Рейнольдс молча, не двигаясь, стоял на середине гаража. Ему казалось, что он стоит так целую вечность. Его разум уже справился с шоком, и пришло горькое осознание произошедшего; Рейнольдс судорожно искал причину, почему здесь дэгэбэшники, а его друзей нет. На самом деле прошла не вечность, а секунд пятнадцать, не больше, и, пока шли эти секунды, Рейнольдс позволил своей челюсти опускаться от потрясения все ниже и ниже, а глазам медленно расширяться от страха.

– Рейнольдс? – прошептал он, неуклюже, с трудом, как и положено венгру, произнося эту фамилию. – Майкл Рейнольдс? Не… не понимаю, о чем вы, товарищ. Что… что случилось? Зачем оружие?.. Клянусь, товарищ, я ничего не сделал, ничего-ничего! Я клянусь! – Он сцепил руки, ломая их так, что побелели костяшки пальцев, его голос дрожал от страха.

Двое конвоиров, тех, что были у него перед глазами, наморщили свои массивные лбы и в тупом недоумении, озадаченно уставились друг на друга, но в довольном взгляде темных глаз маленького еврея не было и тени сомнения.

– Амнезия, – любезно подсказал он. – Шок, друг мой, вот почему вы забыли собственное имя. Но работа проделана выдающаяся, и если бы я не знал наверняка, кто вы такой, я бы тоже – как сейчас мои люди – почти готов был вам поверить. Британская шпионская служба оказывает нам большую честь, посылая сюда только лучших из лучших. Но я-то и ожидал самого лучшего, когда речь идет о… скажем так, возвращении профессора Гарольда Дженнингса.

У Рейнольдса засосало под ложечкой, во рту он почувствовал горький привкус отчаяния. Боже, это даже хуже того, чего он опасался: если им известно и это, значит всему конец. Но глупое, испуганное выражение не сходило с его лица, оно как будто застыло на нем. Он встряхнулся, как человек, сбрасывающий с себя темный ужас кошмара, и дико огляделся вокруг.

– Отпустите меня, отпустите! – заговорил он фальцетом, почти крича. – Я же ничего не сделал, говорю вам, ничего, ничего! Я честный коммунист, член партии… – Его губы неудержимо шевелились, лицо было напряжено. – Товарищ, я живу в Будапеште, у меня есть документы, партбилет есть! Я вам сейчас покажу, я покажу!

Его рука уже потянулась вверх, к внутреннему карману пальто, но вдруг он замер от единственного слова, сказанного офицером ДГБ негромко, но холодно, сухо и резко и прозвучавшего как удар хлыстом:

– Стоп!

Рейнольдс остановил руку у отворота пальто и медленно опустил ее. Маленький еврей улыбнулся:

– Жаль, что вам не придется дожить до ухода на пенсию из секретной службы вашей страны, капитан Рейнольдс. Жаль, что вы вообще в нее пошли, – я убежден, что из-за этого театральные подмостки и киноэкран лишились выдающегося актера-трагика. – Он посмотрел через плечо Рейнольдса на человека, стоявшего у двери гаража. – Коко, капитан Рейнольдс собирался достать пистолет или какое-то другое оружие с целью нападения. Избавь его от этого искушения.

Рейнольдс услышал, как сзади по бетонному полу загремели тяжелые ботинки, и крякнул, когда ему в поясницу, чуть повыше почки с размаху врезался приклад карабина. Он покачнулся, голова закружилась, и сквозь красную пелену боли Рейнольдс почувствовал, как натренированные руки обыскивают его, и услышал, как маленький еврей бормочет, якобы извиняясь:

– Капитан Рейнольдс, вы уж простите Коко. У парня очень простой подход к подобным делам, он всегда так действует. Однако опыт научил его, что во время обыска вести себя немного невежливо бывает гораздо эффективнее и результативнее даже самых страшных угроз. – Его голос чуть изменился. – Ага, вот и вещественное доказательство, и весьма интересное. Бельгийский автоматический пистолет калибра шесть и тридцать пять миллиметров – с глушителем. Ни такого пистолета, ни тем более такого глушителя у нас в стране не достать. Конечно же, вы нашли все на улице… А это кто-нибудь узнаёт?

Рейнольдс с трудом сосредоточил взгляд. Офицер ДГБ подбрасывал в руке ту самую кишку с дробью, которую Рейнольдс отобрал вечером у напавшего на него типа.

