Ленни Белардо во сне обращается к верующим, собравшимся на площади Святого Петра, чтобы услышать его первую проповедь. Но ему снится кошмар. Новоизбранный папа начинает говорить то, чего от папы никто не ожидает.
– О чем мы забыли?
О чем мы забыли?
Мы забыли о вас!
Буду предельно честным: я здесь по очень простой причине. Не дать забыть ни о ком. Ибо Господь ни о ком не забывает.
Когда я решил служить Ему, Он мне поведал об этом.
А я передаю это вам. Я служу Господу. Служу вам.
Мы забыли о женщинах и детях, чья любовь и ласка изменят мир. Об их божественной и дивной склонности к игре.
Да, вы правильно расслышали, к игре.
Ведь что есть игра?
Игра – единственный действенный способ ощутить гармонию с жизнью.
А жить в гармонии с Богом означает жить в гармонии с жизнью.
У нас нет выбора, мы должны жить в гармонии с Богом.
О чем же еще мы забыли?
Мы забыли о мастурбации, о презервативах, об абортах, об однополых браках, о том, чтобы разрешить священнослужителям любить друг друга или жениться, забыли о том, что, когда жизнь становится в тягость, мы вправе ее прервать, забыли о том, что секс нужен не только для продолжения рода и в нем нет ничего постыдного, о разводах, о праве монахинь служить мессу, о том, чтобы разрешить производить на свет детей всеми способами, которые открыла и еще откроет наука.
Короче, мои дорогие дети, мы забыли не только о том, как играть, но и о том, что значит быть счастливыми.
К счастью ведет единственный путь.
И этот путь зовется свободой.
Государственный секретарь Войелло и Ленни Белардо; сон продолжается.
– Ленни, у тебя с Богом закончено.
– Как это закончено? Я с Богом еще не начинал.
Приснился забавный сон: я говорил толпе на площади Святого Петра такое, что язык не повернется повторить.
Я – противоречие.
Как Бог. Единый и триединый.
Как Мадонна. Дева и Мать.
Как человек. Добрый и злой.
“Боже мой! Боже мой! Для чего Ты меня оставил?” – воскликнул Иисус перед тем, как умереть. А я говорю Тебе перед тем, как начать жить.
Бесконечное молчание Бога… бесконечное молчание Бога…
Три пожилых кардинала обсуждают недавно завершившийся конклав, на котором Ленни Белардо избрали папой.
Кардинал Озолиньш. Святой Дух вовсе не глуп. Он ироничен и изобретателен. И, на наше счастье, дал нам неопытного мальчишку, у которого вместо мозгов витамины.
Кардинал Агирре. Он хочет сказать, что в Ватикане Святого Духа зовут Войелло.
Кардинал Кальтаниссетта. Правильным выбором был бы Спенсер. Умный, образованный, авторитетный.
Кардинал Озолиньш. А еще независимый! Слишком независимый. Что не пошло бы на пользу нам, кардиналам.
Кардинал Кальтаниссетта. Верно. Но взамен мы получили марионетку для медиа. Красивого, как святой, но неопытного и тусклого, как сельский священник.
Кардинал Озолиньш. Значит, им можно манипулировать. А это то, что нам нужно.
Пора поближе познакомиться с кардиналом Анджело Войелло, государственным секретарем. Родился в Эболи, в детстве переехал в Неаполь, рост – метр шестьдесят пять, угрюмая и хитрая физиономия, как у неаполитанского мастифа, с избытком набриолиненные волосы зализаны назад, щеки висят, как выбившаяся из штанов рубашка, глаза – черные, умные, беспощадные, как гепатит B. Человек светский, без комплексов, внешность выдает крестьянское происхождение – типичный управляющий поместьем, ведущий себя с подчиненными по‐хозяйски; в Ватикане он без зазрения совести командует нижестоящими, то есть всеми, кроме папы – единственного, кто выше его по статусу.
Завоевал славу искусного дипломата, не утонул бы и в дерьме – на самом деле плавает в нем охотно и часто. По сути, это его профессия.
Сегодня пребывает в хорошем настроении. Достает из‐под кардинальской сутаны целых три айфона, на которые приходят потоки сообщений, выкладывает их треугольником на письменном столе отсутствующего папы.
Треугольником, потому что на чехлах айфонов фотографии футболистов: Гамшика, Инсинье и Игуаина – звезд клуба “Наполи”, неутомимым болельщиком которого является Войелло. Игуаин оказался в верхней точке телефонного треугольника, ведь он центральный нападающий.
