Ленни Белардо у себя в покоях, распахнув руки перед Господом, раскрывает подлинную тайну своего избрания на конклаве – тайну молитвы, ее действенности.
– Мы, все кардиналы, собрались на конклав. Четвертое голосование. Была самая тупиковая ситуация. Я смотрел на кардинала Дюссолье, аутсайдера в гонке за папский трон, – я знаю его с самого детства, мы вместе пережили немало горя; смотрел на престарелого кардинала Спенсера, высокого и сгорбленного, моего наставника, наиболее вероятного кандидата на папский трон. Он вел себя спокойно, мудро, а у меня мудрость всегда вызывала подозрение. Я знаю, в уме он уже сочинял свою первую папскую проповедь, возможно, даже обдумывал первую энциклику. Я смотрел на него. Смотрел на них всех. А потом я стал молиться Богу.
Вот моя молитва, я бормотал ее сквозь зубы: “Господи, мне все равно, какими средствами – все средства хороши, законные и незаконные; мне нет дела до Святого Духа, просветит Он нас или не просветит, нет дела ни до чего, нет дела до Твоего мнения, нет дела до того, что я недостоин, что я даже не аутсайдер, до того, что Ты считаешь меня слабым и трусливым, нет дела до того, чтобы возлюбить ближнего, как самого себя, – я никогда не смогу возлюбить ближнего, как самого себя, я знаю лишь одно, Господи: я могу быть Тебе полезен, а другие – нет”. И я стал молиться с еще большей силой. С такой силой, с таким напряжением, что от усердия едва не обделался. Я вжался в кресло, чтобы не опозориться, и сказал Господу, пока смотрел на Дюссолье: “Господи, не его, меня”. Смотрел на Спенсера и снова повторял: “Господи, не его, меня”. Пока не началось новое голосование, я повторил, наверное, пять тысяч раз, словно мантру: “Господи, не его, меня, не его, меня, не его, меня”. А под конец: “Не их, меня”.
И вот я папа. Не они. Сестра Мэри назвала бы это чудом. Другие сказали бы, что моя молитва была услышана. Не знаю, как это назвать. Все побледнели, услышав, какое я выбрал имя, а я наслаждался их страхом. Они постепенно со мной знакомились, потому что совершили огромную ошибку: избрали папу, которого не знали. Сегодня они начинают это понимать. В этом их великий грех: они избрали папу, полагая, что они его знают.
Я назвал свое новое имя – Пий Тринадцатый, а они забыли поблагодарить Господа, потому что решили, что Господь их не просветил. Я тоже забыл поблагодарить Господа, потому что тоже подумал, что Господь их не просветил. Я люблю себя больше ближнего, больше Господа, я верю только в себя, аз есмь всемогущий Господь, и вот я подумал: Ленни, ты сам себя просветил, черт возьми!
Все папы в момент избрания плакали, дрожали, вели себя неприлично. Я – нет. Потому что так ты себя выдаешь. Рано или поздно они всегда начинают вести себя неподобающе. Папы, епископы, кардиналы выдавали свою слабость. Не в силах совладать с собой, топили свои амбиции в стакане воды. А я – нет. Я никогда не веду себя непристойно. Поэтому я сказал про себя: Ленни, теперь ты – папа. А остальные… остальные – никто!
Кардинал Спенсер, духовный учитель Ленни Белардо, обошедшего его на конклаве, и Войелло. Спенсер, как нам известно, хотел стать папой. А Войелло должен был обеспечить его избрание.
– Анджело, ты мерзавец. У нас был уговор. Я становлюсь папой, ты остаешься государственным секретарем. Идеальное равновесие. Но ты оказался предателем. Вытащил этого парня, как кролика из шляпы фокусника. Моего ученика. Ты дорого заплатишь за подобное неуважение. После его проповеди ты и сам это понял. Ты не сможешь им управлять. Какой же ты дурак! Если ты боялся моих радикальных взглядов, ты забыл одну простую истину: молодые куда радикальнее стариков.
– Майкл, на самом деле все обстояло иначе!