– Кажется, да, кажется, узнаю, полковник Хидаш. – Дэгэбэшник, которого его начальник назвал Коко, переместился в поле зрения Рейнольдса, и тот увидел перед собой человека-гору ростом не меньше двух метров, соответствующего телосложения, со сломанным носом на покрытым шрамами звероподобном лице. Коко взял кишку у полковника, и та почти утонула в его огромной лапище, поросшей черными волосами. – Это Херпеда вещь, полковник. Точно. Видите, на конце буковки. Моего друга Херпеда. Ты где это взял? – прорычал он Рейнольдсу.

– Нашел вместе с пистолетом, – ответил Рейнольдс угрюмо. – В свертке, на углу улиц Шандора Броди и…

Он увидел, как кишка летит в его сторону, но увернуться не успел. Рейнольдса отбросило назад, к стене, потом он сполз на пол, затем, как пьяный, кое-как поднялся на ноги. В тишине ему было слышно, как из разбитых губ капает на пол кровь, и он чувствовал, что шатаются передние зубы.

– Так-так, Коко, – успокаивающе и укоризненно произнес Хидаш. – Отдай это мне, Коко. Спасибо. Капитан Рейнольдс, винить вы должны только себя – мы пока не знаем, все ли еще Херпед друг Коко или он был другом Коко: когда его нашли на трамвайной остановке, где вы его оставили, он был на волосок от смерти. – Хидаш поднял руку и похлопал по плечу хмурого великана, стоявшего рядом с ним. – Не судите о нашем друге превратно, мистер Рейнольдс. Он не всегда такой, и об этом говорит его имя – оно не его собственное, это имя знаменитого клоуна, о котором вы, несомненно, слышали. Уверяю вас, Коко бывает очень забавным, я видел, как он доводил до конвульсий своих коллег в подвалах на улице Сталина интересными вариациями своих… хм… приемов.

Рейнольдс ничего не ответил. Упоминание о пыточных камерах ДГБ и свобода действий, которую полковник Хидаш предоставляет этому скотине-садисту, не случайны и связаны между собой. Хидаш прощупывает почву, искусно пытаясь оценить реакцию Рейнольдса и его сопротивление такому подходу. Хидаша интересуют только конкретные результаты, и получить их он хочет как можно быстрее. Если он убедится, что с таким человеком, как Рейнольдс, жестокость и насилие – пустая трата времени, он отступит и начнет искать более элегантные способы. Похоже, это опасный человек, хитрый и злой, но тонкие черты его смуглого лица не говорят о садизме. Хидаш сделал знак рукой одному из своих людей:

– Сходи в конец улицы – там есть телефон. Пусть немедленно пришлют сюда фургон. Они знают, где мы. – Он улыбнулся Рейнольдсу. – К сожалению, мы не могли припарковать машину у входа. Это могло вызвать у вас подозрения, правда, капитан Рейнольдс? – Он взглянул на часы. – Фургон приедет через десять минут, не позже, но эти десять минут можно провести с пользой. Возможно, капитану Рейнольдсу будет интересно написать – и подписать – рассказ о своей деятельности за последнее время. Разумеется, не в художественной форме. Отведите его в дом.

Рейнольдса отвели внутрь и поставили лицом к столу. Хидаш сел за него и лампу повернул так, чтобы она с расстояния чуть больше полуметра ярко светила Рейнольдсу в лицо.

– Спойте мне соловьем, капитан Рейнольдс, а потом мы запишем слова вашей песенки для благодарного потомства или, по крайней мере, для Народного суда. Вас ждет справедливое разбирательство. Уклончивые ответы, откровенная ложь или просто промедление вам не помогут. Быстрое подтверждение того, что нам уже известно, может сохранить вам жизнь – мы предпочли бы обойтись без того, что неизбежно превратилось бы в международный инцидент. А мы знаем все, капитан Рейнольдс, все! – Он покачал головой, как положено человеку, который вспоминает и удивляется. – Кто бы мог подумать, что у вашего друга, – он щелкнул пальцами, – забыл, как его, приземистый такой, плечи прямо как ворота амбара, окажется такой красивый певучий голосок? – Он достал из ящика стола исписанный лист бумаги. – Почерк не очень твердый, что вполне объяснимо в сложившихся обстоятельствах, но сойдет: думаю, судье не составит труда его разобрать.