Войелло любуется самодельным коллажем и с гордостью заявляет:
– А вот и трезубец[3].
Войелло.
– У меня были нечистые помыслы о “Венере Виллендорфской”. Это женская статуэтка эпохи палеолита, хранящаяся в папской библиотеке. Ей двадцать пять тысяч лет.
Ленни Белардо и Домен, дворецкий.
– Тогда я буду ждать здесь свою диетическую вишневую кока-колу.
– Не желаете пока что обычную диетическую кока-колу?
– Не станем впадать в ересь, Домен. Довольствоваться малым – смерти подобно.
Ленни Белардо и сестра Биче, ведущая себя с папой излишне фамильярно.
– Матушка, сейчас я вам объясню кое‐что, что вы так и не уяснили за долгую жизнь: дружеские отношения опасны. Они ведут к недопониманию, недоразумениям, заблуждениям и всегда скверно заканчиваются. Зато официальные отношения прозрачны, как ключевая вода. Их правила высечены в камне. В них не бывает ошибок, они длятся вечно. Так что усвойте раз и навсегда: я не приветствую дружеские отношения. И высоко ценю официальные.
Его высокопреосвященству государственному секретарю и их высокопреосвященствам префектам конгрегаций придется запастись терпением. Сначала я хочу помолиться на могиле своего предшественника. А перед этим прочесть молитвы третьего часа. А еще раньше – выпить свою диетическую вишневую кока-колу. Кстати, где вы ее купили, в магазинчике при базе НАТО?
Ленни Белардо и монсеньор Бернардо Алонсо Гутьеррес, испанец, церемониймейстер, но еще не кардинал – обыкновенный, ничем не примечательный, незлобивый человек, предпочитающий держаться в стороне, не лезть вперед, не привлекать внимания. Они стоят перед “Пьетой” Микеланджело, самым трагическим произведением искусства. Мадонна держит на коленях взрослого, обнаженного, мертвого Иисуса Христа.
– В конце концов все сводится к этому: к матери.
Моя неприязнь к туристам никогда не пройдет. Потому что это случайные встречи.
Ленни Белардо и Гутьеррес.
– В Ватикане очень трудно хранить секреты. Слухи разносятся так быстро, что порой доходят до ушей прежде, чем что‐то случается. Эти сведения не повлияют на мое будущее.
– Так и было задумано, святой отец.
– Что поделаешь, монсеньор, такие нынче времена. У нас, в Америке, это называется gossip[4].
– Здесь, в Ватикане, это называют наветом.
Ленни Белардо и Гутьеррес.
– Кстати, о нынешнем бездушном времени. Во время конклава я читал итальянскую газету. В ней рассказывали о политике, который спрятал досье с компроматом в щели в стене своего дома. Тогда мне пришла в голову странная мысль. Хотите знать какая?
– Конечно. Какая?
– Что мне не потребовалось бы ничего прятать в щелях в стене. Потому что моя голова – такая же щель. Все, что от меня скрывают, рано или поздно мне открывается. Словно мне поверяют нечто.
– Ценная способность для главы церкви.
– Это не способность, это судьба!
Вот мой единственный, огромный грех: я не испытываю угрызений совести.
Войелло, одновременно отвечая на сообщения по всем трем айфонам, болтает со своим доверенным помощником Федерико Аматуччи, молодым священником родом из Сассари.
– Федерико, знаешь, сколько про меня написано книг?
– Семнадцать.
– Восемнадцать. Последняя уходит в печать через неделю, и у нее самое удачное название.
– Какое?
– “Человек за кулисами”.
– Отличное название.
– А то. Я сам предложил.
– Кто автор?
– Манна, журналист из крайне левых.
– Значит, ваше высокопреосвященство, там будет критика в ваш адрес.
– Конечно. Это мне только на руку. Благодаря таким книгам тот, кто был знаменитым, становится легендой.
Войелло и Валенте, помощник папы.
– Валенте, а где же наше святейшество?
– На вертолетной площадке.
– На вертолетной площадке? Только прилетел и уже улетает?
– Он просил передать, ваше высокопреосвященство, что опоздает на встречу с вами.
– Ладно, увидишь его – скажи, чтобы не слишком опаздывал: в отличие от него у меня полно дел; нужно присматривать за хозяйством, которое оставил наш малодушный рыбак по имени Петр. Я бы предпочел Луку, который все слушал и записывал.
Войелло и Валенте.
– Валенте, как он тебе?
– Ест мало. Совсем мало.
– Не к добру это.