– И как же? Ты боялся, что старик Спенсер не будет послушным? Так получай молодого Спенсера. Церковь будет в его руках много лет, и вот его ты действительно не сможешь контролировать. Еще неизвестно, оставит ли он тебя государственным секретарем. Я не понимаю, ты‐то что выиграл?
– Не понимаешь, потому что не даешь объяснить, как все обстояло на самом деле.
– И как же?
– Я не интриговал против тебя. Не велел своим голосовать за Белардо. Я делаю вид, что это так, чтобы сохранить свою власть. В какой‐то момент, без чьих‐либо указаний Белардо стали отдавать голоса. Вот правда, Майкл, в которой я никому не могу признаться.
– Без указаний начали отдавать голоса… Не издевайся надо мной. В чем ты хочешь меня убедить? Что на нас на самом деле сошел…
– …Святой Дух. Думаю, да, Майкл. Это был Он.
– Ты с ума сошел. Нет, ты дурак. Погоди, я догадался: ты сумасшедший дурак.
– Майкл, на нас сошел Святой Дух.
Теперь Ленни Белардо просит у Господа прощения за свою дерзость.
– Прошу у Тебя прощения, потому что вел себя непростительно. Неправда, что я просвещаю себя сам. Это Ты меня просвещаешь. Неправда, что я чувствую себя всемогущим. Это Ты Господь всемогущий. Неправда, что мне нет дела. Мне есть дело только до Тебя. Только до Тебя. И если я забыл Тебя поблагодарить, я благодарю Тебя сейчас. И если я согрешил, проявив самонадеянность, сейчас я прошу у Тебя прощения. И если я обманул бедного дона Томмазо, сейчас я прошу у Тебя прощения. Если я напугал ни в чем не повинных людей, сейчас я прошу у Тебя прощения. Если я желал зла Спенсеру и Дюссолье, я прошу Тебя наслать зло на меня. И если я злоупотребил своей властью, сейчас я прошу, лиши меня ее.
Прости меня, Господи, и просвети.
Вложи в мои уста правильные слова, которые я скажу кардиналам. Моя речь – Твоя речь. Мои слова – Твои слова. Я всегда прошу Тебя сделать так, чтобы что‐то произошло, откуда же это тяжелое, гнетущее чувство, будто ничего не произойдет? Продиктуй мне.
Да, Господи, продиктуй мне. Ты знаешь, я всегда хорошо умел конспектировать.
Войелло и сенегальский мальчик, сын служанки.
– Ваше превосходительство, можно мне покатать машинки по ковру?
– Вашим превосходительством называй свою мамочку! А меня зови “ваше высокопреосвященство”.
– Ваше высокопреосвященство, так можно…
– Знаешь, сколько стоит этот ковер? В два раза больше, чем ВВП страны, из которой ты приехал.
Войелло, пересматривая на YouTube старые легендарные кадры Марадоны, виртуозно владеющего мячом:
– Диего, как бы ты поступил? Скажи.
Кардиналы Агирре, Войелло, Кальтаниссетта, Озолиньш, а также корейский кардинал Сон Киныль. Они столкнулись с неожиданностью – с Ленни Белардо, который приводит их в замешательство.
Агирре. Будьте любезны, передайте тростниковый сахар.
Войелло. Агирре, тростниковый сахар покупай себе сам, а у меня от него несварение.
Кальтаниссетта. Последние четыре века папы не противопоставляли себя пастве настолько открыто.
Агирре. Еще полгода – и все мы окажемся на улице благодаря Пию Тринадцатому.
Сон Киныль. Слушайте, когда Пий Тринадцатый выступит перед кардиналами и отпустит нас? И вообще, я хочу, чтобы мне дали уехать, хочу вернуться в Сеул. Мой старший брат сломал шейку бедра.
Войелло. Сон Киныль, придется тебе подождать вместе с остальными. В нашем возрасте сломать шейку бедра – это как колики у новорожденных. Обычное дело! И вообще, я скоро с ним встречусь, с нашим папой. Постараюсь выяснить его намерения.
Озолиньш. “Выяснить его намерения”??? Войелло, ты же говорил: “Я отвечаю перед вами, а папа отвечает передо мной”. Мы считали это идеальным сценарием. Однако, насколько могу судить, из проповеди на площади Святого Петра следует, что ты этим папой не управляешь.
