Рейнольдс машинально вытащил пистолет. Вздумай спутник Дженнингса осмотреть ванную, он, Рейнольдс, не успеет спрятаться в шкафу. Если же его обнаружат, то у него не останется выбора, а если он отправит в нокаут или убьет дэгэбэшника – на всякий случай он должен был предположить, что это дэгэбэшник, – то корабли будут сожжены. Другой возможности связаться с Дженнингсом тогда уже не будет, старому профессору придется отправиться с ним в путь тем же вечером, захочет он того или нет, а шансы улизнуть из «Трех корон» незамеченным да еще с пленником, идущим против своей воли под дулом пистолета, и пройти хоть какое-то расстояние сквозь враждебную темноту Будапешта Рейнольдс оценивал как почти нулевые.

Но человек, пришедший с Дженнингсом, похоже, не собирался заходить в ванную, и вскоре стало ясно, что он не из ДГБ. Похоже, Дженнингс был с ним вполне на дружеской ноге, называл его Иосифом и обсуждал с ним по-английски какие-то узкоспециализированные вопросы, о которых Рейнольдс не имел даже отдаленного представления. Без сомнения, это его коллега. Рейнольдс сначала удивился тому, что русские позволили двум ученым, один из которых иностранец, так свободно беседовать, но потом вспомнил о микрофоне, и его удивление прошло. Говорил по большей части человек в коричневом костюме, и в первую минуту это показалось Рейнольдсу странным, ведь Гарольд Дженнингс был известен как человек разговорчивый до болтливости и прямой до неосмотрительности. Но, заглянув за косяк двери, Рейнольдс увидел, что профессор сильно изменился по сравнению с тем Дженнингсом, чью внешность он запомнил по сотне фотографий. За два года вдали от родины он как будто постарел больше чем на десяток лет. Дженнингс, казалось, стал меньше, как-то очень усох, и на месте некогда роскошной гривы белых волос теперь на лысеющей голове осталось лишь несколько разрозненных прядей; на болезненно бледном лице, изборожденном глубокими морщинами, только глаза – темные, впалые лужицы – не утратили своего огня и властности. Рейнольдс улыбнулся в темноте сам себе. Что бы там русские ни сделали со стариком, они не сломили его дух: это было просто невозможно.

Рейнольдс взглянул на светящийся циферблат часов, и улыбка сошла с его лица. Времени оставалось совсем мало. Он должен поговорить с Дженнингсом, поговорить наедине, и как можно скорее. За какую-то минуту ему в голову пришло с полдесятка разных идей, но он отбросил их все как неосуществимые или слишком опасные. Рисковать нельзя. Человек в коричневом костюме, при всем своем демонстрируемом дружелюбии, – все-таки русский, и его следует рассматривать как врага.

Наконец он придумал план, суливший какой-то шанс на успех. Нельзя было назвать его беспроигрышным – тут уж как повезет, или провал, или удача, но этим шансом нужно воспользоваться. Он бесшумно пересек ванную, взял кусок мыла, тихо вернулся к большому шкафу, открыл дверцу с высоким зеркалом внутри и начал писать на стекле.

Но у него ничего не получилось. Сухое мыло плавно скользило по гладкой поверхности, почти не оставляя следов. Рейнольдс тихо выругался, опять бесшумно подошел к умывальнику, очень осторожно повернул кран и, когда потекла тоненькая струйка воды, хорошенько намочил мыло. На этот раз все пошло как по маслу, и он написал на стекле четкими печатными буквами: «Я ИЗ АНГЛИИ – НЕМЕДЛЕННО ВЫПРОВОДИТЕ СВОЕГО КОЛЛЕГУ». Затем он аккуратно, стараясь не лязгнуть и не скрипнуть петлями, приоткрыл дверь ванной в коридор и выглянул наружу. Коридор был пуст. Двумя большими шагами он приблизился к двери комнаты Дженнингса, быстро и едва слышно постучался, так же бесшумно, как вышел, вернулся в ванную и поднял с пола фонарик.

Человек в коричневом костюме уже поднялся и направлялся к двери, когда Рейнольдс высунул голову в приоткрытую дверь ванной, предупреждающе приложив к губам палец, а пальцем другой руки нажимая на кнопку для азбуки Морзе на своем фонарике. В глаза Дженнингсу ударил луч – всего на долю секунды, но этого было достаточно. Профессор испуганно поднял глаза, увидел лицо в проеме двери, но даже предостерегающий сигнал Рейнольдса указательным пальцем не воспрепятствовал вырвавшемуся у него восклицанию. Человек в коричневом костюме, стоявший у открытой двери и непонимающе оглядывавший коридор, обернулся.

– Профессор, что-то случилось?

Дженнингс кивнул.

– Проклятая голова – вы знаете, как я с ней мучаюсь… Там никого нет?

