Молитва Ленни Белардо о его погибшем друге Дюссолье.
Мы видим очертания человека под водой, со спины, в плавках: он стоит на коленях на дне бассейна, не дыша, с закрытыми глазами. Это Ленни Белардо молится там, где никто за ним не подсматривает.
– Господи Всемогущий, теперь, когда Ты принял в свои руки нашего драгоценного Дюссолье, я молю: напомни ему о том дне, когда мы сбежали из приюта. Напомни о том, что в тот дождливый день мы чувствовали страх и свободу. И уверь его: так и должно быть, страх и свобода всегда идут рука об руку, как пожилые супруги, готовые умереть друг за друга.
Напомни ему о сестре Мэри, напомни, какой она была в двадцать лет: распущенные светлые, сияющие на солнце волосы, вот она бежит и забрасывает мяч в корзину. Возроди в его памяти это воплощение первозданной красоты, лишившее нас дара речи, хотя я точно знаю, Господи Всемогущий, что ни ему, ни мне эту картину никогда не забыть.
Напомни ему, Господи Всемогущий, о наших бесконечных ночных разговорах в огромной общей спальне, под одеялом. Мы тайком шептались, бесконечно обсуждая одно и то же: наше будущее. Мы были детьми, а дети так и поступают: рисуют будущее фантастическими красками.
Напомни ему, что не стоит горевать о наших несбывшихся мечтах.
Мы мечтали прожить жизнь выдающегося бейсболиста, старого заправщика у захолустного шоссе, героя войны, спившегося нью-йоркского музыканта, пожарного, моряка дальнего плаванья.
Напомни ему, Господи Всемогущий, чтобы он не плакал, вспомнив, что вместо этого мы прожили простую и скучную жизнь священнослужителя, очень странную жизнь, на протяжении которой мы молились и надеялись, что ты, Господи Всемогущий, действительно существуешь и думаешь о нас.
Страх и свобода всегда будут идти рука об руку, как пожилые супруги, готовые умереть друг за друга.
Ленни Белардо и Валенте, помощник папы, который постоянно рядом с ним.
– Куда летят самолеты, на которые мы не сели?
– Я задаю себе тот же вопрос всякий раз, когда их вижу.
– Наверное, туда, где я никогда не бывал.
Куда летят самолеты, на которые мы не сели?
Туда, где нас нет.
Мама, папа, где вы?
Сестра Мэри и Ленни Белардо.
– Святой отец, известие о том, что вы решили объявить аборт непростительным деянием, вызвало возмущение FEMEN. Они протестуют повсюду. У Эйфелевой башни, у Европарламента, на площади Святого Петра.
– Мне не хочется говорить о тех, кто, выражая протест, раздевается догола. Не понимаю, почему нельзя протестовать в одежде.
Сестра Мэри и Ленни Белардо.
– Святой отец, смерть Дюссолье… вы не виноваты.
– Нет, виноват.
“Нас рассмешила Мадонна”: история блаженной Хуаны. Папа прогуливается по чудесным итальянским садам Кастель-Гандольфо вместе с французским кардиналом, которому можно дать пятьдесят пять лет. Располагающий к себе, обаятельный человек, прекрасно говорит по‐английски. Это Мишель Мариво, префект Конгрегации по канонизации святых.
– Святой отец, я бы никогда не побеспокоил вас здесь, на отдыхе, не будь вопрос настолько срочным.
– Расскажите, что в нем срочного.
– Блаженная Хуана из Гватемалы. Мы три года собирали доказательства, и я полагаю, что пришло время ее канонизировать.
– Расскажите мне о блаженной Хуане.
– Ее почитают в Гватемале и по всей Центральной Америке. Она умерла в восемнадцать лет от лейкемии. И перед смертью сказала: “Мир воспылает любовью ко мне, потому что при жизни я пылала любовью к миру”. Прошу меня извинить, святой отец, но эти слова всегда вызывают у меня умиление.
– Не беспокойтесь, ваше высокопреосвященство, мне нравится, когда люди умиляются. В такие минуты как будто проглядывает их душа. Что сделала блаженная Хуана, чтобы заслужить канонизацию?
– Ухаживала за тяжелобольными детьми в больницах и, чтобы облегчить их страдания, рассказывала сказки, которые сочиняла сама, – насколько можно судить, очень забавные, их главная героиня – Мадонна.
– Мне нравится, продолжайте.
– Но эти сказки не только веселили ребятишек. Многие из них, послушав сказки Хуаны, вскоре начинали выздоравливать от неизлечимых болезней. Выздоравливать с улыбкой. Все выздоровевшие дети, когда их спрашивали, известно ли им, почему им стало лучше, почему они поправились, давали одинаковый ответ: “Нас рассмешила Мадонна”.
– Чудесная история, ваше высокопреосвященство.
– Да, святой отец, это чудесная история.
– Красивая, будь она правдой.
– Святой отец, это правда.
– Ладно, я подумаю.
Кардинал Мариво и Ленни Белардо.
– Наверное, пора задуматься о примирении с теми, кто готов вас полюбить.
– А кто готов меня полюбить?
– Вся церковь, ваше святейшество. И все верующие.
– Но ведь они все попрятались.
– Подайте им знак. Достаточно сделать это один раз. И они выйдут из укрытий.
Ленни Белардо спустя некоторое время снова встречается с Софией. Непредсказуемая и колючая женщина неожиданно делает шаг навстречу.
– Я так удивилась и обрадовалась, узнав, что вы желаете меня видеть.
– Я тоже удивился, обнаружив, что мне нужно вас видеть.
– Даже так. Подбирайте слова осторожнее, святой отец, мое эго – как сердце у сердечника, ему не вынести неожиданных и резких перепадов.
– Усмирите свое эго. Здесь настолько скучно, что даже такому любителю одиночества, как я, в конце концов хочется кого‐то увидеть. Кого угодно.
– Узнаю папу, на которого я работаю.
– Знаете, я очень устал.
– Простите меня, святой отец, но вы не устали. Вы огорчены и чувствуете себя виноватым в смерти кардинала Дюссолье, вашего ближайшего друга.
Ленни Белардо и София.
– Что мы делаем не так?
– Все очень просто. Мы пренебрегли вечным, нестареющим правилом кнута и пряника. Кнута и пряника. А мы оставили только кнут.
– Что вы подразумеваете под пряником?
– Открытость.
Майкл Спенсер наконец‐то решает помочь Ленни – дать ему совет как авторитетный наставник, которым для него прежде являлся.