Воейлло. Озолиньш, мы предполагаем, что сможем управлять папой. Но только после его избрания понятно, получится это или нет. В любом случае это не катастрофа. Его речь – неверный шаг. Папа у нас молодой, а значит, импульсивный. Не будем суетиться, дайте мне время принять контрмеры.
Кальтаниссетта. Пока ты принимаешь контрмеры, газеты всего мира, дружеские и враждебные, единогласно нас критикуют. Ты сам их читал? В них и тебя ругают! Спрашивают: куда смотрит госсекретарь? Я знаю, что надо предпринять.
Войелло. Может, скажешь нам, Кальтаниссетта? Или ты играешь в Trivial?
Кальтаниссетта. Нужен эффектный жест. Провокация. Что‐то, что напугает папу, заставит его понять, как здесь у нас все на самом деле устроено.
Войелло. Что ты подразумеваешь под эффектным жестом?
Кальтаниссетта. Войелло, ты должен сегодня же подать в отставку.
Озолиньш. Отлично! Ты так и поступишь, Войелло.
Войелло. Просто чудо, что наше собрание не прошло бесплодно. Родилась отличная мысль. А теперь я вас покину, сегодня мне предстоит партия в бильярд.
Ленни Белардо и Войелло.
– Ваше высокопреосвященство, готов поспорить, что на следующий день после моей проповеди вам захотелось подать в отставку.
– Ни в коем случае, святой отец. Я доигрываю партии до конца.
– Вы огорчились, не услышав слова, которые написали для меня?
– Государственному секретарю чуждо разочарование.
– Вам понравилась моя проповедь?
– Дело не в этом.
– А в чем же?
– В том, что верующие, мягко говоря, были удивлены.
– Вам не нравится папа, который умеет удивлять, ваше высокопреосвященство?
– Не всегда. Вы не столько удивили их, сколько повергли в смятение.
– Бог вызывает смятение. Бог ужасает. Самые срочные дела?
– Обращение к братьям-кардиналам.
– Всему свое время.
– Святой отец, надо просто поблагодарить кардиналов за участие в работе конклава.
– Почему я должен их благодарить? Я уже поблагодарил в молитве Святого Духа.
– Задерживать их здесь означает большие расходы, проблемы и жалобы.
– Ваше высокопреосвященство, во время своего правления я не собираюсь произносить много речей. И я не намерен ограничиваться в таком важном обращении словами благодарности. Им придется подождать. А к жалобам привыкайте. Что еще?
– Дело Кёртвелла, святой отец.
– Самый злободневный вопрос.
– Вот именно, святой отец. Конклав ненадолго отвлек общественное мнение и журналистов, но вот увидите, скоро они опять о нем заговорят. Ваш предшественник не успел назначить того, кто выполнит это деликатное поручение.
– Я это сделаю. В подходящий момент.
– При всем моем уважении, ваше святейшество, момент пришел. Обвинения в педофилии обоснованны и ставят нас в затруднительное положение, а Кёртвелл ведет себя вызывающе и нагло, если не сказать хуже.
– Я хорошо знаю Кёртвелла. Он ведет себя вызывающе и нагло, потому что чувствует себя неуязвимым.
– Вот именно, поэтому сейчас самое время…
– В свое время. Что еще?
Ленни Белардо обращается к Сури, тридцатилетней монахине, таиландке, невысокой, почти рахитичной, у которой только что умерла сестра.
– Не преследуй мертвых, Сури. Иначе они станут преследовать тебя.
Ленни Белардо и кардинал Озолиньш, которого Ленни решил перевести в другое место.
– А сейчас закройте глаза и укажите свое новое место назначения. Закройте глаза и ткните пальцем в глобус. Ага… Кетчикан, Аляска.
– Вообще‐то, святой отец, я вроде бы попал в Сан-Франциско.
– Вы ошибаетесь, Озолиньш. Кетчикан, Аляска. Я там бывал. Приятное место. Маленький городок, восемь тысяч жителей. Вам там понравится.