Несмотря на глубоко засевшую в боку, раздирающую на части боль и мучительное пульсирование в разбитых губах, Рейнольдс почувствовал, как на него накатывает волна радости; он сплюнул на пол кровь, чтобы не выдать этого лицом. Теперь он знал: никто не заговорил, потому что дэгэбэшники никого не схватили. Какой-нибудь осведомитель мог мельком увидеть, как Шандор работает в гараже, – ближе они не могли подобраться к Янчи и его людям… Хидаш врет, как сивый мерин.

Рейнольдс был уверен: Шандор знает недостаточно, чтобы рассказать Хидашу все, что тот хотел бы узнать. Да они и не начали бы с Шандора, когда рядом есть Имре и девушка. К тому же Хидаш не тот человек, который забудет чье-либо имя, тем более если он узнал это имя только сегодня вечером. Кроме того, невозможно представить себе, чтобы Шандор заговорил под пытками, – на другое у дэгэбэшников не хватило бы пока времени. Хидаш не успел испытать на себе железную хватку Шандора и этот спокойный, неумолимый взгляд с расстояния шести дюймов, мрачно подумал Рейнольдс. Он отвел глаза от бумаги и медленно огляделся. Если бы Шандора попробовали пытать в этой комнате, тут вряд ли бы устояли даже стены.

– Давайте вы расскажете для начала, как проникли в нашу страну, – предложил Хидаш. – По замерзшим каналам, да, мистер Рейнольдс?

– Проник в страну? По каналам? – охрипшим невнятным голосом переспросил Рейнольдс, едва шевеля распухшими губами, и медленно покачал головой. – Боюсь, я не понимаю…

Он резко замолк, отпрыгнул в сторону и одним судорожным движением развернулся, отчего бок и спину с новой силой пронзила боль. Перед этим, даже сквозь скрывавший Хидаша полумрак, Рейнольдс успел заметить, как тот внезапно перевел взгляд и легонько кивнул Коко. Он понял, что значили эти взгляд и кивок. Кулак Коко, обрушившийся на него, не достиг цели – лишь зазубренный край перстня прожег тонкую царапину от челюсти до виска, а когда великан-конвоир потерял равновесие, Рейнольдс не допустил ошибки.

Хидаш выхватил пистолет и вскочил на ноги, озирая взглядом драматическую сцену: два других конвоира бежали с карабинами наготове, Рейнольдс стоял, тяжело опираясь на одну ногу – ощущение было такое, будто другая сломана, – а Коко катался по полу, корчась в беззвучной муке. Хидаш улыбнулся, не открывая зубов.

– Вы сами себя приговорили, капитан Рейнольдс. Безобидный будапештец валялся бы сейчас там, где лежит бедный Коко: в здешних школах французскому боксу не учат. – (Рейнольдс с леденящим душу изумлением понял, что Хидаш намеренно спровоцировал то, что произошло, и ему безразличны последствия для его подчиненного.) – Я знаю все, что мне нужно, и польщу вам: я понимаю, что ломать вам кости будет пустой тратой времени. У нас есть улица Сталина, капитан Рейнольдс, и более деликатные формы убеждения.

Через три минуты все они уже сидели в грузовике, подъехавшем к дверям гаража. Великан Коко с серым лицом, по-прежнему тяжело дыша, лежал, вытянувшись во весь рост на скамье, стоявшей вдоль борта, полковник Хидаш и двое конвоиров расположились на противоположной скамье. Рейнольдс сидел на полу спиной к кабине, а четвертый дэгэбэшник сел в кабину к водителю.

Примерно через двадцать секунд после того, как фургон тронулся с места, когда они огибали первый поворот, раздался грохот и скрежет, и все, кто находился в кузове, слетели с мест, а один из конвоиров оказался на Рейнольдсе. Это произошло совершенно неожиданно и всех застало врасплох: завизжали тормоза, громыхнул металл, шины грузовика заскользили по укатанному снегу проезжей части и мягко ударились о противоположный поребрик.

Они еще лежали, распластавшись на полу фургона и приходя в себя, когда двери сзади распахнулись и погас свет. Через мгновение погрузившийся в темноту кузов озарился белым, слепящим светом пары мощных фонарей. В узкие дуги, описываемые их лучами, зловеще поблескивая, выдвинулись длинные и тонкие рыльца двух пистолетных стволов, и низкий, хриплый голос приказал:

– Сцепить руки над головами!