– Да-да, в этом‐то и дело: чем все закончится? Можно дать тебе последний совет?
– Он будет далеко не последним.
– Хватит разыскивать родителей, иначе все закончится плохо.
– Я был бы рад последовать твоему совету, Майкл, но я никогда не прекращу их искать. У меня не получается.
– Ты не веришь в Бога.
– Что ты сказал?
– Я сказал, ты не веришь в Бога. Мне тоже было пятьдесят, Ленни. Я тоже пережил кризис веры. Как любой священник. Осознать свое призвание второй раз – куда более трудная, смелая и непосильная задача. Когда дело уже не в юношеском рвении, когда ты во многом разочарован и убедился в ограниченности рациональных объяснений. Ты не веришь в Бога, но это не беда. Даже для папы.
Спенсер и Ленни Белардо.
– Все равно остается другой путь, на котором ты сможешь обрести все, что искал, даже если сейчас тебе его не видно, потому что твои глаза видят только сомнения и мрак.
– Укажи мне этот путь, умоляю.
– Если укажу, приключение закончится. Разве ты не понимаешь, Ленни, что твоя жизнь, твое правление, все это – незабываемое приключение?
Вот какой совет Спенсер может дать Ленни: прекрати гоняться за призраками родителей.
– Майкл, что я должен сделать, чтобы выправить жизнь церкви?
– Поезжай в Венецию и похорони два пустых гроба.
Писатели и священники одинаковы. Они не могут себе позволить раскрыть тайну, потому что на следующий день станут никем.
Ленни Белардо и Элмор Коэн, еврей, знаменитый писатель, не менее значительная фигура, чем его исторический соперник Филип Рот, на которого он поразительно похож.
– Сочинительство – простейший способ скрыть свое бесконечное невежество. По сути, я мошенник, подобравший ключи к сердцам людей, в особенности женщин – единственных, кто меня на самом деле интересует. Простите, я, наверное, сморозил что‐то не то.
– Ну что вы. Мирянам часто кажется, что нас, священнослужителей, можно шокировать любой мелочью, хотя все ровно наоборот. Нас ничто не может удивить, ведь мы, в отличие от других, постоянно имеем дело с грехом. Исповедальня – наша операционная. Как хирурги не боятся крови, так и мы, священнослужители, больше не боимся грехов и скандалов.
Элмор Коэн и Ленни Белардо.
– Как вы обходитесь без женщин?
– Все очень просто. Глупцы тайком с ними спят. Умные давно поняли, что секс как источник удовольствия в нашем обществе сильно переоценен.
– Ваше святейшество, вы только что несколькими словами разнесли в пух и прах три четверти моих произведений. Я почти всегда пишу о сексе как о силе, что движет миром.
– И вы правы. Но вы пишете не о работающем двигателе, а о двигателе, который постоянно глохнет. Вам должны были дать Нобеля еще двадцать лет назад.
– Да, пожалуй. К сожалению, они завели обычай давать Нобеля только тем, кому он не нужен.
Ленни Белардо и Элмор Коэн.
– Что вы сейчас пишете?
– Я бросил писать, ваше святейшество.
– Это печальное известие.
– У меня были слова, но однажды они, не попрощавшись, ушли. Слова дурно воспитаны.
Бог тоже уходит не попрощавшись.
Элмор Коэн и Ленни Белардо.
– Ваше святейшество, у вас когда‐нибудь была девушка?
– Конечно! Всего одна, и я прекрасно помню все, что с ней связано. У вас, Коэн, их наверняка были тысячи, и вы ничего не помните.
– Я помню только всякие извращения и пошлые подробности.
– И то потому, что мы постоянно напоминаем о необходимости их забыть.
Элмор Коэн и Ленни Белардо.
– Страдаете ли вы каким‐нибудь извращением, ваше святейшество?
– Иногда я испытываю самоудовлетворение оттого, что бываю недобрым.
– Недобрым? За этими стенами все считают вас жестоким.
– Правда?
– Мой вечный соперник Филип Рот пишет, что жестокость вытекает из недостатка самоуважения. У Гитлера тоже было плохо с самоуважением. В этом‐то и заключалась его проблема.
– Вы сравниваете меня с Гитлером?
– Не я, а Филип Рот.
– Он не заслуживает Нобеля.
Элмор Коэн и Ленни Белардо.
– Еврей, у которого живы родители, – пятнадцатилетний ребенок, и он останется ребенком до их смерти.
– Истинная правда, но это касается не только евреев.
Глядя на монахинь, я снова чувствую себя ребенком, как когда в приюте стоял в уголке и наблюдал за их жизнью. Вы не считаете в глубине души, что мы навсегда остаемся детьми? В конце концов, кто такие взрослые? Те же дети, которые выражаются изящнее и делают меньше грамматических ошибок.
Мои дорогие преданные верующие, в ближайшее воскресенье мы с вами не увидимся. Мне надо уехать. Я решил отправиться в Африку. На празднование тридцатилетия основания первой Деревни добрых дел сестры Антонии.
Ленни в исповедальне у африканского священника.
Весьма необычная исповедальня в Деревне добрых дел, возникшей в результате деятельности своеобразной транснациональной компании по производству добра, которую основала сестра Антония. Папа приезжает сюда во время посещения Африки (это его первая пасторская поездка). Исповедальня представляет собой соломенную хижину, решетка – тесно переплетенные стволы бамбука. Папа такого еще не видел: веселая исповедальня в светлых тонах. Незаурядный посетитель, который решил исповедоваться, – сам папа. По другую сторону решетки его слушает пожилой священник родом из этих мест. Ленни, которому немного неловко, принимается перечислять свои грехи:
– Простите меня, отец, ибо я согрешил. Во-первых, я бы хотел поговорить о том, что, возможно, не является грехом, но для меня это грех: неуемная страсть к электронной музыке, а не к “Аве Марии” Шуберта и ко всей нашей традиционной церковной музыке. Это неконтролируемый инстинкт, отец: я слышу синтезатор, и мое сердце, мой мозг испытывают наслаждение.
Кстати, о наслаждении: я встретился с одним знаменитым американским писателем. Он настоящий искуситель! Он сказал: я помню о женщинах только извращенные и пошлые подробности. Сказал и словно заразил меня. Теперь я тоже одержим тем, что вспоминаю немногочисленные подробности такого рода из своего опыта. Вы спросите, когда же это случилось? Когда я встретил на пляже девушку из Калифорнии, больше тридцати лет назад. Она сказала: “Можешь погладить мне ноги”. Теперь это стало навязчивым, болезненным воспоминанием.