– Там холодно?
– Да, но вспомните прекрасные слова Иосифа Бродского, лауреата Нобелевской премии: “Красота при низких температурах – настоящая красота”[6].
Старейший кардинал Кальтаниссетта и Ленни Белардо.
– Святой отец, вы позволите мне ввиду почтенного возраста сделать отчасти критическое замечание?
– Позволяю.
– Загадывать восторженной толпе загадку о существовании Бога означает задать изживший себя вопрос. Сегодня вопрос в другом: почему мы зависим от Бога? А не существует Бог или нет. В общем, блаженный отец, вы меня удивили, у вас весьма архаичные идеи, хотя сами вы очень молоды.
– Ошибаетесь. Я сирота. А сироты не бывают молодыми.
– Но огромный народ церкви состоит не из сирот.
– Кто это сказал? Вы правда думаете, что сирота – только тот, у кого нет ни отца, ни матери?
– Даже если это так, взрослея, сирота может открыть в себе свежесть молодости.
Войелло и сестра Мэри.
– Верующие ждут ободрения, а он повергает их в трепет. Не понимаю, что он задумал. Какая церковь ему нужна? Каков его замысел? Существует ли этот замысел? Скажите мне вы, есть ли замысел?
– Ваше высокопреосвященство, вы утрачиваете свою легендарную иронию. А если и дальше так пойдет, рискуете утратить мягкую, бархатную дипломатичность, которой славитесь в церкви. Хочу дать вам простой совет: попробуйте полюбить этого папу.
– Мы все по определению любим папу и церковь.
– В том‐то и дело: по определению. К тому же если слишком кого‐то любишь и желаешь ему добра, это плохо. Это не я сказала, а Пий Тринадцатый.
– “Сильно желать добра – это плохо”! Не могу вам не признаться: наш папа – странный. Противоречивый.
– Как и вы.
– Я?
– Вы! А как вы назовете церковнослужителя, который живет в апартаментах площадью шестьсот квадратных метров со спортзалом и бильярдом, среди гобеленов, золота, парчи, драгоценных произведений искусства, а по вечерам ему хватает сил и энергии быть нянькой для ребенка-инвалида, сына бедного вдовца – водителя, который выходит в ночную смену?
Сестра Мэри и Спенсер.
– Я обеспокоена, Майкл. Ленни едва начал, а многие от него уже отворачиваются.
– Раньше надо было думать, во время конклава.
– А тебе стоит подумать об этом сейчас.
– Я сделал все что мог. То, что не получается у отцов, у матерей всегда получается. Займись этим сама!
– Что ты несешь? Я занималась им в первые годы, а ты следил за его университетским и богословским образованием. Ленни больше не нужно знать, как держать столовые приборы, ему нужно знать про разные концепции и подходы. Этого я ему дать не могу, а ты – да. Ты его духовный отец.
– Я просто уставший старик. История выбросила меня за борт.
– Нет. Просто ты злишься, потому что не получил того, что желал. И теперь делаешь все назло. Такой важный человек, как ты, и ведет себя так инфантильно, как тебе не стыдно, Майкл? Мальчик, которого ты вырастил, стал тем, о чем никто не осмеливался мечтать, а ты от него отказываешься.
– Теперь он отец. А я должен повиноваться. Таковы правила.
– Ты несешь чушь и сам это понимаешь. Ему нужен ты, а ты отказываешься ему помочь из‐за безграничного тщеславия. За это ты ответишь перед Богом и перед своей израненной совестью.
Спенсер и сестра Мэри.
– Ленни не нужна ничья помощь. Ему нужно только, чтобы я одобрял его ошибки. Вот чего ждут от отцов сыновья.
– А ты позови его и скажи, что не одобряешь. Вот как поступают с сыновьями хорошие отцы.
– Мэри.
– Да?
– Уходи. И не надо больше ко мне приходить.
– Майкл, если продолжишь в том же духе, ты умрешь в одиночестве.
– Мэри, священник всегда одинок.
Ленни Белардо поручил сестре Мэри провести необычную пресс-конференцию, во время которой будет зачитано сообщение, развивающее сказанное в первой проповеди.
