И вспомнив ту ночь, я подумал, что, быть может, и сейчас сердце стремится к ней в ладонь и зачем его удерживать? Страх исчез. Я впервые, после того как она оставила меня, стал думать о ней с благодарностью и любовью, ничем не омраченными. Мне стало казаться, будто моя любовь имеет какой-то смысл независимо от нас двоих, хотя и не мог додумать, в чем этот смысл…

Проснувшись, я долго лежал недвижно, привыкая к мысли, что я действительно нахожусь на Куршской косе, иначе Неринге, в поселке Нида, у хозяйки-костромички, которую я тщетно пытался поцеловать весь долгий вчерашний вечер. Дверь была неплотно притворена, и я слышал доносящийся с кухни разговор. Слов я почти не различал, я и вообще-то плохо слышу, к тому же собеседник хозяйки был сильно навеселе. Как слепой конь, кружил он вокруг темы, то и дело возвращаясь на свой собственный след. Но я понял, что речь шла о школьных делах, что подвыпивший визитер пришел к Ефросинье Борисовне за советом и помощью, получил и то и другое и полон уважительной благодарности к моей хозяйке. Мне было это приятно, почему-то я еще вчера решил, что она человек дельный, толковый, пользующийся почетной репутацией.

— Да, Ефросинья Борисовна, — бубнил мужской голос, — ты, можно сказать, нас вот так выручила!. Прямо, знаешь, голова кругом. Там, стало быть, интернат, а с языком?.. Здесь, стало быть, обратно, а прожитуха?.. И главное, девчонку жалко, родная ведь кровиночка, не сетью поймал…

— Хорошо, Дмитрий Романович, — мило рокоча, сказала хозяйка. — Решено, действуйте, я завтра предупрежу директора.

— Ефросинья Борисовна, всё!.. Ведь в интернате… Молчу, молчу!.. Не обижай, Борисовна, тут рядом, два шага, и мы дома!.

— Стоит ли?

— День воскресный, греха нет… Чай, не первый год знакомы. Мы к тебе, поверь, со всей душой…

«Хоть бы она отказалась!» — подумал я.

— Ладно, только плащ накину, — сказала хозяйка. Когда я через некоторое время вышел из комнаты, Неринга, будто ожидавшая моего появления, сняла с керосинки сковородку с жареным угрем. Она кинула на стол металлическую сетку, поставила на нее сковороду, достала из шкапа корзиночку с хлебом и масло в стеклянной масленке, озабоченно оглядела стол и присоединила к сервировке судок с уксусом и приправами.

Я помылся под рукомойником свежей, очень холодной водой. Неринга уже стояла с полотенцем. Меня удивила, тронула и смутила ее необычайная заботливость.

— Спасибо, Неринга, но ты, право, напрасно…

— Садитесь, пожалуйста, к столу, — сказала девочка, — угорь остынет, а холодный он не вкусен.

Я завтракал, а Неринга, поместившись напротив меня, коленями на табурете, локтями в стол, по-взрослому обхватила голову руками и внимательно следила, не нужно ли мне чего. Ее, казалось бы чрезмерная, услужливость была исполнена свободы, легкости и достоинства. Быть может, утерянный секрет человеческого общения в том и состоит, что нужно облегчить жизнь друг другу.

Я улыбнулся Неринге. Она была совсем непохожа на мать: спокойные, светлые краски, правильные черты, мягкий абрис лица.

— Вы знакомы с Олегом Стриженовым? — спросила Неринга.

— Да! — Я обрадовался, что нашлась тема, представляющая для нее интерес.

— Он очень симпатичный в жизни?

— Да…

— А Ларионову вы тоже знаете?

— Да.

— Она очень приятная в жизни?

— Да. Откуда ты знаешь?.. Ты что — интересуешься киноактерами?

— Нет, — сказала Неринга и вздохнула, — я ими не интересуюсь.

— Почему же ты заговорила о них?