– Никого – пустой коридор. Готов поклясться… Профессор Дженнингс, вам, кажется, нездоровится.

– Да нет. Простите меня. – Дженнингс вяло улыбнулся и встал. – Пойду налью себе воды и приму таблетки от мигрени.

Рейнольдс стоял в большом шкафу, дверца была приоткрыта. Увидев, что Дженнингс входит в ванную, он распахнул дверцу настежь. Дженнингс не мог не увидеть надпись на зеркале: он едва заметно кивнул, предостерегающе взглянул на Рейнольдса и, не сбавляя шага, направился к умывальнику. Для старика, не привыкшего к подобным делам, это было блестящее представление.

Рейнольдс правильно истолковал предупреждающий взгляд. Едва успела закрыться дверца шкафа, как собеседник профессора вернулся в номер.

– Может, вызвать гостиничного врача? – обеспокоенно предложил он. – Он будет рад вам помочь.

– Нет-нет. – Дженнингс проглотил таблетку и запил ее. – Я знаю эти свои проклятые мигрени лучше любого врача. Три таблетки, потом три часа полежать в полной темноте. Мне очень жаль, Иосиф, мы только подошли в нашей беседе к самому интересному, но, если вы позволите, я…

– Ну разумеется. – Гость профессора был сама сердечность и понимание. – Что бы ни случилось, вы должны быть в полном здравии к вступительной речи в понедельник.

Человек в коричневом костюме выразил в нескольких банальных словах свое сочувствие, попрощался и ушел.

Дверь со щелчком закрылась, и мягкий звук его шагов затих вдали. Дженнингс, на лице которого причудливо смешались негодование, опасение и ожидание, хотел было заговорить, но Рейнольдс поднял руку, призывая к молчанию, подошел к двери номера, запер ее, вынул ключ, попробовал вставить его в дверь ванной, выходящую в коридор, к своему облегчению, обнаружил, что ключ подошел, запер ее и закрыл дверь, ведущую в спальню. Он достал портсигар и, открыв его, протянул профессору, но тот лишь отмахнулся.

– Кто вы? Что вы делаете в моем номере?

Профессор спросил это негромко, но с явным раздражением, хотя и чуть-чуть испуганно.

– Я Майкл Рейнольдс. – Рейнольдс закурил – он чувствовал, что ему это сейчас необходимо. – Сэр, я вылетел из Лондона всего двое суток назад и хотел бы поговорить с вами.

– Тогда, черт возьми, почему бы нам спокойно не поговорить у меня в номере?

Дженнингс повернулся и резко подался вперед, но Рейнольдс схватил его за плечо.

– Сэр, только не там. – Рейнольдс качнул головой. – В вентиляционной решетке над вашим окном спрятан микрофон.

– Что там спрятано?.. А вы, молодой человек, откуда это знаете?

Профессор медленно шагнул обратно, к Рейнольдсу.

– Я успел там осмотреться до вашего прихода, – извиняющимся тоном сказал Рейнольдс. – Пробрался в номер всего за минуту до того, как пришли вы.

– И за это время вы успели обнаружить микрофон? – недоверчиво и даже не стараясь быть вежливым сказал Дженнингс.

– Я сразу нашел его. Это моя работа – знать, где искать такие предметы.

– Ну конечно! Кем же еще вы можете быть! Агент разведки, контрразведки – черт вас разберет, для меня это все одно. В общем, британская секретная служба.

– Популярное, но ошибочное…

– Да ну! Хоть розой назови ее, хоть нет[6].

Если и есть в этом человечке страх, бесстрастно подумал Рейнольдс, то уж точно не за себя: огонь, о котором он был столь наслышан, пылал с прежней силой.

– Сэр, зачем вы здесь? Что вам нужно?

– Вы, – тихо ответил Рейнольдс. – Вернее, вы нужны британскому правительству. Правительство попросило меня передать вам самое искреннее приглашение…

– На редкость учтиво со стороны британского правительства, надо сказать. Эх, я этого ждал, уже давно ждал. – Рейнольдс подумал, что если бы Дженнингс был драконом, то все в радиусе трех метров от него пожрало бы пламя. – Мистер Рейнольдс, передавайте привет британскому правительству и скажите ему от моего имени, чтобы оно шло к чертям. Когда оно к ним провалится, то, может быть, найдет там кого-нибудь, кто поможет им конструировать их адские машины, но это буду не я.

– Сэр, вы нужны стране, она отчаянно нуждается в вас.

– Последний довод и самый жалкий, – уже с откровенным презрением сказал старик. – Мистер Рейнольдс, избитые лозунги изжившего себя национализма, затасканные фразы ваших пустоголовых ура-патриотов рассчитаны только на «сынов века сего»[7], кретинов, карьеристов и тех, кто живет исключительно ради войны. Я же готов работать только ради мира во всем мире.