– Всем добрый день! Папа продиктовал мне заявление, которое я сейчас зачитаю. “Я, Пий Тринадцатый, епископ Рима, викарий Иисуса Христа, преемник князя апостолов, верховный первосвященник Вселенской Церкви, примас Италии, архиепископ и митрополит Римской провинции, суверен города-государства Ватикан и раб рабов Божьих, заявляю о своем полном безразличии к вашим сомнениям и критике. В этой связи в противопоставление людской греховности считаю должным напомнить о своей непогрешимости. В силу привилегии, догматически закрепленной верховным положением римского понтифика, я без промедления и уступок буду воплощать в жизнь свой замысел”.
Спенсер и Ленни Белардо.
– …и мы не можем себе позволить напыщенного, косного, отталкивающего папу.
– Прямо в яблочко! Быть напыщенным, косным, отталкивающим – часть моего замысла.
– Огласить, прикрываясь непогрешимостью! И что? Неудачную, вымученную, бесполезную, полную угроз проповедь. Непростительное проявление слабости! Ты должен был просто приветствовать толпу и улыбаться. Не вытаскивая на всеобщее обозрение все безумие, оставшееся за бортом истории.
– Я не приветствую и не улыбаюсь.
– Неужели все годы, что ты проучился у меня, прошли впустую?
– Они научили меня думать своей головой.
– И до чего ты додумался? Настроить против себя христиан и журналистов в первую же неделю правления?
– Это часть моего замысла.
– Какого замысла?
Отсутствие – это присутствие. На этом основано таинство. Таинство, которое вновь станет основой моей церкви.
Ленни Белардо и Спенсер.
– Помоги мне не делать неверных шагов. Там, за этими стенами, все должны понять: чтобы обрести Бога, нужны жертвы и страдание. Уютная встреча с Богом на закате – это слишком легко. Они должны находить его в холоде и в ночи. Как нашел я.
– Отсутствие – это присутствие. Жертвенность и страдание.
Ленни Белардо и Эстер, жена Петера, офицера швейцарской гвардии.
– Вы хотели встретиться со мной?
– Это было понятно даже отсюда, сверху?
– Это было понятно даже отсюда, сверху. Зачем вы неподвижно стояли посреди площади?
– Хотела, чтобы вы знали.
– Что?
– Что мне очень понравилась ваша проповедь.
– Этого мало! Мало, она должна не просто понравиться – ее надо прочувствовать.
– Думаю, что я прочувствовала. Потому что я чувствую: я с вами.
– Что еще вы поняли?
– После ваших слов я наконец‐то поняла, почему купол собора Святого Петра у вас за спиной впервые показался мне настолько гигантским.
– Почему?
– Потому что теперь он вмещает нечто огромное.
– Что?
– Почтение.
Войелло и Ленни Белардо.
– Знаете, святой отец, вы привлекательны, как Иисус, но вы не Иисус.
– Возможно, даже привлекательнее, если честно. Только никому не говорите.
Ленни Белардо и Войелло.
– Спенсер в частной беседе намекнул на механизмы конклава, которые обеспечили мое избрание, но не объяснил, что это за механизмы. Я не буду настаивать, чтобы Спенсер мне о них рассказал, но вы, Войелло, должны это сделать. Немедленно объясните, как так случилось, что меня избрали, иначе то, что вы видели в последние дни, станет лишь первым блюдом мрачного пиршества, которое приведет церковь к разрушению. Объясните здесь и сейчас, потому что уже через секунду будет поздно.
– Вы хотите сказать, что странно ведете себя с верующими, курией и журналистами потому, что вам неизвестны механизмы конклава, обеспечившие ваше избрание?
– Нет. Я приказываю вам в следующей фразе, которую вы произнесете, объяснить, почему избрали меня, что должно было означать для вас мое избрание.
– По правде говоря, Святой Дух… Вы должны были стать не папой, которого посылает Провидение, а папой, избрание которого – результат компромисса.
– Что вы подразумеваете под компромиссом?