А еще, действуя из лучших побуждений, я, сам того не заметив, вероятно, обидел Эстер, Петера и маленького Пия. Они покинули Ватикан, даже не попрощавшись. Исчезли. Теперь я не сплю ночами, все думаю о фотографии, которую они оставили и которая, как мне казалось, была им дорога – та, где я держу на руках маленького Пия. Я чувствую себя виноватым, потому что думаю об этом, а не о своем единственном друге Дюссолье. Он погиб из‐за меня, а я больше не испытываю за это вины. Мелочный стыд вытеснил огромную вину. Странно устроен человек, правда, отец?
И, наконец, отец, мир! Жалость, сострадание, понимание, прощение – мир больше не признает за мной христианских добродетелей. Неужели они правы? Я жесток? Я знаю только одно: все, что я совершаю, я совершаю из любви к Господу. Из любви к тайне, которой я посвятил свою жизнь. Это все.
Какую епитимию вы наложите, отец?
Ленни Белардо и исповедующий его африканский священник.
– Моя епитимия, отец! Отец, вы не понимаете по‐английски? А раньше вы сказать не могли? Я уже десять минут распинаюсь тут, как дурак!
Африканский священник молча просовывает папе через решетку листочек. Удивленный Ленни разворачивает его. Там написано по‐английски. Читает вполголоса:
Сестра Антония прячет от нас воду. Шантажирует ею больных и монахинь. В обмен на несколько стаканов воды требует таких одолжений, таких мерзостей и гнусностей, о которых невозможно рассказать. Умоляю вас, святой отец, на вас вся надежда.
Войелло и Ленни Белардо.
– Вы не поверите, но я впервые принес вам добрую весть.
– Послушаем.
– Стоило вам объявить о первой пасторской поездке и о первом публичном появлении, как количество прошений на участие в ближайшей мессе, которую вы будете служить в соборе Святого Петра, выросло на двенадцать процентов.
– Ваше высокопреосвященство, мое отсутствие подогрело их любопытство. Мне прекрасно известно, что это такое, поскольку я вырос сиротой.
Ленни Белардо и сестра Антония, основательница Деревень добрых дел.
– Мать Антония, вопрос в следующем: что такое добрый человек? Например, вы – добрый человек?
– Полагаю, да.
– Не спешите с ответом. Обдумайте его.
– Я живу, уважая христианские ценности.
– Какие? Христианскими ценностями можно многое оправдать. Добрый человек – тот, кто отрекается от себя, от своих искушений, от своих потребностей, чтобы удовлетворять только чужие потребности. Услышьте меня и ответьте честно, потому что я не намерен мириться ни с малейшим лукавством: вы – добрый человек? Цель моего визита к вам поняли неправильно. Вы думаете, что я приехал воздать вам хвалу. А я приехал удостовериться в том, что вас одолевают искушения.
Когда изо рта дурно пахнет, это значит, что душа гниет.
Ленни Белардо обращается к верующим африканцам.
Пий Тринадцатый так и не показался на публике, он обращается к африканским верующим из миссии сестры Антонии по громкоговорителю.
– К вам обращается викарий Христа, папа Пий Тринадцатый. Братья и сестры, я хочу быть с вами честен. Предельно честен.
Прибыв в вашу страну, я увидел брошенные на земле трупы, голод, кровь, жажду и нищету. Все это – последствие войны и насилия, не утихающих здесь уже двенадцать лет.
Я не назову имена виновных. Их слишком много. Мы все виновны. Войны и смерти на нашей совести. Всегда. Но также на нашей совести может быть мир. Всегда. Я на коленях молю вас об одном. Я готов умереть за вас, если вы будете повинны в мире.
Вы не знаете, насколько прекрасен мир! Вы даже не представляете, насколько поразительным может быть мир! А я знаю. Потому что я видел мир, когда мне было восемь лет, на берегу реки в Колорадо. Там были мужчина, женщина и ребенок. Ведь мира без детей не бывает.
Помню прозрачную воду, нежные ласки, невинные поцелуи. Незабываемые улыбки, мягкие руки, влюбленные глаза. Был ли там Бог? Не знаю. Казалось, в тот день во всем ощущалось присутствие Божье.
Я непременно отвечаю детям, которые пишут мне со всего света. Отвечаю: подумай о том, что любишь. Все это и есть Бог. Дети любят самые разные вещи, но ни один не написал, что любит войну.
А теперь взгляните на того, кто рядом.
Взгляните глазами, полными радости, и вспомните слова Блаженного Августина: “Есть то, что ты можешь представить, если хочешь узреть Бога: Бог есть любовь”.
Я не стану говорить с вами о Боге, пока не настанет мир. Ибо Бог – это мир.
А мир – это Бог.
Подарите мне мир, и я подарю вам Бога.
Сестра Мэри и Войелло смотрят друг на друга со слезами на глазах. Они узнали в выступлении папы слова из речи, которую написал Войелло и которую папа до сих пор не произносил на публике.
Господи, нам пора взглянуть друг другу в глаза, ибо дело не терпит отлагательства. Нам пора поговорить о сестре Антонии.
Ленни Белардо и дон Томмазо, которому папа изливает душу.
– Куда уехали Эстер, Петер и малыш Пий?
– В Остию. Живут почти у самого моря. Петер теперь работает частным охранником.
– Им было тут плохо?
– Святой отец, жизнь в Ватикане – не для детей. Святой отец…
– Да.
– Здесь все считают вас святым.
– Это навет!
Ленни Белардо в своем кабинете и Гутьеррес у себя в комнате, в Нью-Йорке. Порученное ему расследование деятельности могущественного архиепископа Кёртвелла, которого подозревают в педофилии, зашло в тупик. Ленни и Бернардо общаются по скайпу. Папа долго смотрит в лицо Гутьерресу, ничего не говоря. А потом…
– Покажите, где вы живете.
Гутьеррес берет компьютер и медленно показывает панораму комнаты. Папа видит неубранную кровать, пустые бутылки из‐под джина, сваленную на стуле одежду, стену с вырезками из газет, писавших о Кёртвелле. Среди них бросается в глаза заголовок: “У Кёртвелла есть тайный сын?” – и фотографии. Словом, жуткий беспорядок. Ленни пытается сохранять бесстрастие, столкнувшись с провалом расследования вины Кёртвелла, но он отнюдь не бесстрастен.