Открывается дверь белого ватиканского вертолета, сестра Мэри спускается из него с ловкостью, какой не ожидаешь от шестидесятипятилетней женщины. Она высокая, чуть полноватая, выглядит как жительница Техаса, глаза – треугольные зеленые щелочки; ясно, что в молодости она была красавицей. Ленни Белардо замирает как вкопанный на краю площадки, увидев сестру Мэри, ведь много лет назад она взяла его к себе в приют, когда маленького Ленни бросили родители, и вырастила. Она ему улыбается – в улыбке счастье новой встречи, гордость, ностальгия, печаль. На лице Ленни, пока он глядит на нее, прочитываются те же чувства.
– Вот мой святой.
– Я не святой.
Когда меня спросили про имя, я растерялся. Повторял в уме: Пий Тринадцатый или Григорий Семнадцатый? Никак не мог решить. Это были тяжелые минуты. Все ждали. И тут я вспомнил, чтó ты нам всегда говорила в школе, сестра Мэри. Ты говорила: “У нас, американцев, по сравнению со всем миром есть одно преимущество: мы мыслим практично”. И тогда я неожиданно сказал себе: придется подписывать много документов, лучше короткое имя. И вот перед тобой Пий Тринадцатый.
Сестра Мэри и Ленни Белардо.
– В самолете я читала, и мне попалось забавное определение: “Рим, пригород Ватикана”.
– Это не совсем верно, но все впереди.
Войелло и Ленни Белардо.
– От имени всей церкви – добро пожаловать! Пусть ваш понтификат будет долгим, светлым и плодотворным!
– Давайте ограничимся “долгим”.
– Какая глубокая шутка.
Шутки никогда не бывают глубокими. Это просто шутки.
Войелло.
– Хорошо, святой отец, нам, очевидно, надо многое сказать друг другу, многое обсудить, но, если вы не против, я бы начал с первоочередных задач. Самое срочное, как вы говорили, ваша первая проповедь на площади Святого Петра. Все ждут ее с таким судорожным трепетом, какого я за свою долгую карьеру не припомню. Государственный секретариат вовсю трудится. Я сам не спал всю ночь, набросал речь, которую вы могли бы произнести. Мне бы хотелось вам ее показать.
Журналисты и верующие, которые стекаются со всех уголков земли, уверены, что вы выступите сегодня. Нам удалось несколько умерить их пыл, мы все согласны, что сегодня было бы слишком рано, но в то же время не могу не заметить, что и затягивать нельзя. Идеально было бы завтра. Это самое срочное дело.
Самое срочное дело – выпить кофе американо. Не принесете мне его, ваше высокопреосвященство?
Войелло и Ленни Белардо.
– Святой отец, так что насчет проповеди?
– Позже.
Войелло и Ленни Белардо.
– Святой отец уже думал о кандидатах на ответственную должность личного секретаря?
– Да, думал.
– Я тоже. Мне пришли на ум имена монсеньора Джемелли…
– А мне – сестры Мэри.
– Это вполне понятно и вызывает восхищение, ваше святейшество. Однако позвольте мне добавить, что работу курии регулируют сложные механизмы – настолько сложные, что их поймет разве что астрофизик. Посему неизбежная неопытность святого отца в соединении с неизбежной неопытностью сестры Мэри… Ваше с ней выдающееся служение всегда проходило вдали от Ватикана, поэтому я бы посоветовал вам опереться на кого‐нибудь здесь, внутри. При этом я прекрасно понимаю, что сестра Мэри, разумеется, очень важна для вас. Мы могли бы придумать для нее особую должность. Фантазии нам не занимать.
– Да, вы правильно сказали, она чрезвычайно важна для меня. Сестра Мэри взяла меня в приют, когда мне было семь лет, вырастила, всегда меня любила. Она воспитала меня хорошим христианином.
– Выдающимся христианином.
– Вы говорите о неопытности, ваше высокопреосвященство. Не первый год те, кто говорят об этом, завуалированно хвастаются своим преимуществом, поскольку обладают этим пресловутым опытом. Но я предпочитаю другое слово: доверие. Что важнее, иметь рядом опытного человека или того, кому можешь доверить самого себя? Я говорю о доверии, а не надежности, о которой пишут в рекламе недвижимости. Что скажете?
– Монсеньор Джемелли – человек опытный, думаю, я бы доверился ему…
– Наверное, вы меня недопоняли.
– Возможно, святой отец. Мой английский далек от совершенства.