– То, что вы, будучи кардиналом, проявляли благоразумие, делало вас связующим звеном между близкими мне прогрессивными взглядами и более консервативными взглядами, близкими Спенсеру. Вы были связующим звеном. Отличным связующим звеном, понравившимся Святому Духу и мне, влиятельному выборщику, который, поверив в вас и в ваш молодой талант, повлиял на большинство кардиналов. Теперь по неизвестным мне причинам вы не желаете быть связующим звеном.
– И это только начало.
– Почему вы так поступаете? Почему вы изменились?
– Потому что папа – не кардинал. Кардинал действует внутри коллегии кардиналов, папа – суверен.
– Да чтоб вас! Вы должны были следовать моим советам или, на худой конец, советам Спенсера! А не так!
– Ваше высокопреосвященство, ваша реакция решительно выходит за рамки приличия.
– Вы правы, святой отец, и я униженно молю вас о прощении.
– Не уверен, что этого достаточно, ваше высокопреосвященство. Вы хотите меня убедить, что я стал папой благодаря вам. Но мы оба знаем, что это не так.
Сестра Мэри, обращаясь к Войелло:
– Послушайте меня, ваше высокопреосвященство! Пий Тринадцатый оставит вас кардиналом и государственным секретарем не потому, что он вас боится, а потому что он святой. Запомните навсегда мои слова, ваше высокопреосвященство.
Кардиналы Кальтаниссетта, Спенсер и Войелло сталкиваются с тайной.
Кальтаниссетта. Какое оно, бремя Господне, Майкл?
Спенсер. Очень хрупкое.
Кальтаниссетта. Да, Майкл, невероятно хрупкое. Поэтому ты поможешь нам сделать его крепким.
Спенсер. Я пытался. Бесполезно.
Кальтаниссетта. Мы должны пытаться всю жизнь. Пытаться до последней секунды перед смертью. Это долг каждого священника. Наш долг. Мы придаем Богу вес!
Что по‐настоящему сделало церковь великой? Страх или терпимость? Чему учит история нашей церкви? Насколько великим было Папское государство, когда страх был частью нашего ДНК? И насколько ничтожным стало наше государство и наше влияние, когда мы начали уступать, проигрывать, сдавать позиции, становиться теми, кто всегда утешит и успокоит?
Ленни Белардо и Гутьеррес.
– В прошлый раз, в базилике, вы признались мне в том, в чем невозможно признаться. Это было чудесно. Ваше призвание – как мистическое просветление. Вы взволновали меня до глубины души, Гутьеррес.
– Я впервые об этом рассказал.
– Почему мне?
– Потому что вы мне доверились.
Ленни Белардо и Гутьеррес в саду монастыря затворниц в Ватикане[7]. Ленни просит у молодой монахини три лимона и кладет их себе на колени. В благожелательной, искренней атмосфере, которая постепенно рождается между ним и Гутьерресом, он готов ему открыться, как никому прежде.
– Мне бы очень хотелось, чтобы меня, как и вас, майским днем, в самом сердце церкви как будто бы пронзило молнией. Но я стал священником в отсутствие альтернатив. Из приюта сестры Мэри я прямиком перешел в семинарию, под покровительство монсеньора Спенсера. Затем он стал кардиналом Спенсером. После окончания школы и перед началом учебы в семинарии у меня была неделя каникул. Я впервые вышел в мир один. Поехал в Калифорнию, на пляж. И там привлек внимание некрасивой девушки, которая в то мгновение показалась мне самой прекрасной на свете.
– Как же вы привлекли ее внимание? Расскажите, прошу вас.
Ленни встает и начинает жонглировать тремя лимонами. Подбрасывает их так ловко, что они не падают.
– Оп-ля! Целую неделю мы были вместе. А потом я уехал в семинарию. Я раньше никому об этом не рассказывал.
Войелло, войдя без приглашения в комнату Гутьерреса (он поступает так со всеми, кроме папы), обсуждает с ним довольно важные стороны жизни и власти.
– Ваше высокопреосвященство, что вы делаете в моей комнате?
– Пришел в гости. А что, к тебе нельзя прийти в гости?
– Да… да… но вы никогда раньше не приходили. Я и не думал, что госсекретарю известно, где я живу.