Затем снаружи послышалось какое-то бормотание, два фонаря и пистолеты раздвинулись, и в пятне света, спотыкаясь, возник человек – Рейнольдс узнал в нем четвертого дэгэбэшника, а почти сразу за ним в кузов бесцеремонно затолкнули кого-то, находящегося без сознания. Задняя дверь фургона захлопнулась, двигатель грузовика яростно взревел на задней передаче, раздался тонкий скрипящий звук, как будто фургон освобождался от какого-то металлического препятствия, и через секунду они снова были в пути. Вся операция от начала до конца не заняла двадцати секунд, и Рейнольдс мысленно отдал должное ее стремительности и отлаженной работе людей, знающих свое дело.

Он ни секунды не сомневался в том, кто эти люди, но только когда мельком увидел руку, державшую один из стволов, – узловатую, покрытую шрамами руку со странной синевато-фиолетовой отметиной посередине, руку, которая, не успев появиться, тут же была отдернута, – почувствовал огромное облегчение и уверенность, как будто его омыла теплая, освобождающая волна. Только после этого он понял, как был напряжен и взвинчен, как каждый его нерв и каждая мысль готовились к неописуемым ужасам, ожидающим всех несчастных, которых допрашивают в подвалах на улице Сталина.

Теперь, когда ужас перед будущим отступил и он снова мог думать о настоящем, мучительная боль в боку и губах вернулась с удвоенной силой. Его захлестывали волны тошноты, он чувствовал, как кровь стучит в плывущей, кружащейся голове, но Рейнольдс понимал, что стоит хоть ненамного ослабить волю – и он погрузится в блаженное забытье. Но это он сделать еще успеет.

С серым от боли лицом и стиснутыми зубами, сдерживая рвущийся стон, Рейнольдс сбросил с себя конвоира, навалившегося на него сверху, нагнулся, забрал его карабин, положил оружие на скамью слева и толкнул по скамье назад, где невидимая рука утащила карабин в темноту. Два других карабина последовали тем же маршрутом, а за ними и пистолет Хидаша. Из кармана кителя полковника Рейнольдс извлек свой пистолет, сунул себе под пальто и уселся на скамью напротив Коко.

Через несколько минут они услышали, как двигатель сбавил обороты, машина затормозила и встала. Оружейные стволы в задней части кузова многозначительно выдвинулись вперед, и хриплый голос предупредил: «Пожалуйста, ни звука». Рейнольдс достал свой автоматический пистолет, прикрутил глушитель и не очень-то ласково приставил ствол к затылку Хидаша. Захватившие фургон шепотом поблагодарили его, и в этот момент двигатель затих.

Остановка оказалась короткой. Кто-то спросил о чем-то, ему быстро и строго ответили властным голосом. Изнутри грузовика можно было различить только интонацию, слов было не разобрать. Что-то вроде бы подтвердили, потом зашипели, выпуская воздух, пневматические тормоза, и машина тронулась снова. Рейнольдс с долгим, беззвучным вздохом откинулся на своем сиденье и убрал пистолет в карман. На шее у Хидаша остался глубокий красный отпечаток от глушителя – момент был напряженный, нервы взведены до предела.

Они снова остановились, и вновь Рейнольдс прижал дуло к тому же месту на офицерской шее. На этот раз стояли еще меньше, чем в предыдущий. Дальше ехали без остановок. Дорога полого уходила теперь то чуть вверх, то немного вниз, повороты стали более плавными, а эхо выхлопных газов уже не отскакивало от стен. Рейнольдс из этого сделал вывод, что они выехали за пределы пригородов столицы. Он не давал себе уснуть, упорно цепляясь за нить сознания, и для этого непрерывно обводил взглядом пространство. Его глаза успели привыкнуть к темноте, и сквозь мрак он смог различить в дальней части фургона две неподвижные сгорбленные фигуры в надвинутых на глаза шляпах; они сидели с пистолетами и фонарями в руках, застывшие в одном положении. В этой их неусыпной бдительности, неослабевающем внимании к обстановке было что-то нечеловеческое, и Рейнольдс, кажется, начинал понимать, как Янчи и его друзьям удается так долго выживать. Время от времени взгляд Рейнольдса возвращался к сидящим у его ног, и он видел на их лицах то непонимание, то страх, видел, как дрожат их руки – мышцы плеч болели от того, что руки так долго приходится держать сцепленными над головой. Один лишь Хидаш сохранял полную неподвижность, его лицо было спокойно и ничего не выражало. Несмотря на то что этот человек был так хладнокровно безразличен к страданиям других, Рейнольдс не мог не признать, что в нем есть нечто достойное восхищения: без малейшего страха и жалости к себе он принимает поражение с той же отстраненностью, что и победу.