– Значит, стоит его улучшить. Так вот, опытность подразумевает комплекс превосходства, а папа не может себе позволить подчиненного, который его “превосходит”. Без учета других ее положительных качеств, вот причина, по которой сестра Мэри станет моим личным секретарем.
– Как вам угодно, святой отец. Далее: надо написать и зачитать обращение к коллегии кардиналов. Они все еще здесь. И покинут Ватикан только после вашего обращения.
– Позже.
– Мы в секретариате думали, не намекнет ли святой отец на тему будущей энциклики… Мы бы приступили к работе над ней.
– Позже.
– Префектам конгрегаций не терпится встретиться с вами лично. Полагаю, вы займетесь этим… позже.
– Нет, сейчас. Первым я хочу увидеть префекта Конгрегации по делам духовенства.
Войелло и Ленни Белардо.
– Вообще‐то, святой отец, нежелание заниматься энцикликой мне понятно. Ваш предшественник очень смешил меня, когда говорил, что энциклика похожа на “В поисках утраченного времени” Пруста. Все цитируют Пруста, но никто его не читает… Вы спите, ваше святейшество?
– Нет, я молюсь за вас, государственный секретарь.
И прекратите так смотреть на “Венеру Виллендорфскую”.
Войелло и Ленни Белардо.
– Ваше святейшество, во дворце запрещено курить!
– Да? Неужели? Кто запретил?
– Иоанн Павел Второй.
– Папа?
– Да, папа.
– Но теперь новый папа.
– Верно.
Ленни Белардо и Войелло.
– Ваше высокопреосвященство.
– Да, святой отец.
– Вы слишком привязаны к прошлому.
– Про вас, ваше святейшество, говорят то же самое.
– Прошлое – огромное пространство, чего там только не найдешь. А настоящее – нет. Настоящее – это бойница, в которой есть место для одной пары глаз. Моих.
Ленни Белардо и Войелло.
– Ваше высокопреосвященство.
– Да.
– Самое неотложное.
– Я готов, святой отец. Как я уже говорил…
– Вы будете отвечать за политику, финансы, богословие, назначения, перевод сотрудников из одного места в другое. Я займусь мирскими делами, путешествиями, общением с народом, празднествами.
– Мне кажется, это весьма эффективное распределение обязанностей.
– Ваше высокопреосвященство.
– Да, блаженный отец.
– Я пошутил. Вы не поняли?
Ленни Белардо, Войелло и сестра Мэри.
Ленни Белардо. Итак, я говорил о первоочередных делах.
Первое: усилить сигнал Радио Ватикана. На нашей частоте постоянные помехи, это недопустимо.
Второе: папа желает видеть все подарки, которые ему присылают. Нужно обустроить специальный павильон для хранения подарков. Обычай, согласно которому полученные папой подарки передают в другие места, отменяется.
Третье: Ватикан должен немедленно выкупить у Вашингтонского музея тиару, которую по неосторожности выпустили из рук мои предшественники, ставившие аскетизм выше традиции.
Четвертое: сестра Мэри будет заниматься и вами тоже – будет контролировать вашу работу и докладывать лично мне. Она станет вашим ангелом-хранителем.
Войелло. Святой отец, мне шестьдесят лет. Мне не нужен ангел-хранитель.
Ленни Белардо. Всем нужен ангел-хранитель. Особенно бессовестным и двуличным людям.
Войелло. Тогда позвольте мне выбрать его самому.
Ленни Белардо. В другой жизни. Здесь за вас его выберет папа.
Сестра Мэри. А папа – он.
Войелло и Аматуччи.
– Федерико, знаешь, почему все чистые души в мире ненавидят власть?
– Нет, ваше высокопреосвященство, почему?
– Все очень просто. Они не знают, что это такое.
– Почему? Что это такое?
– Власть – это знание.
– Что вы хотите знать, ваше высокопреосвященство?
– Кто такой Пий Тринадцатый? Вернее, кем был Ленни Белардо? Тебе придется провести тихое, незаметное, но подробное расследование. Слабости, травмы, темные пятна, грехи. В особенности грехи. Всякий человек обязательно совершит в будущем те же грехи, которые совершал в прошлом. Человек подобен Богу: он никогда не меняется.
– Немедленно этим займусь. Неужели правление этого папы уже настолько тягостное?
– Нет, пока нет. Но если оно станет таким, мы будем готовы, потому что те, у кого есть власть, обладают знанием; они только не знают, как стать могущественнее всех.
– А что для этого нужно, ваше высокопреосвященство?
– Узнать что‐то первыми.