– Гутьеррес, государственному секретарю все известно. Единственное, что ему неизвестно, – о чем вы с папой разговариваете. И теперь он желает это знать. Вы что, подружились? Что хорошего друг другу рассказываете?
– Ничего особенного. Всякие пустяки. Они не стоят упоминания.
– Значит, не хочешь об этом говорить?
– Лучше не надо. Не хочу предавать доверие, которое любезно оказал мне святой отец.
– Гутьеррес, милый, ты никогда не задумывался, как мне удается столько лет держать наше государство на плаву?
– Задумывался, и неоднократно.
– И к какому заключению ты пришел?
– Предполагаю, для этого нужно умение видеть картину в целом.
– Ровно наоборот. Никакой картины в целом, главное – не упускать всякие пустяки, как ты выразился. Догадываешься, как я узнаю всякие пустяки, о которых мне не желают рассказать?
– Нет… как?
– Выведывая чужие секреты и угрожая открыть их папе.
Войелло невозмутимо, уверенным движением просовывает руку между мягкими игрушками и достает пустую бутылку джина. Показывает ее Гутьерресу.
– Бутылка джина не делает меня алкоголиком.
Столь же невозмутимо, уверенным движением Войелло засовывает руку под одноместную кровать и достает большую коробку с парой десятков пустых бутылок из‐под джина.
– Согласен, одна не делает. Но целый склад – да.
– Кто вам нашептал, что я алкоголик?
– Забыл поделиться с тобой еще одним важным правилом руководства церковью: не раскрывать свои источники информации. Если надо что‐то сказать, соври. Так вот, дорогой мой Бернардо, давай больше не будем терять время. Ты мне скажешь, какие такие пустяки вы с папой рассказываете друг другу, а я никому не открою, что узнал это от тебя. Если не скажешь, мне придется открыто объявить, что у тебя есть очень серьезная проблема, и тебя навсегда отошлют подальше от Ватикана. А ты за его стенами пропадешь, потому что всего боишься. У этих стен много недостатков, но имеется одно исключительное достоинство: здесь ты чувствуешь себя защищенным от всего зла, что есть в мире. Да ты и сам это знаешь.
– Но что я должен вам рассказать? Это действительно пустяки. Сегодня, например, он с некоторой ностальгией вспоминал девушку, которую встретил в юности. Ну вот, в таком духе. Это самое серьезное, в чем он мне признался. В сущем пустяке.
– Ага, я так и знал!
– Что знали, ваше высокопреосвященство?
– Что церковь – женщина! А теперь слушай меня хорошенько, Гутьеррес…
Эстер, ты напоминаешь мою первую и единственную подружку. Но ты намного красивее. Эстер, не нужно стесняться своей красоты и не нужно ею хвастаться. Потому что Господь просит нас радоваться красоте. Тебя твоя красота радует? Эстер, наказание Господне никогда не связано с красотой. Никогда!
Эстер и Ленни Белардо.
– Вы спрашиваете, что меня тревожит, но вам это и так известно, вы же мудрый человек.
– Я не мудрый, а самонадеянный. Главное – расскажи, что тебя тревожит.
– Зачем? Вы и так все поняли.
– Затем, что, пока ты о чем‐то не расскажешь, этого не существует.
– Бог существовал до того, как о нем заговорил Мессия.
– Я не о Боге, я о мужчинах и женщинах.
– Да, святой отец, я бесплодна. И Петер тоже. Мы в этом смысле родственные души. Видимо, Бог так захотел. Захотел, чтобы существовали двое хороших людей, любящих друг друга, но печальных и одиноких, потому что они проживают пустые и молчаливые вечера.
Ленни Белардо и Эстер.
– Мои вечера тоже пустые и молчаливые. И это правильно. Вечером нужно слушать голос Бога.
– Я бы хотела слышать голос ребенка.
– Знаю. Тогда ты услышишь и голос Бога.
Гутьеррес и Ленни Белардо.
– Святой отец, какой след оставила в вас та история с девушкой из Калифорнии?