– Когда захотите – возвращайтесь.
– Но я ничего не добился с Кёртвеллом.
– Неважно, Тони. Я буду ждать.
Кёртвелл и Гутьеррес.
– Почему вы со святым отцом так мучаете меня?
– Потому что вы многие годы мучили невинных детей.
– Это чудовищные измышления, я мог бы подать в суд хоть завтра. У вас ничего нет. Чего еще вы добиваетесь? Чего хочет от меня Пий Тринадцатый?
– Святой отец хочет услышать от вас хоть одно слово, похожее на правду.
– Правда в том, что я прекрасно знаю Ленни Белардо. Здесь, в Нью-Йорке, мы годами делили власть. Правда в том, что он всегда мне завидовал. Завидовал моей харизме, поскольку сам ее лишен. Вот единственные слова, похожие на правду.
– Подумайте сами. У папы нет никаких причин завидовать больному старику, которому предъявляют тяжкие обвинения. Ваше объяснение неубедительно.
– Позвольте открыть вам глаза, отец Гутьеррес: вы – пустое место. Просто пустое место. Можете проторчать в Квинсе до моей смерти – ничего не изменится. У папы не получится докопаться до правды, и ему это прекрасно известно. Потому что тогда все полетит в тартарары. А вас, Гутьеррес, мне очень жаль, вы – посредственный статист в посредственном спектакле, который решил поставить ваш папа.
– Я хочу вам кое‐что показать.
Гутьеррес и Дэвид Тейнистоун, незнакомец с оранжевыми волосами, которого он встретил в Центральном парке, когда проводил свое расследование.
– Дэвид, Кёртвелл – твой отец?
– Помнишь девчонку, которая сегодня вечером каталась на коньках? Тогда это и случилось. Потому что в целом мире ее видели я и ты. Я почувствовал, что ты мне близок, что твое отчаянье сродни моему. Тогда‐то я подумал: я ему доверяю. Да, подумал я, он добрый.
Я тоже добрый. Поэтому я расскажу доброму человеку то, что он хочет знать. Да, я сын Кёртвелла. Но дело не в этом. Дело в ужасе. В том, сколько всего ужасного сделал со мной этот человек, когда я был ребенком. Я был просто ребенком, но я все помню. Возьми бумагу и ручку, монсеньор Гутьеррес, сейчас я все тебе расскажу.
Но прежде чем я начну рассказывать об ужасе, который пережил, хлебни еще джина, тебе будет легче.
Рассказ о первом чуде, совершенном Ленни Белардо, и о последней молитве кардинала Спенсера, духовного отца Ленни. Земной путь Спенсера близится к концу. Это читается на его лице (он лежит в постели). За стеклянной стеной маленького помещения, погруженные в молчание, сраженные горем, сестра Мэри, Войелло, Кальтаниссетта и Мариво смотрят на Спенсера. Он попросил их выйти. И попросил Ленни остаться у его изголовья, его одного. Спенсер хочет услышать из его уст рассказ о том, что произошло, когда им с Дюссолье было по четырнадцать лет, – Ленни никому не рассказывал о том, что, возможно, было первым чудом, которое он совершил. Ленни улыбается Спенсеру, у него блестят глаза. На лице страдающего Спенсера слабая улыбка. Он собирается с силами, чтобы сказать то, что одновременно прозвучит как приказ и как мольба.
– Расскажи мне об этом, Ленни. Расскажи, наконец. Позволь мне умереть, зная, что я не зря верил в Бога. Расскажи, Ленни.
– Ладно.
Ленни начинает рассказывать о том, что случилось, когда им с Дюссолье было по четырнадцать лет. Они стоят у дома управляющего приютом сестры Мэри и смотрят в окно. Внутри, в спальне, в печальном и пугающем полумраке, управляющий и его сын Билли, которому тоже четырнадцать, рыдают у изголовья женщины – жены управляющего. Она еще жива, но умирает. Это очевидно. Она вся покрыта язвами; лицо в испарине, осунувшееся, белое как полотно, черты обезображены ужасной болезнью. На женщину страшно смотреть. Ленни отводит взгляд.
Сестра Мэри в молодости. Пойдем поговорим с Билли.
Четырнадцатилетний Ленни. Мне не хочется. Я боюсь.
Сестра Мэри в молодости. Мы должны это сделать. Билли – ваш друг. Его мама умирает, он нуждается в утешении.
Управляющий. Спасибо за то, что пришли, сестра Мэри.
Сестра Мэри в молодости. Билли, пришли твои друзья.
Билли, лицо которого похоже на скорбную маску, поворачивается и подходит к Дюссолье, они обнимаются. Дюссолье плачет. Ленни не отрывает глаз от обезображенной болезнью женщины, он не плачет. Билли отстраняется от Дюссолье и обнимает Ленни. Они стоят, обнявшись, поверх плеча Билли Ленни продолжает смотреть на женщину. У него серьезный, очень серьезный взгляд.
Управляющий. Пойдемте туда. Я вас чем‐нибудь угощу.
Четырнадцатилетний Ленни. Сестра Мэри, можно мне ненадолго сходить к маме Билли? Я бы хотел помолиться рядом с ней.
Сестра Мэри удивлена, она смотрит на управляющего, словно спрашивая разрешения. Тот ласково дотрагивается до Ленни, это воспринимается как согласие. Тогда Ленни собирается пойти к матери Билли, но прежде, ко всеобщему удивлению, с силой обнимает Билли, который словно не понимает, что происходит. Ленни отходит от него и один направляется к женщине, опускается на колени рядом с кроватью. Берет ее за руку, та этого не чувствует: она жива, но как будто бы уже умерла.
Ленни пристально глядит на нее, теперь он совсем близко видит испарину, язвы, обезображенное лицо. Потом осеняет себя крестным знамением и c пылкостью, которая будет отличать его и во взрослом возрасте, начинает молиться.
Четырнадцатилетний Ленни. Господи, нам надо поговорить о матери Билли. Сейчас. Поговорить нам с Тобой. И чтобы никто нас не слышал.
Он еще раз с силой сжимает ладонь женщины, затем распахивает руки, обращает лицо к небу, закрывает глаза. Он бормочет молитву, но делает это с загадочной силой. Ленни молится, от усердия у него на лице выступают капли пота.
Обессиленный, он утыкается лицом в одеяло.