— А все москвичи мне почему-то про киноартистов говорят, про Стриженова, Рыбникова, Ларионову. Я думала, это вам интересно.

— Нет, если ты для меня старалась, то лучше поговорим о чем-нибудь другом. Ты хочешь стать кораблестроителем?

— Да.

— А где ты видела корабли?

— В клайпедском порту и в море.

— Грузовые?

— Да.

— А я плавал на теплоходе «Литва» из Ленинграда в Хельсинки.

— Какое у него водоизмещение?

— Не знаю… но хорошее.

Я понял, что не способен поддерживать этот разговор на должном уровне, и поспешно сказал:

— Пойдем купаться?

— Конечно, мы и купаться пойдем, и в дюны, и к домику Томаса Манна. Только сперва попейте чаю. Вам сколько кусков сахару?

Я поглядел на милое, серьезное лицо.

— Неринга, если б ты была взрослой, пошла бы за меня замуж?

— Не знаю, — сказала девочка. — Я об этом не думала.

Ну вот, подумай и скажи.

Она нахмурила лоб.

— Я не могу сразу решить. Вы еще побудете у нас, вы не сразу уедете?

— Нет, я буду у вас долго, всю неделю, а может, еще дольше. Тебе хватит, чтобы решить?

— Конечно. Я вам тогда скажу.

— Договорились. Идем купаться.

Неринга сильно хромала, и я предложил ей подъехать на машине к морю. Она отнекивалась: тратить горючее, масло, портить машину из-за двух километров!.. Но мне удалось ее уговорить, и мы поехали.

Мы пересекли шоссе, приведшее меня в Ниду, миновали сосновый лес и оказались возле деревянной лестницы, ведущей к пляжу. Здесь и оставили машину.

Ветер, почти не ощутимый в Ниде, клубил золотой пляжный песок, гнал грозные, шумные волны в желто-пенной оторочке. Над пляжем развевался черный пиратский флаг, и можно было подумать, что здесь высадились «джентльмены удачи» под командой одноногого Сильвера. Но это означало лишь, что в шторм купаться запрещено. Пляж был совсем безлюден, сиротливыми и ненужными казались пустые кабины для раздевания, грибки со скамейками, всосанные песком топчаны.

— Значит, мы даже не сможем выкупаться? — произнес я разочарованно.

— Почему? — удивилась Неринга. — Купайтесь на здоровье, только не надо далеко заплывать.

И, словно показывая пример, она содрала через голову коротенькое платье, скинула разношенные тапки и заскакала на одной ноге к морю. Волна набежала на Нерингу, опрокинула, перекатилась через нее и, распластавшись по песку, шипя, побежала в глубь берега. Затем оттянулась назад, закидав девочку галькой. Неринга попыталась встать, но ее снова сшибло и окатило волной. Тогда она поползла на берег против убегающей пены и песка. Девочка с трудом поднялась. Золотистые волосы ее стали сивыми и повисли длинными прядями, пустой лифчик прилип к грудной клетке.

— Ты не ушиблась? — спросил я.

— Нет, — она улыбнулась, — только, пожалуйста, не забирайтесь далеко, а то можно не выплыть.

Но я все-таки попробовал заплыть подальше и лишь с огромным трудом, измучившись до тошноты, вернулся на берег. Я лег на гладко вылизанную штормом шоколадную кромку берега и предоставил волнам на исходе перекатываться через меня. Дурнота вскоре прошла, было приятно ждать, когда с шумом, шорохом, переходящим в тигриный рев, накатывал очередной вал и рушился на спину, не причиняя боли, и потом песок начинал уползать из-под тела, и приходилось сучить руками и ногами, чтобы он не утащил тебя с собой.

Я лежал и думал о том, что вот сколько раз за последнее время жизнь казалась мне не представляющей ни малейшей ценности, а стоило оказаться в опасности, как я стал бороться за себя не хуже самого завзятого жизнелюба. Значит, не так-то уж безмерно мое отчаяние? И вообще, я цепкий и бойкий парень и, несомненно, проживу до ста лет, и где-то на этой марафонской дистанции жизни наверняка перестану страдать.