Ленни Белардо и дон Томмазо, францисканец, исповедник могущественного государственного секретаря – лысый, беззащитный человечек.
– Ну же, Томмазо, не бойся.
– Нарушить тайну исповеди – это…
– Нет, это не так, если сведения послужат мне, римскому папе, помогут выжить нашей церкви. Не разочаровывай меня, Томмазо.
– Святой отец, я бедный священник, тайна исповеди – все, за что меня уважают.
– Сегодня. Но подумай о завтрашнем дне. Завтра тебя ждут пурпур и кольцо. Ты станешь кардиналом, мой дорогой. Займешь куда более уважаемое положение.
– А вдруг нас кто‐то услышит?
– Только Он может услышать нас там, наверху.
– Кто знает, где Он.
– Он там. Рядом с Большой Медведицей. Там дом Господень.
– Какой он, дом Господень?
– Половина виллы на две семьи с отдельным бассейном. А теперь давай, расскажи мне про грехи остальных.
– О нечистых помыслах Войелло, когда он смотрит на “Венеру Виллендорфскую”, я вам уже рассказывал?
– Да, рассказывал. Что еще?
Дюссолье, закадычный друг Ленни, ныне кардинал. Обоих вырастила сестра Мэри, которая стала им матерью, учила школьным предметам и катехизису.
– Здесь пахнет ладаном и смертью. А я предпочитаю запах дерьма и жизни.
Дюссолье обращается к сестре Мэри:
– А ты, ма, изменишься? Ведь ты теперь стала могущественной женщиной.
Войелло.
– Государственному секретарю необязательно обладать чувством юмора.
София и Ленни Белардо, он курит. София – буржуазная дама с приятной внешностью, уверенная в себе, под пятьдесят. Ответственная за маркетинг государства Ватикан. Характер колючий и непредсказуемый.
– Можно мне тоже закурить, святой отец?
– К сожалению, нет. В свое время его святейшество Иоанн Павел Второй запретил курение.
Ленни Белардо и София.
– Да, я знаю, я красивый мужчина. Давайте дальше. Простите, я мало спал и не помню причину вашего визита. Прежде всего я хотел встретиться с префектом Конгрегации по делам духовенства. Насколько понимаю, вы не префект Конгрегации по делам духовенства.
– Нет, но я бы охотно им стала.
– Я тоже. Вместо этого меня выбрали папой.
Ленни Белардо и София.
– Вы изучали маркетинг в университете?
– Да, в Гарварде, если точнее.
– Не стоит этим хвастаться. Здесь слово “Гарвард” производит впечатление, но для американца это означает одно – упадок.
Ленни Белардо и София.
– Вам известно, что, когда архиепископ Бостонский посещал Гарвард, он похвалялся перед всеми, что никогда не моет ноги? В Пасху все боялись, что на омовение ног им достанется архиепископ Бостонский. Он был чудак, этот архиепископ. Став его начальником, я сразу отправил ему три конверта. В первом было решение о его переводе на Аляску, во втором – мыло, в третьем – записка, которую я сам написал: “Выбирай”.
– И что он выбрал?
– Мыло.
– Я так и знала.
– Но вы не знаете, что было в четвертом письме. Там было написано: “Отличный выбор, архиепископ, вода на Аляске есть”.
Возможно, жизнь – всего лишь затянувшееся недоразумение.
Ленни Белардо и София.
– Синьора, видите эту белую тарелку?
– Да… конечно, вижу.
– Ну вот. Это пример мерча, на который я дам разрешение.
– Но ведь на ней нет вашего изображения!
– Меня не надо изображать, синьора, потому что я никто. Понятно? Никто. Есть только Христос. Только Христос. А я не стою ни пять, ни сорок пять евро. Я ничего не стою.
София и Ленни Белардо.
– Я не понимаю, святой отец.
– Вы не можете понять, потому что учились в Гарварде. А в Гарварде царит упадок, вот вас и научили упадку. Тогда как здесь, в Ватикане, мы стараемся вновь возвыситься. Кто занимается имиджем папы?
– Два года назад государственный секретарь доверил мне это деликатное поручение.
– Прекрасно. Сейчас я объясню, что вы будете делать как человек, отвечающий за имидж святого отца. Вы немедленно уволите официального фотографа Ватикана. Моих фотографий нигде не должно быть видно. Их не было, когда я был кардиналом или епископом, и знаете почему? Я не разрешал себя фотографировать, а когда меня фотографировали тайком, успевал выкупить снимки до публикации. Если задуматься, я всю жизнь тренировался, чтобы стать папой-невидимкой. Вы установите такое слабое освещение, что во время моей первой проповеди фотографы, телевидение и верующие увидят меня в полумраке. Увидят силуэт против света, а не меня. Потому что меня нет.