Женщина медленно открывает глаза, на нее падает луч света, теперь ее лучше видно. Она улыбается, язвы исчезли, пот высох, лицо больше не обезображено, в нем опять появилась жизнь.
Она выздоровела. Она красивая, очень красивая и улыбается своему сыну Билли.
Рассказ Ленни окончен. Теперь он обращается к умирающему Спенсеру, лежащему на узкой постели:
– Мама Билли до сих пор жива.
Страдания Спенсера достигли предела, он умирает, но умирает, обретя покой. Он улыбается Ленни, шепчет ему:
– Твоя мама тоже жива. И ты найдешь ее.
Спенсер закрывает глаза. Ленни берет его за руку. Спенсер открывает глаза. И произносит свои последние слова:
– Теперь наконец‐то пора умереть.
Кёртвелл и Гутьеррес.
– Чем обязан такой честью?
– Мне приказано сопроводить вас в Ватикан, где вас будут судить. Мы вылетаем в Рим.
– Не тратьте время зря – мое и свое. У вас нет доказательств – ни у вас, ни у вашего папы. Ничего. Только бред сумасшедшего, разгуливающего в оранжевом парике. Никто вам не поверит. Никто.
– У нас есть и другие доказательства.
Архиепископ Кёртвелл и Ленни Белардо.
– Это Кёртвелл. Привет, Ленни. Хотя ты долго не брал трубку, я знаю: ты ждал моего звонка. Ты на самом деле хочешь, чтобы я приехал в Рим и чтобы суд признал меня виновным?
– Боюсь, это совершенно необходимо.
– Тогда через секунду после моего приземления в Риме все газеты мира опубликуют сведения, которые я собрал о тебе.
– Вперед. Миру это может понравиться.
Мир всегда готов к любви.
Кёртвелл и знаменитый Гэй Тализ, отец “новой журналистики”, которая в отличие от традиционной делала ставку не на новость и комментарий к ней, а на историю, расследование, основанное на тщательно проверенных фактах.
– Видели, что это такое? Письма, которые папа все эти годы писал своей калифорнийской подружке. У нашего папы насыщенная сентиментальная жизнь.
– Как вы их раздобыли?
– Много лет назад меня назначили на должность, которую до меня занимал Белардо. Я расположился в его бывшем кабинете. Белардо совершил ошибку: забыл эти письма в ящике стола.
– Вы их все прочитали?
– Только самые красочные отрывки. Доказывающие, что у Ленни Белардо много лет была женщина.
– Вам следовало прочитать все и внимательно. В последнем письме он говорит, что никогда не отошлет их той женщине, ибо повенчан с Богом. У вас есть доказательства того, что он их отправил? Конверты со штампами?
– Нет, нету.
– Тогда, дорогой Кёртвелл, у вас нет для меня никакой новости. Ни бомбы. Ни скандала. Неотправленные любовные письма – это не новость. Это литература.
Из любовных писем к калифорнийской подруге молодости, которые Ленни Белардо так и не отправил. Кто‐то их опубликовал, они пользуются во всем мире большим успехом.
“Что прекраснее, любовь моя? Любовь, которую ты потерял, или любовь, которую ты обрел?
Не смейся надо мной, любимая. Знаю, я смешон и наивен, задаю про любовь вопросы, какие обычно задают в глупых песенках.
Но я все равно не могу остановиться.
Меня терзают, грызут сомнения. Обрести или потерять?
Всех вокруг обуревают желания.
Они обрели или потеряли? Не знаю.
Сироте это неведомо. Сирота лишен первой любви. Любви к маме и папе. Вот почему он смешон и наивен.
Там, на пустынном калифорнийском пляже, ты мне сказала: «Можешь погладить мне ноги». Но я не стал. И в этом, любовь моя, я потерял.
Вот почему с того самого дня я задаюсь вопросами: где ты? что с тобой стало?
А ты, сияющий свет моей впустую растраченной юности, потеряла или обрела?
Я не знаю. И никогда не узнаю. Ведь я даже имени твоего не помню, любимая. И у меня нет ответа.
Но мне бы хотелось, чтобы твой ответ был таким:
«В конечном счете, любовь моя, выбора у нас нет.
Мы должны обрести»”.
София и Ленни Белардо.
– Святой отец, председатель Совета министров Италии по‐прежнему откладывает принятие мер относительно налогообложения Ватикана и лиц, состоящих в гражданском браке. Его левые избиратели в ярости. Многие утверждают, что за этим стоите вы, что вы убедили председателя Совета министров повременить. Я тоже так думаю.
– Возможно, не напрасно.
– Как вам это удалось?
– Я его унизил. Вы не представляете, сколького можно достичь, унизив ближнего. Но есть один секрет.
– Какой?
– Тот, кого унизили, не должен осознавать, что его унизили.
– Простите, но вы просто дьявол.
– Полагаете? Те, кто хорошо меня знают, утверждают, что я святой.
Я не любитель прямого диалога. Мне тоже хочется что‐то окончательно и бесповоротно полюбить, но я ненавижу все окончательное и бесповоротное. Мне хочется в отпуск, но я ненавижу отпуск. Хочется свободы, но я ненавижу свободу.
София и Ленни Белардо.
– Святой отец, вы же не хотите расстроить детей?
– Синьора, дети расстроили меня первыми.
– Вам не нравилось ваше детство?
– О детстве я помню только то, что однажды оно кончилось.
Ленни Белардо и Гутьеррес.
– С тех пор как дела здесь идут лучше, у меня ни с кем не бывает полезных, бурных споров.
– А я только и ждал, когда же можно будет вернуться домой.
– Теперь вы дома и больше никуда не уедете. Я намерен сделать несколько перестановок и назначить вас моим личным секретарем. Сестра Мэри выполнила свою миссию, теперь она хочет уехать в другое место, и это правильно.
– Выполнила свою миссию?
– Да. Папа-ребенок стал взрослым. Раньше ему была нужна материнская фигура, а теперь – соратник. Как вам мое предложение?
– Я не могу его принять.
– Почему?
– Потому что это было бы лицемерно.
– И в чем же лицемерие?
– Святой отец, я гей. А вы намерены изгнать геев из церкви.
– Не бывает правил без исключений.
– Но я не согласен с исключением, которое вы сделаете для меня, поскольку не согласен с правилом. Огромная ошибка отвергать гомосексуалов. Огромная ошибка ставить знак равенства между ними и педофилами, как делаете вы. Это недопустимое обобщение. Неужели вы не видите, святой отец, вы, писавший такие нежные письма о любви, что педофилия – это только насилие, а гомосексуализм – только любовь?