Один из сидевших в конце грузовика посветил фонарем себе на запястье – наверное, на часы, хотя Рейнольдсу с такого расстояния было не разглядеть, – а затем заговорил. Густой сиплый голос, приглушенный приложенным носовым платком, мог принадлежать кому угодно.

– Снять сапоги и ботинки – всем, но по одному. Положить на скамью справа.

Какое-то мгновение казалось, что полковник Хидаш собирается отказаться – и нет сомнений, что у него для этого хватило бы мужества, – но когда Рейнольдс, подгоняя его, ткнул ему в затылок стволом, бесполезность любого сопротивления стала слишком очевидной. Даже Коко, уже достаточно пришедший в себя, чтобы опереться на локоть и что-либо предпринять, за полминуты снял с себя обувь.

– Отлично, – бесстрастно произнес голос из задней части фургона. – Теперь шинели, господа, и на этом все. – Последовала пауза. – Спасибо. Теперь слушайте внимательно. Сейчас мы едем по очень тихой, пустой дороге и скоро остановимся у маленького домика на обочине. Ближайший дом в любую сторону – я не скажу вам в какую – больше чем в трех милях от него. Если вы попытаетесь сегодня ночью, в темноте, в одних носках, найти какое-нибудь жилье, то, скорее всего, замерзнете раньше, чем до него доберетесь, и вам почти наверняка придется ампутировать себе ноги. Это не угроза, это предупреждение. Хотите убедиться в этом на собственном опыте – пожалуйста, дело ваше. С другой стороны, – продолжал голос, – в домике сухо, он не продувается ветром, дров там достаточно. Вы в нем не замерзнете, а утром мимо вас обязательно проедет какая-нибудь телега или грузовик.

– Зачем вам все это? – тихим, почти скучающим голосом спросил Хидаш.

– Зачем оставляем вас в этой глуши или почему не лишаем вас вашей никчемной жизни?

– И то, и другое.

– Вы сами должны легко догадаться. Никто не знает, что мы захватили грузовик ДГБ, и если вас отрезать от телефонной будки, никто и не узнает об этом, пока мы едем к австрийской границе, – к тому же эта машина сама по себе обеспечит нам безопасный проезд на всем пути. Что касается вашей жизни, то вы правильно задаете вопрос: поднявший меч от меча и погибнет. Но мы не убийцы.

Почти сразу после того, как человек с фонарем закончил говорить, фургон остановился. Несколько секунд прошло в полной тишине, затем послышался хруст снега под ногами, и задние двери распахнулись. Рейнольдс увидел двух человек, стоящих на дороге, позади которых видны были заснеженные стены маленького домика. Повинуясь резко произнесенному приказу, Хидаш и его люди друг за другом вышли, один из них помогал до сих пор не оправившемуся Коко. Раздался негромкий щелчок, и открылся смотровой люк за кабиной водителя, но лица человека, заглянувшего в него, Рейнольдс не разглядел, во мраке лишь расплывалось серое пятно. Он снова бросил взгляд на то, что было видно сквозь открытые двери грузовика. В домик затолкнули последнего дэгэбэшника и закрыли за ним дверь. Снова послышался щелчок – на этот раз люк закрылся, и почти сразу же в кузов забрались трое, двери захлопнулись, и фургон снова поехал.

Зажегся свет, три пары рук энергично возились с платками, убирая их с лиц, затем послышался испуганный вскрик девушки. Вполне объяснимая реакция, с иронией подумал Рейнольдс, если его лицо выглядит так, как он себя чувствует. Но первым заговорил Граф.

– Мистер Рейнольдс, вас как будто автобус переехал. Или же вы весело провели время с нашим добрым другом Коко.

– Вы его знаете? – хрипло и невнятно спросил Рейнольдс.

– В ДГБ его знают все – и, на свое горе, половина Будапешта. Он заводит друзей везде, где бы ни оказался. Да, а что случилось с нашим большим другом? Он вроде бы был не в своем обычном приподнятом настроении.

– Я ему врезал.

– Вы ему врезали! – Граф приподнял бровь – у него это было равнозначно тому, что у любого другого выражало бы крайнее изумление. – Даже пальцем задеть Коко – уже подвиг, а уж вывести его из строя…

– Хватит болтать! – В голосе Юли прозвучали раздражение и смятение. – Посмотрите на его лицо! Нужно что-то делать.