– Я помню ее глаза. Сначала влюбленные, потом разочарованные. Для меня это стало важным уроком. Я понял, что хочу видеть в глазах католиков любовь и не хочу обнаруживать разочарование. Никогда больше.
Но в то же время порой я сам не верю своим словам. Не верю своим мыслям, не верю в свою волю, не верю в свои способности. Я говорю вам это с открытым сердцем. Иногда, монсеньор, иногда и даже очень часто – в общем, временами я теряю веру.
– Полагаю, сомнения говорят о вашей глубокой мудрости и о вашем уме, святой отец. В вашем положении, в положении того, кто принимает решения за все заблудшие души вроде меня, разве можно не сомневаться?
– Иногда я думаю, что было бы лучше оставить все в руках Войелло. Он знает, что делать. Он верит в то, что говорит. И все еще верит в Бога.
– Нет, святой отец, нет. Войелло – политик. А вы – папа.
Войелло и Эстер. Войелло пытается использовать во вред папе красоту Эстер, преданной Ленни Белардо, он предлагает ей сделку: она соблазнит папу, а Войелло скроет ее вину.
– Эстер, малышка, не желаете кофе? Точно? Я даже велел купить тростникового сахара. Знаю, молодежь от него без ума.
Что ж, Эстерина, перейдем к делу. Прежде всего не волнуйся и знай, что мы желаем тебе только добра. Мы твои друзья. Мы тебя защищаем. Так вот, выяснилось (к счастью, об этом знают только присутствующие в этой комнате), что у тебя была внебрачная связь с помощником папы Валенте, когда ты уже была замужем за Петером, офицером швейцарских гвардейцев.
Сама понимаешь, мы оказались в щекотливом положении. Поскольку в этом замешаны люди определенного уровня. Поскольку мы опасаемся сплетен. Поскольку папа может быть очень разочарован. Поскольку, если правда выйдет наружу, эта история может иметь неприятные последствия. Крики, сцены, перевод в другое место службы, отставка. Но главное, что делает положение щекотливым, – попрание нравственности: вступая в брак, католики клянутся хранить верность друг другу. Ты согрешила, Эстер. И это хуже всего.
Мы прекрасно понимаем, что это была минутная слабость. Такое бывает. Разве я сам, мальчишкой, когда клуб “Наполи” переживал не лучшие времена, не симпатизировал “Авеллино”? Да, было дело. Ты не можешь иметь детей. И Петер не может.
Твое прегрешение обусловлено не разнузданным блудом, а психологической хрупкостью, которая подтолкнула тебя к неправильному выбору. Тем не менее ты совершила тяжкий проступок. Действительно тяжкий.
Так вот. Я обещаю: все, что было только что сказано об этом досадном происшествии, останется между нами. А что ты мне пообещаешь взамен?
– Что… что я должна пообещать?
– Ты должна пообещать мне, что будешь любить церковь, как я.
– Я люблю церковь, как любите ее вы, ваше высокопреосвященство.
– Какая ты умная девочка, Эстер! А теперь давай выпей кофейку с тростниковым сахаром, чтобы не уснуть, потому что нам надо подробно поговорить…
– О чем поговорить?
– Господи! Милая Эстер, я должен понятно тебе объяснить, как любят церковь.
Ленни Белардо и дон Томмазо, который просит папу рассказывать ему истории о Боге, прежде чем рассказать ему свои истории.
– Где Он сейчас?
– Злится. Не на тебя и даже не на меня. Гнев Его ослепляет. Поэтому в знак протеста он переехал, перебрался на окраину, в замызганную однушку над шиноремонтной мастерской. Ночью Богу жарко. Ему не спится, Его одолевают мысли о том, что с людьми ничего не поделать. Он думает, что проиграл эту битву. Теперь твоя очередь.
– Знаки внимания, которые святой отец оказывает жене офицера швейцарских гвардейцев, не прошли незамеченными. Все решили, что у святого отца неподобающая связь с этой женщиной.
– Монсеньор Гутьеррес был прав: в Ватикане gossip называется наветом.
Дон Томмазо и Ленни Белардо.
– Святой отец, что вы намерены делать?
– Революцию, Томмазо! Я совершу революцию.