– Замечательно, сэр. – На родине сильно недооценили или доверчивость Дженнингса, или изощренность оболванивания людей у русских, с иронией подумал Рейнольдс; тем не менее его слова показались ему отголоском того, что говорил Янчи. Он посмотрел на Дженнингса. – Решение, конечно, только за вами.

– Как? – Дженнингс был изумлен и не мог этого скрыть. – Вы согласны на это? Так легко соглашаетесь, проделав такой долгий путь?

Рейнольдс пожал плечами:

– Доктор Дженнингс, я всего лишь посредник.

– Посредник? А что, если бы я согласился на ваше нелепое предложение?

– Тогда я, конечно, сопровождал бы вас в вашем возвращении в Британию.

– Вы бы… Мистер Рейнольдс, вы понимаете, что говорите? Вы понимаете, что… вам… вам пришлось бы вывезти меня из Будапешта, потом пробираться через всю Венгрию, пересечь границу… – Голос Дженнингса медленно затих, а когда он снова поднял глаза на Рейнольдса, в них опять стоял страх. – Вы не простой посредник, мистер Рейнольдс, – прошептал он. – Такие люди, как вы, никогда не бывают посредниками. – Внезапно старик обрел уверенность, а его губы раздвинулись в тонкой улыбке. – Никто не велел вам приглашать меня обратно в Британию – вам велели привезти меня. И никаких «если» или «может быть», не так ли, мистер Рейнольдс?

– Сэр, ну не глупо ли это? – тихо произнес Рейнольдс. – Даже если бы я мог принудить вас к этому – а я не могу, я не такой дурак, чтобы пойти на это. Если вас, связанного по рукам и ногам, притащить обратно в Британию, все равно невозможно будет удержать вас там или заставить работать против вашей воли. Давайте не будем путать ура-патриотов с тайной полицией государства-сателлита.

– Я и не ожидал, что вы прибегнете к прямому насилию, чтобы вернуть меня домой. – Во взгляде старика оставался страх – страх и душевная боль. – Мистер Рейнольдс, моя жена жива?

– Я видел ее за два часа до моего вылета из Лондона. – В каждом слове, произносимом Рейнольдсом, чувствовалась спокойная искренность – между тем он никогда в жизни не видел миссис Дженнингс. – По-моему, она держалась молодцом.

– Она… она все еще в критическом состоянии?

– Это могут сказать только врачи. – Рейнольдс пожал плечами.

– Ради бога, любезный, не мучайте меня! Что они говорят?

– Замороженное состояние. Вряд ли это медицинский термин, доктор Дженнингс, но мистер Батерст – хирург, который ее оперировал, – называет это именно так. Она все время в сознании, почти не испытывает боли, но очень слаба: если быть до конца откровенным, она может в любой момент умереть. Мистер Батерст говорит, что она потеряла волю к жизни.

– Боже мой, боже мой! – Дженнингс отвернулся и устремил невидящий взгляд в покрытое морозным узором окно. Когда он снова повернулся к Рейнольдсу, его лицо было искажено, а темные глаза заволокло слезами. – Я не могу в это поверить, мистер Рейнольдс, просто не могу. Это невозможно. Моя Кэтрин всегда была бойцом. Она всегда…

– Вы не хотите этому поверить, – холодно, почти жестоко перебил его Рейнольдс. – Не важно, как вы себя обманываете, не правда ли, лишь бы это успокаивало вашу совесть, вашу драгоценную совесть, которая позволяет вам продать с потрохами свой народ в обмен на весь этот дешевый треп о сосуществовании. Вы ведь прекрасно знаете, что вашей жене не для чего жить, когда ее мужа и сына навсегда заперли от нее за железным занавесом.

– Как вы смеете говорить…

– Меня от вас тошнит! – На мгновение Рейнольдсу стало противно от того, что он делает с этим беззащитным стариком, но он подавил в себе это чувство. – Вы тут произносите красивые слова, руководствуетесь этими своими замечательными принципами, а в это время ваша жена лежит в лондонской больнице и умирает, она умирает, доктор Дженнингс, а вы убиваете ее с не меньшей силой, чем если бы стояли у изголовья и душили ее…

– Замолчите! Замолчите! Ради бога, замолчите! – Дженнингс закрыл уши руками и затряс головой, словно в агонии. Потом провел руками по лбу. – Вы правы, Рейнольдс, бог свидетель, вы правы, я бы завтра же отправился к ней, но есть еще кое-что. – Он в отчаянии покачал головой. – Как можно просить кого-то выбрать между жизнью жены, состояние которой, может быть, уже безнадежно, и жизнью единственного сына. Я в безвыходном положении! У меня сын…

– Доктор Дженнингс, мы все знаем о вашем сыне. Мы не настолько безжалостны. – Рейнольдс понизил голос до мягкого, уговаривающего бормотания. – Брайан вчера был в Познани. Сегодня во второй половине дня он будет в Щецине, а завтра утром – в Швеции. Мне нужно только получить по радио подтверждение из Лондона, и тогда мы сможем отправиться в путь. Не позже чем через сутки.