– Вы не хотите стать моим секретарем, но при этом уже выполняете его обязанности. Вы, Гутьеррес, только что дали мне несколько советов. Это то, чем занимается личный секретарь.
– В таком случае я хочу не только давать советы. Я хочу, чтобы вы их принимали.
– Я столько всего принимаю, Гутьеррес, а никто не замечает.
Ленни Белардо и Гутьеррес.
– Таков удел папы. И всех, кто у власти. Добро, которое творит власть, всегда остается тенью, невидимой за ярким злом. Подумайте сами: раз я прошу вас стать моим личным секретарем, возможно, я уже пересматриваю свое отношение к гомосексуализму? Или вы правда считали, что я не догадывался о том, что вы гей? Или о том, что в детстве вы подвергались сексуализированному насилию? Это мне тоже было известно, Гутьеррес. Поэтому я и отправил вас к Кёртвеллу. Поэтому я теперь хочу, чтобы вы были рядом. Нам пора заняться будущим. Для этого нужна правильная мотивация. У вас она есть. С правильной мотивацией горы свернешь. Вы вернулись другим человеком из этой поездки, Гутьеррес.
– В каком смысле другим?
– Ваш страх превратился в гнев. Это очень хорошо, Гутьеррес.
Мариво, префект Конгрегации по канонизации святых, и Ленни Белардо. Они стали друзьями. Разговор идет о чудесах – чудесах, которые творит Ленни Белардо, и чудесах блаженной Хуаны, которая умерла в восемнадцать лет с улыбкой на устах.
– В один прекрасный день мы займемся вами, ваше святейшество.
– Что вы имеете в виду?
– Однажды Конгрегация по канонизации святых разберет ваш случай. Я в этом уверен.
– Я так совсем зазнаюсь, ваше высокопреосвященство. Это опасно. Это неподобающе.
– Вы станете святым! Я серьезно.
– Хватит с меня карьерного роста.
– Ваша молитва, святой отец, долетает до Господа.
– Когда это она до него долетела?
– Я основываюсь на фактах и пропускаю удивительный рассказ о том, как в четырнадцать лет вы пришли в дом к безнадежно больной жене управляющего и та внезапно исцелилась. Так вот, факты. Эстер и Петер бесплодны. Молодая женщина доверилась вам. А вы, святой отец, не ответили ей так, как ответили бы остальные: идите к врачу. Нет, вы стали молиться. Эстер забеременела и родила прекрасного ребенка. А вот еще: обнаружилось, что благочестивая сестра Антония на самом деле недостойная женщина, злодейка. Вы, святой отец, обладали властью сместить ее с должности, наказать, вам было достаточно подписать решение, но вы поступили иначе, ваше святейшество. Вы стали молиться под дождем, стоя на коленях прямо на асфальте, у заправки, и в эту самую минуту сестра Антония умерла, настигнутая гневом Божьим.
Подобное по силам лишь святым. Ими движет такая крепкая вера, что они полагаются на Бога больше, чем на людей.
– Вы забыли еще один случай. Самый невероятный. Однажды я попросил Господа сделать меня папой, и он исполнил мое желание.
– Как видите, святой отец, чудеса случаются чаще, чем мы склонны думать. Надо только внимать, не быть слепым и глухим.
Ленни Белардо и Мариво.
– Вы всегда внемлете блаженной Хуане?
– Всегда. Чем больше я изучаю случай блаженной Хуаны, тем больше мне нравится выбор, который я сделал. Жизнь такая удивительная: девушка должна была умереть в восемнадцать лет, чтобы я понял, что поступил правильно. Чтобы осознал величие любви.
– Расскажите мне про нее. Что еще мне следует знать?
– В пятнадцать лет она стала приходить к детям в больницу и всегда приносила с собой мандарины. Не для того, чтобы они их ели. А для того, чтобы они их очистили и потом играли, сжимая в руках кожуру, чтобы в воздухе витал свежий, ни на что не похожий аромат. Она говорила детям: “Я могу покинуть вас, а вы покинете меня, но это неважно, потому что на земле будет пахнуть добротой”.
– Я слушал бы вас часами.
Ленни Белардо и Мариво.
– Кроме того, история блаженной Хуаны помогает нам понять нечто важное.
– А именно?
– Что доброта, если она не дружит с воображением, рискует превратиться в эксгибиционизм.
Ленни Белардо и Агирре.
– Как поживаете?
– Я? У меня всегда хорошее настроение.
– Я всегда считал, что хорошее настроение – признак глупости.
– И вы правы, ваше святейшество. Но вы даже не представляете, сколько энергии дарят хорошее настроение и глупость.
Ленни Белардо и Агирре.
– Значит, вы подтверждаете, что у меня нет причин появляться на публике.
– Нет, причина есть.
– И какая же?
– Появившись на публике, вы подарите людям хорошее настроение.
– Дарить хорошее настроение – не моя обязанность.
– Нет, ваша.
Ленни Белардо и Озолиньш.
– Что у вас с руками, ваше высокопреосвященство?
– Это все холод Аляски, святой отец, я служу мессы на открытом воздухе.
– Кремом пользоваться не пробовали?
– У меня аллергия. А еще ревматизм.
– Ваши руки похожи на руки Христа на кресте.
Развенчание архиепископа Нью-Йорка. В папской библиотеке Кёртвелл наконец‐то признает вину. Говоря, он поднимается, чтобы налить себе воды, но из‐за болезни Паркинсона пальцы дрожат, вода льется мимо стакана. Ленни Белардо смотрит на Кёртвелла, выслушивая его признания. Гутьеррес также присутствует с разрешения папы.
– Этого человека звали Джек Уолсер, он был управляющим домом, где мы жили, прежде чем меня позвал Господь. Всех жильцов он делил на две категории – местные и пришлые.
Моя семья относилась к пришлым, так как мы были не настолько богаты, чтобы соответствовать местным по уровню благосостояния.
Однажды Джек Уолсер позвонил к нам в дверь в десять утра, полагая, что я ушел в школу. Но в тот день я остался дома с высокой температурой.
Дверь в мою комнату была открыта, Уолсер прямо в мокрой одежде растянулся на диванчике, где отец обычно слушал радио. Уолсер заявил, что для нас, пришлых, праздник кончился, потому что владельцы решили вдвое повысить аренду. Сказал это так, будто держал во рту что‐то вкусное, ароматное.