– Да, красавцем его не назовешь, – признал Граф и потянулся к своей фляжке. – Универсальное средство.

– Скажи Имре, чтобы остановился. – Это тихим, низким и властным голосом произнес Янчи. Он внимательно смотрел на Рейнольдса. Тот закашлялся, захлебываясь от обжигающей нёбо и горло огненной жидкости, и, очередной раз кашлянув, закрывал глаза. – Вам сильно досталось, мистер Рейнольдс. По какому месту?

Рейнольдс сказал, и Граф выругался.

– Простите меня, старина. Я должен был сам сообразить. Чертов Коко… Давайте, глотните еще барацка. Это больно, но помогает.

Грузовик остановился, Янчи спрыгнул на землю и через минуту вернулся с шинелью одного из дэгэбэшников, наполненной снегом.

– Работа для женщины, моя дорогая. – Он протянул Юле шинель и носовой платок. – Ну что, сможешь привести нашего друга в более порядочный вид?

Она взяла у Янчи платок, повернулась к Рейнольдсу и очень осторожно прикоснулась к его лицу, чтобы смыть запекшуюся кровь, но все равно смерзшийся снег жестоко жалил открытые раны на щеке и губах, и Рейнольдс невольно морщился. Граф еще раз прочистил горло.

– Юля, может, стоит применить более действенный метод? – предложил он. – Ну как сегодня вечером на Маргите, когда на вас пялился полицейский. Почти три минуты, мистер Рейнольдс, – она нам рассказала…

– Ври да не завирайся. – Рейнольдс попробовал улыбнуться, но было очень уж больно. – Тридцать секунд, и то лишь в целях самообороны… – Он посмотрел на Янчи. – Что случилось сегодня вечером? Что пошло не так?

– Хороший вопрос, – тихо ответил Янчи. – Что пошло не так? Всё, дружище, просто всё. Прокололись все и везде – вы, мы, ДГБ. Сначала ошиблись мы. Вы знаете, что за домом следили и мы думали, что следят обычные осведомители. Это было серьезной ошибкой с моей стороны – никакими осведомителями они не были. Это были люди из ДГБ, и Граф узнал тех двоих, которых застал Шандор, когда пришел сегодня вечером в дом после дежурства. К тому времени Юля уже пошла встречаться с вами, мы не смогли передать вам эту новость с ней, а потом решили, что вообще не стоит беспокоиться: Графу известны приемы ДГБ, и он был уверен, что если они и собираются за нами прийти, то сделают это только рано утром… Так они действуют всегда. Мы собирались уйти посреди ночи.

– Значит, человек, который шел за Юлей до «Белого ангела», скорее всего, следил за ней от самого дома?

– Да. Между прочим, вы хорошо сработали, когда вывели его из игры, я именно такого от вас и ожидал… Но грубейшая ошибка этого вечера была допущена раньше, когда вы разговаривали с доктором Дженнингсом.

– Когда я… Не понимаю.

– Я точно так же виноват, как и он, – с усилием произнес Граф. – Я знал – я должен был его предупредить.

– О чем вы? – резко спросил Рейнольдс.

– Вот о чем. – Янчи опустил взгляд на свои руки, затем медленно поднял глаза. – Вы обыскали его номер на предмет наличия микрофонов?

– Да, обыскал. И нашел – за вентиляционной решеткой.

– А ванную?

– Там ничего не было.

– К сожалению, было. Микрофон был вмонтирован в душ. Граф говорит, что в «Трех коронах» в каждой ванной в душе установлено по микрофону. Ни один душ там не работает – вам нужно было попробовать его включить.

– В душе! – Забыв о дергающей боли в спине, Рейнольдс рывком поднялся на ноги, не обращая внимания на испуганную девушку. – Микрофон! О господи!

– Именно так, – тяжело проговорил Янчи.

– Значит, каждое слово, все, что я сказал профессору…

Рейнольдс замолк и прислонился спиной к борту фургона, подавленный чудовищностью последствий и, без сомнения, фатальной оплошностью, которую он допустил. Неудивительно, что Хидаш знал, кто он и зачем он здесь. Теперь Хидаш знает все. Что касается хоть какой-то еще надежды на вызволение профессора, то Рейнольдс мог бы с тем же успехом оставаться в Лондоне. Он подозревал, почти знал это из того, что сказал ему Хидаш в гараже Янчи, но теперь, когда подтвердилось, что Хидаш знает, когда стало известно, откуда он это знает и как добыл сведения, на все как будто окончательно легла печать обреченности и поражения.