София и Ленни Белардо.
– Позвольте, святой отец, но то, что вы предложили, – самое настоящее медийное самоубийство.
– Какая наивность царит в этих американских университетах! Слушайте, если вы француженка, то, может, вам стоило изучать литературу в Сорбонне? Медийное самоубийство, говорите? Попробуйте понять мою мысль, если получится.
– Я вас прекрасно понимаю.
– Кто главный писатель последнего двадцатилетия? Внимание: не лучший, а самый главный, тот, который вызвал столько нездорового любопытства, что стал главным писателем.
– Не знаю. Скажем… Филип Рот.
– Нет. Сэлинджер. А главный кинорежиссер?
– Спилберг.
– Нет. Кубрик. Современный художник?
– Джефф Кунс или Марина Абрамович?
– Нет. Бэнкси. Группа, играющая электронную музыку?
– Я не разбираюсь в электронной музыке.
– А вы еще говорите, что Гарвард – хороший университет. В общем, это “Daft Punk”. Лучшая итальянская певица?
– Мина.
– Молодец! А знаете, что объединяет всех, кто стал главным в своей области?
– Нет, не знаю.
– Они прячутся от чужих глаз. Не дают себя фотографировать.
Лучшими стремятся стать выскочки.
Войелло и Ленни Белардо.
– Святой отец, вы же не занимаетесь искусством, вы – глава государства.
– Верно, но такого крошечного государства, что у него даже нет выхода к морю; чтобы это государство выжило, его глава должен быть недосягаем, как рок-звезда. Ваше высокопреосвященство, Ватикан выживает благодаря гиперболам. Мы и дадим им гиперболу, только перевернутую.
Аматуччи излагает Войелло результаты расследования жизни Ленни Белардо.
– Детство?
– Ничего нового по сравнению с тем, что нам уже известно. Родители его бросили, оставили в приюте у сестры Мэри. Они с маленьким Дюссолье стали неразлучными друзьями.
– Как на нем отразилось то, что его бросили?
– Вот тут он нас удивляет! Никак. Он не плачет, не переживает, не говорит об этом. Он вытесняет эти воспоминания, стирает их. Согласно моим источникам информации, у него редкая сила воли.
– Посмотрим. Что еще?
– Приют сестры Мэри связан с университетом кардинала Спенсера, который в то время служил в Нью-Йорке. Из всех воспитанников она порекомендовала Спенсеру одного Ленни.
– Почему только его?
– Ленни изучает богословие по пятнадцать часов в сутки. Остальное время проводит в молитве. Он вежлив, воспитан, молчалив, умеет быть благодарным, никогда не перечит, уравновешен, любит одиночество, всегда послушен. Вот почему.
– Обычный блеклый священник! Я всегда говорил, они самые блестящие!
– Блеклый и блестящий?
– Да, поверхность у них блеклая, но, если их подсветить, они становятся очень красивыми! И тщеславными. А у нас, Федерико, настолько тщеславный папа, что он не желает показываться. Как Грета Гарбо.
Войелло и Аматуччи.
– Моральный облик?
– Придраться не к чему. Никаких слухов, никаких намеков – ничего. Никаких интрижек.
– Сексуальная ориентация?
– Неизвестна.
– По-твоему, какая у него сексуальная ориентация?
– Никакой. Ему нравится только церковь.
– Церковь женского рода.
Ленни Белардо, как он и пожелал, рассматривает подарки, которые присылают папе со всего света и которые теперь собраны в огромном павильоне. Он обнаруживает клетку с кенгуру – подарок министра иностранных дел Австралии. Ласково подзывает зверя к себе и уговаривает выйти из клетки.
– Пусть гуляет на воле, в Ватиканских садах.
Я хочу, чтобы вы ответили всем детям.
Этот ребенок пишет нам: “Дорогой папа, что мне сделать, чтобы поверить в Бога?” Подпись: “Джимми, город Амарилло, штат Техас”.
Вы должны ему ответить: “Дорогой Джимми, подумай обо всем, что любишь. Все это и есть Бог”.
Дон Томмазо и Ленни Белардо.
– Бог по‐прежнему там? Рядом с Большой Медведицей, на прежней вилле?