Исхлестанная песком кожа горела. Неринга протянула мне простыню, приятно было закутаться в ее гладкую прохладу. Девочка стала шлепать меня по спине. Когда же я хотел напялить брюки на купальные трусы, она сказала почти испуганно:

— Нет, нет, дайте я их сполосну и выжму, а то они не просохнут к завтрашнему дню. Да и простудиться можно, — добавила озабоченно.

Пришлось зайти в кабину, а потом швырнуть через верх мокрые трусики Неринге.

— А теперь куда? — спросил я, когда мы вновь уселись в машину.

— В дюны, — серьезным тоном экскурсовода ответила Неринга.

По дороге девочка рассказала мне историю самой первой Неринги на земле:

— Это девушка-великанша. По сказкам, весь песок дюн она вычесала из своих пышных волос. Но, конечно, все было не так. Неринга задумала насыпать эту косу, чтобы отгородить устье Немана от Балтийского моря.

— А зачем?

— Потому что Неман в штормовую погоду переполнялся и заливал пашни, луга, огороды, и людям было плохо. А Неринга любила людей. Когда буря крушила рыбацкие баркасы, Неринга собирала обломки судов и тонущих рыбаков в передник и выносила на берег. Рыбаки за это дарили ей ленты, бусы, шелковые платки.

— Ну, — сказал я, — это похоже на правду. А то придумают — вычесала дюны из своих волос! Где же она столько песку могла набрать, если его тут не было?

— Конечно!. А когда косу насыпали и отделили Неман от владений Гальвирдаса…

— Кого?

— Ну, дракона Гальвирдаса, морского владыки… люди назвали насыпь именем Неринги.

— Вот Гальвирдас, наверное, злился?

— Еще бы!. Но его вскоре убил Наглис.

— Это что за парень?

— Великан, жених Неринги, ему принадлежала земля Жемайтя.

— А его никак не отблагодарили?

— Он получил Нерингу в жены, а люди назвали его именем гору возле Паланги.

— На редкость благополучная история!

— Только не для Гальвирдаса.

— Так он же плохой!

— Все равно жалко. Девять голов отрастил, а Наглис их все отсек. Хоть бы одну оставил. Ну чего он мог сделать плохого с одной головой? Жил бы себе потихоньку…

Метрах в двухстах от подножия дюн нам пришлось вылезти из машины и оставшийся путь проделать пешком. Издали сероватые навалы песка не казались такими высокими, но сейчас они производили внушительное, даже давящее впечатление. Неринга сказала, что под ними погребены целые деревни. Ближе к Ниде песчаные склоны были укреплены в шахматном порядке зелеными насаждениями.

— Иначе они поглотят Ниду, — пояснила Неринга. — Подымемся наверх?

Мы начали медленное восхождение. Песок утекал из-под ног. За спиной было чистое, гладкое зеркало Куршского залива. На нем чернело несколько лодчонок, они казались впаянными в мертвенно недвижную, белесую стихию, меньше всего похожую на воду. С высоты открылось море: живое, пенное, все в движении, в непокое, царство Гальвирдаса, не смирившееся с гибелью своего властелина. Тут я с удивлением обнаружил, что впервые мне некому будет передать мои новые впечатления. Они проржавеют и испортятся во мне, как вода в старой консервной банке.

Мы пошли вниз тем приятно проваливающимся шагом, каким можно спускаться лишь с песчаных круч. Немного жалко было, что высота, добытая с немалым трудом, теряется так легко. Навстречу нам попалась компания: молодая красноволосая женщина в темных очках, в красивой шляпе из тонкой светлой соломки, в сарафане, низко открывающем загорелую спину, старик с костяным белым черепом и бледным, без кровинки, лицом, взрослая девочка в шортах, с длинными, смуглыми ногами и двое молодых людей в джинсах и безрукавках. Старик ошалело и зло глянул на нас и крупным, косым шагом унесся ввысь за красноволосой женщиной. Он был великаньей породы, этот обесцвеченный, ученого вида старик, ему, видать, что ни день приходится побеждать Гальвирдаса, чтобы не лишиться молодой жены.