Потом жестом велел мне подойти и голосом, которого я не слыхал ни до, ни после, приказал: “На колени”.
А потом произнес такую мерзость, каких я в жизни не слышал.
Он сказал: “У человека есть две причины вставать на колени. Первая – чтобы помолиться, вторая – чтобы познать себя. Меня как неверующего интересует только второе”.
Мне было всего двенадцать лет, святой отец.
Всего двенадцать лет.
Ленни Белардо и Кёртвелл.
– Продолжайте, архиепископ. Ваш рассказ не окончен.
– Что еще вы хотите знать?
– Что было потом.
– Вы хотите знать, стал ли я, когда вырос, таким Джеком Уолсером. Разумеется, вас только это и волнует. Вам нет дела до двенадцатилетнего мальчишки с высокой температурой, стоящего на коленях перед мужчиной в мокрой одежде холодным февральским днем тысяча девятьсот шестьдесят пятого года!
– Нам, ваше высокопреосвященство, есть дело до всех детей. Всех до единого.
– Ладно, покончим с этим. Да, святой отец, всю оставшуюся жизнь я вел себя как Джек Уолсер.
Ленни Белардо и Кёртвелл.
– Подойдите, ваше высокопреосвященство. Я принял решение. Вы вернетесь в Соединенные Штаты. Куда вы хотите поехать?
– В Нью-Йорк. Домой.
– Ладно.
– Святой отец, ваше сострадание бесконечно. Бесконечно ваше умение прощать.
– У меня только одна, несложная просьба.
– Все что угодно, ваше святейшество.
– Я хочу убедиться, что вы и правда хотите домой. Поэтому покажите мне на глобусе Нью-Йорк.
Кёртвелл растерянно смотрит на Ленни. Тот бесстрастен и как никогда уверен в себе. Кёртвелл сосредотачивается, смотрит на неподвижный глобус, на замершие неподвижно перед ним Соединенные Штаты. Город Нью-Йорк хорошо видно. Чтобы не ошибиться, Кёртвелл надевает очки для чтения. Ленни не отрывает от него глаз. Словно в замедленной съемке Кёртвелл поднимает палец и приближает его к глобусу. Но из‐за болезни Паркинсона простейшее движение оборачивается трудным, суровым испытанием: палец трясется так, что он не может ткнуть им в Нью-Йорк. Кёртвелл пытается, делает усилие, но в конце концов, как было предначертано судьбой, палец не слушается, дрожит, не попадает в Нью-Йорк. В последнюю секунду он соскальзывает и утыкается в другую точку.
Ленни не обманул Кёртвелла. Архиепископ ошибся сам.
– Кетчикан, Аляска. Я там бывал. Приятное место. Маленький городок, восемь тысяч жителей, холод такой, что трескаются руки. Но, как говорил лауреат Нобелевской премии Иосиф Бродский, “красота при низких температурах – настоящая красота”. Мне очень жаль, ваше высокопреосвященство, но ваш недуг вас подвел.
Сироты в сборе. Сестра Мэри и Ленни Белардо в квартире сестры Мэри. Ленни закуривает и протягивает другую сигарету сестре Мэри. Она тоже закуривает.
– Ходят слухи, что я покидаю Ватикан.
– В конце концов нельзя не признать: слухи, которые ходят по Ватикану, правдивые.
– Куда я отправлюсь?
– Туда, где тебе всегда хотелось быть, – к детям. Матери хотят быть с детьми, пока те не вырастут. Но ты не мать. Ты сирота. А сироты хотят всю жизнь оставаться с детьми.
– Откуда ты узнал, что я сирота?
– Я всегда знал.
– Откуда?
– Святому сложно отвечать на вопросы обычных людей.
– Можно я буду снова звать тебя Ленни?
– Если разрешить звать тебя “ма”.
– Да, можешь называть меня “ма”. Так куда я отправлюсь?
– В Африку, займешь место сестры Антонии. Оттуда будешь руководить и остальными двумястами пятьюдесятью Деревнями добрых дел.
– Я бы хотела открыть новые деревни, где жили бы только дети. Что ты об этом думаешь?
– Думаю, это отличная мысль.
Ленни Белардо и сестра Мэри.
– В конце концов мы возвращаемся к истокам.
– А когда ты вернешься к своим истокам?
– А где они?
– Рядом с родителями-хиппи.
– Я перестал искать родителей. Перестал искать Бога.
– Не смей так говорить. Правда в том, что ты Его никогда не искал. Ты от Него прятался.
Сестра Мэри и Ленни Белардо.
– Когда я должна уехать?
– Завтра утром. Перед отъездом, если хочешь, можешь попрощаться с государственным секретарем.
– Пока, святой!
– Пока, ма!
Войелло и сестра Мэри, которая отправляется в Африку, чтобы заняться Деревнями добрых дел сестры Антонии.
– Готова?
– Можно и так сказать.
– Я хотел вам признаться, мы никогда этого друг другу не говорили…
– Ваше высокопреосвященство, мы очень много чего никогда не говорили друг другу. И не скажем.
Ленни Белардо и Гутьеррес.
– Ваше высокопреосвященство, вы верите в Бога?
– Я… я – да.
– А я – нет. Тот, кто верит в Бога, ни во что не верит.
Войелло рассказывает своему лучшему другу о том, что испытывает к женщине совершенно естественную любовь, в которой невозможно признаться.
– Ты же давно догадался, что я влюбился в ту женщину, правда? Конечно, догадался. Я для тебя – открытая книга.
И снова вечный вопрос: кто сказал, что нельзя одновременно любить Бога и земную женщину? С той же преданностью и той же силой? Кто это сказал? Кто сказал, что у любви есть предельная мера? Любовь, она что – контейнер? Если я, священнослужитель, люблю Бога, почему я не могу с такой же силой любить человека? Это просто чушь собачья, тебе‐то я могу это сказать. Только тебе и могу сказать. У меня бесконечный запас любви. Понял, дружок? Бес-ко-неч-ный! Я бы мог осчастливить всех святых, Мадонну, младенца Иисуса, всемогущего Бога и еще сестру Мэри. Потому что моя любовь не знает предела.
Ну ладно. Хватит. К чему сожалеть о немыслимом, о невозможном? Ни к чему. В конце концов, мне повезло. Не каждый день влюбляешься в своего ангела-хранителя.