– Нет, Он переехал. Перебрался в созвездие Пегаса, созвездие для состоятельных обитателей. Купил маленький заброшенный замок. Теперь его ремонтирует.
– А чем Он занят сейчас?
– Собственноручно красит стены кухни.
– Я бы охотно Ему помог. В юности я работал каменщиком.
Войелло и сестра Мэри.
– В любом случае вот речь, которую я написал для папы. Всю ночь трудился без отдыха. Делайте с ней что хотите. Государственный секретарь должен предложить святому отцу текст речи, я выполнил свою обязанность. Теперь пусть сам решает. Позвольте мне только сказать одну вещь. Это хорошая речь. Уравновешенная, осторожная, учитывающая разные позиции.
– Весьма дипломатично. Разве вы не поняли, что папа нечувствителен к дипломатии?
– Зря. Мы необычное государство, дипломатия – все, что у нас есть, помимо нескольких дворцов и произведений искусства. Тем не менее повторю: это хорошая речь. Я вложил в нее всю страсть, на какую только способен.
– Ту же страсть, с которой болеете за “Наполи”? По слухам.
– Синьора, я очень люблю футбол, это правда. Но я также очень люблю Бога. Я знаю, что такое церковь, знаю, что такое вера, знаю, что такое любовь. И это не пустые слова. Я знаю, что такое любовь!
Войелло и сестра Мэри.
– Я не понял, почему святой отец был сегодня утром настолько резок с вами, сестра Мэри.
– Ваше высокопреосвященство, он произнес прекрасную речь. Уравновешенную, но это равновесие основано на любви. Такой и должна быть любовь, когда она проявляется в полной мере. Любовь – триумф равновесия. И гармонии. Когда тебе ничего больше не нужно.
Я же никогда не знала, что такое любовь. Я никогда не жила. Но я оказалась в правильном месте – в государстве, полном потерянных душ, которые никогда не жили. В вашей речи хорошо объяснялось, что такое любовь, и вы правы. Вам, ваше высокопреосвященство, известно, что такое любовь.
– Никто со мной так не разговаривал. Все воспринимают меня только как злого и опасного человека. Я же полон любви. И вы это поняли.
– Для этого и нужен ангел-хранитель. Чтобы понять, что прячется в глубине души.
Кардинал Спенсер и Ленни Белардо. Спенсер был духовным отцом Ленни, настоящим наставником.
– Некоторые утверждают, что ты святой. Если это правда, то ты плохой святой. Ты не умеешь любить. Возлюби ближнего, как самого себя. Но если ты не любишь самого себя, как же ты можешь любить других? Как папа ты станешь несчастьем и для церкви, и для Бога. Мне это известно, потому что я знаю тебя лучше других. Ты не выдерживаешь противоречия: внешне молодой, внутри дряхлый. Противоречие – это стресс.
– Ответственность – это стресс.
– Нет, ответственность придает сил.
Спенсер.
– Но я от тебя ничего не жду. Ты никогда не умел любить, потому что не мог любить.
Я боюсь вечера. Вечер не приносит мне утешения.
Сестра Мэри и Ленни Белардо.
– Что случилось, ваше святейшество?
– Ничего не случилось. Расскажи о моих родителях.
– Все, что мне было известно, я сразу же рассказала, когда вам было семь лет, и повторяла вам каждый вечер, перед сном.
– Повтори еще раз.
Сестра Мэри и Ленни Белардо.
– Родители оставили вас в приюте. Сказали, что больше не могут о вас заботиться и что им нужно в Венецию.
– И ты не спросила, зачем им в Венецию?
– Мы не задавали вопросов. Таковы были правила.
– Как они выглядели?
– Я не помню. Я видела тысячи родителей, которые оставляли своих детей, я не могу помнить всех.
– А я их помню. Или вспоминаю во сне. Путаю явь и сон. Если путать явь и сон, начинаешь сходить с ума. Теоретически они могут быть еще живы.
– Им должно быть семьдесят с небольшим.
– И они могут до сих пор находиться в Венеции.
– Да где угодно.
Я ищу повсюду. Молюсь повсюду. И не вижу Бога. Потому что не вижу отца. Потому что не вижу мать.
Сестра Мэри и Ленни Белардо.
– Зато я вижу всё.
– Что ты видишь?
– Божий промысел. Сложный план, и в его основе вы, ваше святейшество, который проходит через боль сироты…
– Не факт, что я сирота.
– …проходит через мрак и боль одиночества и достигает света. Света, который превращает вас в наместника Божия на земле. Все совершенно ясно.
