире Франко, отца Джироламо.
– Франко, сегодня вечером я не смогу прийти.
– Ничего страшного, попрошу консьержку.
– Папа впервые пригласил меня на ужин в свои покои.
– Это замечательно, ваше высокопреосвященство.
– Ничего замечательного, Франко. Это просто трагедия!
– Вы разгневали папу?
– Папа никогда не гневается. Все намного хуже.
– Что может быть хуже?
– Он настраивает Бога против тебя. Ну, как вчера сыграл “Лацио”?
– Лучше не вспоминать, ваше высокопреосвященство. Мы опозорились. Продули три – ноль.
– Вам нужна хорошая защита. Мне тоже.
Ленни Белардо и Войелло.
– Кто устроил этот позорный спектакль с самозваными родителями?
– Не я, ваше святейшество. Если бы вы подумали на меня, я бы обиделся. Я использую куда более изощренные методы.
– С этим не поспоришь. Тогда кто?
– Не знаю. Поверьте мне. Не исключено, что это парочка безумцев, сумевших повесить лапшу на уши тем, кто отсеивает посетителей. Ваше святейшество, клянусь Богом, нет никакого заговора против вас. Мы только очень обеспокоены.
– Что вы мне подсунули на подпись позавчера?
– Упрощение процедуры рукоположения.
– А почему вы дали мне бумаги на подпись, предварительно не обсудив их со мной?
– Документы вам доставили накануне вечером. Я полагал, что вы их прочли.
– Нет, дело не в этом. Вы полагали, что я думаю о другом, и поспешили подсунуть мне документы, категорически противоречащие моим указаниям.
– Нет, дело не в этом. Я хотел, чтобы вы подписали указ об упрощении процедуры посвящения в сан, потому что на нас давит пресса. Нас называют убийцами. Упрекают в недальновидности, в том, что из‐за нас погиб Анджело Санчес.
– А вы что думаете? Это мы его убили?
– Хотите знать правду?
– Да, я хочу знать правду.
– Нет, ваше святейшество. Это не мы его убили. Это вы его убили. А теперь я готов с миром в душе, не чувствуя вины, ждать, что вы лишите меня кардинальского сана.
– Лишить вас сана? Потому что вы правы, а я неправ? А вы действительно правы, ваше высокопреосвященство. Я довел этого юношу до самоубийства. А вместе с ним, возможно, и всю церковь.
Ленни Белардо и Спенсер.
– Пора наконец признать: Пий Тринадцатый облажался по полной. Я отрекусь от престола, Майкл. Больше мне ничего не остается.
Болельщик “Интера”, капитан карабинеров Бекки и Войелло. Бекки пришел к государственному секретарю, чтобы расспросить его о недавно скончавшемся знаменитом целителе и самозваном мессии по имени Тонино Петтола. Войелло предпочел бы, чтобы никакого расследования не было.
– Мне тростниковый сахар, если можно.
– Капитан, у нас нет тростникового сахара. Что в нем такого, что вы все с ума по нему сходите?
– Ничего. Говорят, он полезный – я верю.
– Я всегда утверждал: конформизм и отсутствие болельщиков на стадионах – настоящие трагедии нашего века.
Дюссолье, выбрав свободу, вернулся в Гондурас, который считает своим домом. Он только что приземлился, его ожидает дорогой черный внедорожник, в котором не только его любовница, но и ее муж, наркоторговец Карлос Гарсиа. Дюссолье садится в машину.
– Знаешь, кто я?
– Да. Ты – Карлос Гарсиа.
– А знаешь, чем я занимаюсь?
– Говорят, ты торгуешь наркотиками.
– Я не просто торгую наркотиками. Я крупнейший наркобарон. А знаешь, что помогло мне стать крупнейшим наркобароном?
– Хитрость?
– Нет. Жестокость.
– Понимаю.
– Нет, ты не понимаешь. Жестокости как таковой не существует. Она нужна, когда перестают уважать. Но выказать неуважение можно по‐разному. И не всегда на это отвечают жестокостью. Если бы ты обличал меня в проповеди и отказался допустить до причастия, ты бы просто исполнил свой долг и мне бы не пришло в голову ответить тебе жестокостью. Но ты никогда так не поступал. Так поступает нынешний епископ, и он прав, поэтому никто не посмеет его и пальцем тронуть.
Ты же выбрал другой способ протестовать против наркоторговли. Ты стал спать с моей женой. А это нехорошо. Нехорошо, потому что ты поставил меня перед неприятным выбором – простить тебя или нет. Как глубоко религиозный человек я склонен тебя простить, но как профессионал не могу.
Карлос вздыхает, размышляя, затем обращается к водителю:
– Ладно, Эстебан, поехали.
Бога выселили.
Ленни Белардо и сестра Мэри.
– Я отрекусь от престола. Мое правление стало провалом.
– Никогда больше этого не говори, Ленни. Ты станешь великим папой. Самым любимым из пап. Ты исцелял больных. Ты помог забеременеть бесплодной женщине, которую нельзя было вылечить. Ты святой. Прекрасный святой. Сладчайший Иисус, который сошел на землю.
– Спасибо.
– Не за что.
– Спасибо за то, что сделала для меня в тот день.
– Что я сделала?
– Это было прекрасно! Я пережил самое чудесное мгновение в своей жизни, ведь я поверил, что вновь обрел родителей. На миг, всего лишь на миг я почувствовал себя дома.