– Это сильный удар, – мягко подтвердил Янчи.

– Вы сделали все, что смогли, – пробормотала Юля. Она снова придвинула к себе его голову, чтобы обтереть щеку, и он не стал сопротивляться. – Вам не нужно себя винить.

Минута прошла в молчании. Грузовик трясся по изрезанной снежными колеями дороге, подпрыгивая на ухабах. Боль в боку и голове Рейнольдса затихала, притупляясь до ноющего, пульсирующего ощущения, и в первый раз после того, как Коко нанес ему тот удар, мысль его обрела ясность.

– Охранника повесят на Дженнингса, – возможно, он уже на пути обратно в Россию, – сказал он Янчи. – Я говорил с Дженнингсом о Брайане, так что в Щецине уже знают, что его надо остановить. Мы проиграли. – Он сделал паузу и пощупал языком два шатающихся нижних зуба. Мы проиграли, но в остальном, кажется, обошлось без серьезных последствий. Я не упоминал ни имен, ни рода деятельности кого-либо из обитателей вашего дома, правда дал профессору адрес. Это ничего им не даст – они и так его знали. Но что касается лично вас, то в ДГБ не знают о вашем существовании. Кое-что, правда, меня беспокоит.

– Да?

– Да. Во-первых, если они прослушивали номер в отеле, то почему не взяли меня там и тогда?

– Все просто. Почти каждый микрофон там подключен к магнитофонам. – Граф усмехнулся. – Я бы состояние отдал, чтобы увидеть их лица, когда они прокручивали эту пленку.

– Почему вы не позвонили и не остановили меня? Вы должны были знать от Юли, что дэгэбэшники сразу же придут к вам.

– Они и пришли – почти сразу. Мы вышли из дома всего за десять минут до их появления. И мы вам звонили, но вы не ответили.

– Я раньше ушел из номера. – Рейнольдс вспомнил, как зазвонил телефон, когда он уже спустился по пожарной лестнице. – Но вы могли остановить меня на улице.

– Могли, – ответил Янчи. – Граф, лучше ты объясни.

– Ну хорошо.

На мгновение Графу как будто стало почти неловко – Рейнольдс настолько не ожидал увидеть такое выражение на лице этого человека, что даже усомнился: не обманывает ли его зрение? Но оно не обманывало.

– Сегодня вечером вы познакомились с моим другом полковником Хидашем, – уклончиво начал Граф. – Он второй человек в ДГБ, опасный и умный – более опасного и умного человека нет во всем Будапеште. Он предан своему делу, мистер Рейнольдс, и добился большего и куда более поразительного успеха, чем любой офицер полиции в Венгрии. Я сказал, что он умен, – но он не просто умен, это блестящий, изобретательный, находчивый человек, совершенно лишенный эмоций, и он никогда не сдается. Разумеется, я испытываю к нему глубочайшее уважение – вы заметили, что я приложил этой ночью немало усилий, чтобы он меня не увидел, хотя моя маскировка была более чем надежная. И что Янчи приложил еще больше усилий, чтобы направить ход его мыслей к австрийской границе, куда, уверяю вас, мы ехать не собираемся.

– Ближе к делу, – нетерпеливо произнес Рейнольдс.

– Уже. В течение нескольких лет наша деятельность была для него самой большой занозой, а в последнее время у меня стало возникать некоторое подозрение, что Хидаш проявляет ко мне чуть более пристальный интерес, чем раньше. – Он примирительно махнул рукой. – Конечно, мы, офицеры ДГБ, всегда ждем, что время от времени нас будут проверять и следить за нами, но, может быть, я стал чересчур чувствителен к таким вещам. Я тут подумал, что мои походы на полицейские блокпосты были не такими уж незаметными, как мне хотелось бы, и что Хидаш нарочно подсадил вас ко мне, чтобы расколоть нас. – Он едва заметно улыбнулся, не обращая внимания на изумление, появившееся на лицах Рейнольдса и Юли. – Мы выживаем благодаря тому, что никогда не полагаемся на удачу, мистер Рейнольдс, а готовенький шпион с Запада – это было как-то уж очень кстати. Мы подумали, как я сказал, что вы – подсадная утка. Тот факт, что вы знали – или сказали, что полковник Макинтош знает, – что Дженнингс в Будапеште, в то время как мы этого не знали, стал еще одним аргументом против вас. И все вопросы, которые вы задавали Юле сегодня вечером про нас и про нашу организацию, могли быть вызваны дружеским интересом – но с тем же успехом они могли быть заданы и из более низких побуждений, и полицейские могли не тронуть вас потому, что знали, кто вы, а не из-за того, чем вы… гм… были заняты в сторожке.