Ленни резко оборачивается, услышав шум из‐за закрытой двери. Затем смотрит на сестру Мэри, которая остается бесстрастной.
– Кто это там?
– Никто. Если не верите, можете сходить и проверить. Это государство – ваше, святой отец, а значит, и эти апартаменты ваши.
Меня никто не любит, поэтому я жду от всех подлостей.
Сестра Мэри и Ленни Белардо.
– Святой отец, я вижу в вас отражение Иисуса.
– А в Дюссолье?
– Другое отражение Иисуса. Но более бледное.
Ленни Белардо и Агирре.
– Ваше высокопреосвященство, что привело вас в церковь?
– Жизнь коротка. Я сделал выбор в пользу вечности.
Ленни Белардо и церемониймейстер Гутьеррес рассматривают позолоченную лепнину на потолке базилики Святого Петра. Папа ласково спрашивает:
– Вы осознали, что церковь – ваше призвание, во взрослом возрасте?
– Нет, я услышал зов прямо здесь, в этом месте, мне было шестнадцать лет. Здесь, в месте, куда утекает время, куда уходят майские дни. Увидел свет, который обратился ко мне и сказал: “Успокойся, Бернардо, успокойся”. Это был мой внутренний голос. Или голос кого-то другого сказал за меня.
Мальчик становился мужчиной. Но голос повторял: “Я и впредь буду защищать того ребенка”.
Куда же уходят дни?
Куда уходят майские дни? Мальчик стал мужчиной.
Моя мать, мой отец были здесь вместе со мной.
Они смотрели на меня, но больше не были собой. И я больше не был собой.
“Куда уходят дни?” – спрашивал голос.
“Сюда”, – ответил я.
А голос спокойно сказал: “Да, правда, но я и впредь буду защищать того ребенка”.
Гутьеррес и Ленни Белардо.
– Доверьтесь, ваше святейшество.
– А вдруг это вы святой, Гутьеррес?
Дон Томмазо, боязливый исповедник, и Ленни Белардо.
– Бог еще там? Он еще в богатом созвездии Пегаса?
– Не знаю. Сегодня я Его не вижу. Сегодня у меня не получается Его увидеть.
– Как жаль!
Ленни Белардо размышляет над речью, которую написал для него Войелло. Он склонен ее произнести, но пока ему не хватает смелости.
– Мои дорогие верующие, простите, что задержался! Посмотрите на меня. Нет, не на меня, а вверх, в небо. Вы видите Бога? Нет? Не видите? Не страшно. Тогда взгляните на того, кто стоит рядом с вами. Взгляните на него с радостью и вспомните слова Блаженного Августина: “Есть то, что ты можешь представить, если хочешь узреть Бога: Бог есть любовь”[5].
А вот слова, которые Ленни Белардо произносит на самом деле в вызывающей оторопь первой проповеди Пия Тринадцатого перед верующими на площади Святого Петра. Ленни Белардо, следуя сформулированной им догме отсутствия и незримости папы, произносит ее, повернувшись к слушателям спиной.
– О чем мы забыли?
О чем мы забыли?
Мы забыли о Боге.
Вы! Вы забыли о Боге. И я вам этого никогда не прощу.
Буду предельно честным. Надо быть ближе к Богу, чем к людям. Я ближе к Богу, чем к вам. Я никогда не буду вам близок, и вы должны это знать. Ибо все мы одиноки перед Господом.
Мне нечего сказать тем, кто хоть немного сомневается в Боге. Могу только напомнить им о своем презрении. О том, что они жалкие создания. Мне незачем доказывать, что Бог существует. Пусть они доказывают мне, что Его нет.
Вы в состоянии доказать, что Бога не существует?
Если вы не можете это доказать, значит, Бог есть. Бог существует. И Он не будет интересоваться нами, пока мы не будем интересоваться исключительно Им.
Понимаете, о чем я?
Ис-клю-чи-тель-но! Круглые сутки.
Ваши ум и сердце должны быть заняты только Богом. Для всего остального нет места. Ни для свободной воли, ни для свободы, ни для того, чтобы стать независимым. Я слышал, как говорят: “Стать независимым от Бога”. Да, и такое слышал. Но когда ты становишься независимым от Бога, это невыносимо больно. До смерти больно. Без Бога мы все равно что мертвы. Бродячие мертвецы, которые шатаются по улицам.
Хотите увидеть мое лицо? Сперва узрите Господа. Я не стану вам помогать. Не стану указывать вам путь. Чтобы увидеть меня, прежде узрите Бога.