Я только одно не возьму в толк: ты болеешь за “Лацио”, как отец, или за “Наполи”, как я? Что‐то ты темнишь. Понимаю, сделать выбор – значит объявить, кого из нас двоих ты больше любишь, так что мне понятно, почему ты себя так ведешь. Не хочешь нас ранить. И правильно. Хотя, может, ты вообще болеешь за “Ювентус”, откуда мне знать. Но это означало бы, что ты не любишь ни меня, ни отца. Да нет! У тебя физиономия не как у фанатов “Ювентуса”. Или “Интера”. Ты вовсе не лузер, Джироламо.
Ленни Белардо и Кальтаниссетта, старейший из кардиналов.
– Знаете, вы были правы. Взрослея, сирота может открыть в себе свежесть молодости.
– Вы что‐то хотите сказать, ваше святейшество, – я знаю, чувствую, и вы это скажете.
– Конечно.
– Да, вы скажете… скажете.
Войелло и Ленни Белардо.
– Можно мне проявить непочтительность, ваше святейшество, и сказать кое‐что, что касается лично вас?
– Разумеется.
– Недавно, сидя за праздничным столом в канун Рождества и глядя на мою семью, я вспомнил о вашей семье. И вот что я подумал. Родители бросили вас ребенком. В этом нет ничего необычного, родители бывают вынуждены оставить ребенка по самым разным причинам. Оснований считать, что они мертвы, у нас нет. И вот вы становитесь одним из самых известных людей на земле, а они не пытаются с вами связаться, не подают знака. Тогда я задумался: а почему? Замучила совесть? Но ведь возможность воссоединения с вами должна побороть всякое чувство вины.
– И какой вы предлагаете ответ?
– Очень простой. Они были хиппи. Можно предположить, что они до сих пор остаются либертарианцами и сторонниками прогресса. А вы, их сын, который стал папой, предстаете в глазах всего мира приверженцем противоположных убеждений.
– Хотите сказать, они не связались со мной из‐за политических разногласий?
– Я хочу сказать, что тому, кому хватило духа бросить ребенка, хватит духа отвергнуть его. Это тебе не бильярдный шар туда-сюда гонять.
– Я ошибался. Неправда, что вы всегда несете ерунду.
– Государственный секретарь не может позволить себе быть глупым. Нам пора, ваше святейшество. На полуночную мессу.
Дон Томмазо и Ленни Белардо.
– В детстве мне больше всего хотелось стать кардиналом. А вы, святой отец, кем хотели быть в детстве?
– Я хотел быть ребенком.
Дон Томмазо и Ленни Белардо.
– А где сейчас Бог?
– В Венеции.
– В Венеции? Где же Он живет?
– Это мне еще предстоит узнать.
Гутьеррес и Ленни Белардо.
– Святой отец, управляющий “Автогрилем” и персонал – все спрашивают, не захотите ли вы их благословить, что‐то сделать, что‐то сказать им. Они все собрались у вас за спиной и ждут. Если вы обернетесь, для них это станет маленьким чудом.
– Нет, так ведут себя эксгибиционисты.
Вот что сказал Ленни Белардо верующим, которые собрались на площади Святого Марка в Венеции:
– Здравствуй, Венеция!
Здравствуй, мир!
Счастливого Рождества!
О чем мы забыли?
Мы забыли о вас!
Буду предельно честным.
Я здесь по очень простой причине.
Не дать забыть ни о ком.
Вот что поведал мне Господь, когда я решил Ему служить, вот что я говорю вам сейчас. Я слуга Божий. Ваш слуга. Я – ваш. Я принадлежу вам. Я вас благословляю. Я вас обожаю. Я вас молю. Я о вас думаю. Я вас целую. Я вас обнимаю. Я вас понимаю. Я вас поддерживаю. Я вас уважаю. Я вас почитаю. Я следую за вами, я вам предшествую. Я вас прощаю, потому что я вас люблю.
О чем еще мы забыли?
Мы забыли о женщинах и детях, чья любовь и ласка изменят мир. Об их божественной и дивной склонности к игре.
Да, к игре.
Потому что игра – не развлечение.
В игру играют, развлекает нас кто‐то другой.
Я умоляю вас действовать самим и никогда не терпеть то, что пробуют вытворять с вами другие.
О чем еще мы забыли?
Мы забыли об улыбках. “Что есть Бог?” – спросили у нее.
“Бог – это открытая граница”, – ответила блаженная Хуана, когда ей было всего четырнадцать лет. Никто не понял, что она имела в виду.
Хотите радоваться? Улыбайтесь. Хотите еще радоваться? Смейтесь.
У вас не осталось поводов для смеха? Смейтесь громче.
Ребенок умирает, и вы плачете?
А что такое плач?
“Твой отец смешит меня до слез”, – говорила мама. По крайней мере, мне хочется помнить, что было так.
Ты помнишь, мама? Помнишь, папа? Я‐то помню. А вы почему не хотите помнить? Вам стыдно? Господь не знает, что делать с вашим стыдом! Но в чем же виноват ребенок? Ребенок ни в чем не виноват.
Плач заканчивается смехом, а улыбка – плачем. Они глядят друг на друга. Глядят друг на друга. Касаются друг друга.
Как подростки на первом свидании.
А потом, когда блаженная Хуана умирала, дети задавали ей множество вопросов:
“Мы мертвы или живы?
Мы устали или полны сил?
Мы здоровы или больны?
Мы добрые или злые?
У нас есть время или оно истекло?
Мы молоды или стары?
Мы чисты или запятнаны?
Мы глупые или умные?
Мы честные или лжецы?
Мы богатые или бедные?
Мы цари или слуги?
Мы хорошие или красивые?
Мы теплые или холодные?
Мы счастливые или слепые?
Мы трусы или герои?
Мы разочарованы или исполнены радости?
Мы потеряли себя или обрели?
Мы мужчины или женщины?”
“Это неважно”, – ответила блаженная Хуана, умирая всего в восемнадцать лет. И на смертном одре прибавила со слезами:
“Бог не дает нам себя узреть.
Бог не кричит.
Бог не шепчет.
Бог не пишет.
Бог не слышит.
Бог не болтает. Бог не утешает”.
И тогда дети спросили ее:
“Что же Он делает?”
А Хуана ответила: “Бог улыбается”.
Только тогда все ее поняли.
Однажды я умру и наконец‐то смогу обнять вас всех. Одного за другим. Да. Так и будет. Я верю, что так и будет.