– Вы ничего этого мне не рассказывали! – Лицо Юли раскраснелось, голубые глаза стали холодными и злыми.

– Мы стараемся, – галантно ответил Граф, – ограждать тебя от слишком суровых проявлений действительности… И когда, мистер Рейнольдс, вы не ответили на наш телефонный звонок, мы заподозрили, что вы можете быть где-то в другом месте – например, на проспекте Андраши. Мы, конечно, совсем не были в этом уверены, но все-таки из-за этих подозрений решили не рисковать. Поэтому мы позволили вам попасть в эту паутину, – должен признаться, мы даже видели, как вы в нее угодили. Мы были не дальше чем в ста метрах от вас, в машине прятались – хорошо, не в моей, – Имре потом врезался на ней в фургон. – Он с сожалением посмотрел Рейнольдсу в лицо. – Мы не ожидали, что вас сразу же разделают по полной программе.

– Главное, чтобы вы не ожидали, что я пройду через все это снова. – Рейнольдс потянул шатающийся зуб, поморщился, вытащил его и бросил на пол. – Надеюсь, теперь вы удовлетворены.

– И это все, что вы им скажете? – возмутилась Юля. – Ее враждебный взгляд, переходивший с Графа на Янчи и обратно, смягчился, когда она посмотрела на разбитые губы Рейнольдса. – После всего, что с вами сделали?

– А что я должен сделать? – спокойно спросил Рейнольдс. – Выбить зубы Графу? Я бы на его месте поступил так же.

– Профессионалы понимают друг друга, моя дорогая, – пробормотал Янчи. – Тем не менее мы очень сожалеем о случившемся. И каков будет следующий шаг, мистер Рейнольдс, – теперь, когда из-за этой магнитофонной записи начнется самая большая охота на человека за последние несколько месяцев? Я так понимаю, к австрийской границе, и как можно быстрее?

– Да, к австрийской границе. Насколько быстро получится – не знаю. – Глядя на этих двух мужчин, сидящих перед ним, Рейнольдс вспомнил их фантастические истории, рассказанные ему Юлей, и понял, что на вопрос Янчи есть только один возможный ответ. Он осторожно потянул за второй зуб, с облегчением вздохнул, вытащив его, и посмотрел на Янчи. – Все зависит от того, сколько времени у меня уйдет на поиски профессора Дженнингса.

Прошло десять секунд, двадцать, полминуты, слышны были лишь шум колес по покрытой снегом дороге да негромкое бормотание Шандора и Имре в кабине на фоне ровного шума двигателя. Наконец девушка протянула руку, повернула голову Рейнольдса и легонько прикоснулась кончиками пальцев к его рассеченному, распухшему лицу.

– Вы с ума сошли. – Она внимательно смотрела на него, не в силах поверить. – Вы, должно быть, сошли с ума.

– Вне всяких сомнений. – Граф откупорил свою фляжку, отхлебнул из нее и снова закупорил. – Сегодня ему пришлось многое пережить.

– Это безумие, – согласился Янчи. Он опустил взгляд на свои покрытые шрамами руки и очень тихо сказал: – Самая заразная болезнь на свете.

– И поражающая человека внезапно. – Граф с грустью посмотрел на свою плоскую фляжку. – Универсальное средство, но на этот раз я с ним запоздал.

Девушка долго смотрела на троих мужчин, на ее лице отражались растерянность и недоумение, затем пришло понимание, а вместе с ним – несомненность предвидения, какое-то недоброе предчувствие, и от него с ее щек сошла краска, потемнела васильковая синева глаз, и они наполнились слезами. Она не стала протестовать, никак не выразила своего несогласия – как будто то же самое предвидение говорило ей, что спорить бесполезно, – и когда первые слезы потекли по ее щекам, она отвернулась, чтобы ее лица не было видно.

Рейнольдс протянул руку, чтобы утешить девушку, поколебался, поймал на себе встревоженный взгляд Янчи и, увидев, как он медленно покачал седой головой, кивнул и убрал руку.

Он достал пачку сигарет, вставил одну между разбитыми губами и закурил. Во рту был привкус жженой бумаги.