Мы проскочили сосновый перелесок, где белели треугольники туристских палаток, пустынную по обеденному часу Ниду и, пронизав светлый ливень, оказались возле деревянной дачи, повисшей над крутым обрывом. Внизу стекленел залив, лениво кружили разъевшиеся, жирные чайки, похожие на крылатых поросят; высокие сосны стряхивали на крышу дачи дождевые капли и сухие иглы. Сильно пахло щами.

— Это дача великого писателя Томаса Манна, — сказала Неринга. Я со стыдом чувствовал, что мне совсем нечего делать с этим новым и последним даром Неринги. Ни Будденброки, ни Ганс Касторп, ни Леверкюн, ни даже Феликс Круль, авантюрист, не имели отношения к некрасивому, но с некоторой претензией зданию под старыми, высоко оголенными соснами. Нечто подобное я чувствовал и прежде, при ознакомлении с жильем других великих людей, мне также не удавалось пробудить в себе волнение или хоть какую-нибудь печальную и высокую мысль. Но, пожалуй, никогда еще холод и отчужденность не достигали во мне такой чистой и безнадежной завершенности.

— А что тут теперь находится? — спросил я.

— Дом отдыха.

Я вспомнил, как тряслась голова старенькой Лотты, приехавшей на свидание с Гёте, как на спиритическом сеансе засверкала каска кузена Касторпа, вызванного из небытия, как громко хлопала дверь за горестно очаровательной мадам Шаша́ и как безудержно разрыдалась маленькая девочка в предощущении грядущих тайн, — все тщетно, мне не удавалось ощутить даже условного волнения. Неринга пристально смотрела на меня, ведь она показывала дачу не просто зеваке-туристу, а литератору, и ею владело смутное сознание значительности происходящего.

— Интересно, у них сегодня свежие или кислые щи?.. — как-то безотчетно проговорил я.

— Я могу узнать на кухне, — готовно откликнулась Неринга.

У этой девочки была душа доброй великанши. Ей бы собирать обломки кораблей в свой куцый подольчик, спасать моряков из пучины, а тут приходится тратить исполинскую доброту на выжимание трусиков случайного постояльца и выяснение, какими щами, свежими или кислыми, пропахла дача Томаса Манна…

Под вечер зарядил дождь, крупный, нудный, обложной. Все георгины и астры, высаженные вокруг дома учительницы, поникли мокрыми головами, лужи толсто вспухли. Потом дождь участился, помельчал и наклонно забисерил в окна, скрыв простор. В комнате стало сумеречно и печально. Хозяйка, возившаяся в кухне, сунула в неплотно прикрытую дверь голую смуглую руку и щелкнула выключателем. Я тут же выключил этот ранний, неприятно желтый свет, притом случайно коснулся ее руки.

— Да что вы?! — вскричала она. — Ведь Неринга дома!.

Нарочитость ее испуга заставила меня сказать:

— А позже?..

— Там видно будет… Угря жареного хотите?

— Хочу.

Прикрывшись прозрачным целлофановым плащом, Неринга окунулась в дождь и назад пришла с жбанчиком пива. Хорошо было запивать жареного, очень горячего и чуть солоноватого угря холодным светлым пивом. За окном стемнело, дождь стал уютен, и я поймал себя на том, что какое-то время не испытывал привычной боли в этом коротком отупении, вызванном чисто телесной радостью от вкусной еды, холодного, хмельного пива, тепла и света, наполняющих кухню; это был такой чудесный, хотя и поздно осознанный отдых, что я тут же попытался искусственно вернуть его. Ничего не вышло, — будто горечь примешалась к нежному рыбьему мясу и свежему пиву.