– Не верю, я вам не верю. – На старом, испещренном морщинами лице отразилась мучительная борьба между надеждой и недоверием. – Как вы можете утверждать…

– Я ничего не могу доказать, да и не должен вам ничего доказывать, – устало произнес Рейнольдс. – При всем уважении к вам, сэр, что, черт возьми, случилось с вашим могучим умом? Вы, разумеется, знаете: единственное, чего правительство хочет от вас, – это чтобы вы снова начали работать на них. И вы также знаете, что они знают, какой вы человек. Они прекрасно понимают: если бы вы вернулись домой и обнаружили, что ваш сын остался пленником в России, то вы бы до самой своей смерти ни за что не стали работать на них. А такого исхода им хотелось бы меньше всего на свете.

Убедить Дженнингса оказалось делом нелегким, но теперь, когда это удалось, его намерение было уже бесповоротным. Видя, как оживает лицо профессора, как беспокойство, печаль и страх постепенно сменяются решимостью, Рейнольдс чуть не рассмеялся от глубокого облегчения: он только сейчас осознал, каким сильным было напряжение даже для него самого. Еще пять минут, десяток вопросов, сыпавшихся один за другим, и профессор, уже пылавший надеждой увидеть в ближайшие дни жену и сына, был готов отправиться в путь этой же ночью, прямо сейчас, и его теперь приходилось сдерживать. Рейнольдс мягко объяснил, что нужно все спланировать и, самое главное, сначала получить известие о том, что Брайан сумел выехать, и это немедленно заставило Дженнингса спуститься с облаков на землю. Он согласился подождать дальнейших указаний, несколько раз вслух повторил адрес дома Янчи, пока не выучил его наизусть, согласился ни в коем случае не пользоваться им, если только не произойдет что-нибудь чрезвычайное – насколько понимал Рейнольдс, полиция могла уже начать слежку, – и пообещал пока продолжать работать и вести себя точно так же, как прежде.

Он теперь совсем по-другому смотрел на Рейнольдса и попытался уговорить его выпить с ним, но тот отказался. Было еще только полвосьмого. До встречи в «Белом ангеле» времени хватало, но испытывать судьбу дальше уже не имело смысла: запертый в шкафу охранник может в любой момент прийти в себя и начать вышибать дверь, или вдруг начальник пойдет с обходом и обнаружит его исчезновение. Рейнольдс немедленно покинул номер профессора через окно, спустившись по паре связанных простыней до самой решетки окна первого этажа, за которую он и уцепился. Дженнингс еще не успел втянуть обратно простыни и закрыть окно, когда Рейнольдс бесшумно спрыгнул на землю и, словно призрак, растворился в темноте и снежной пелене.

Кафе «Белый ангел» находилось неподалеку от восточного берега Дуная на пештской стороне, напротив острова Маргит. Рейнольдс прошел через его покрытые инеем распашные двери, как раз когда колокол стоящей неподалеку церкви пробил восемь часов. Из-за снежной завесы звон прозвучал приглушенно, слабо.

Мир, лежащий снаружи, разительно отличался от того, что открылось взгляду Рейнольдса, когда он вошел. Один шаг через порог – и снег, холод, зябкое, темное, безмолвное одиночество безжизненных улиц Будапешта волшебным образом сменились теплом, ярким светом и веселыми смеющимися, журчащими голосами людей, которые находят в тесном и дымном пространстве маленького кафе выход своему природному стадному чувству и пытаются убежать от жестокой реальности внешнего мира, каким бы искусственным и эфемерным ни был этот побег.

Сначала Рейнольдс был удивлен, почти потрясен, обнаружив такой оазис красок и света в угрюмой, унылой серости полицейского государства, но его удивление быстро прошло: коммунисты – неплохие психологи, и они неминуемо должны были не только допускать существование таких мест, но и поощрять это. Если люди хотят собираться компаниями, а они будут это делать, несмотря ни на какие запреты, то куда лучше, чтобы это происходило открыто, пусть пьют свой кофе, вино и портер под бдительным и благосклонным присмотром доверенных слуг государства, а не устраивают сборища где-нибудь в темных закоулках, чтобы плести заговоры против государственного строя. Отличные предохранительные клапаны, с иронией подумал Рейнольдс.

Он на мгновение остановился у входа, а затем, не торопясь, двинулся дальше. За двумя столиками у дверей теснились русские солдаты, они смеялись, пели и весело стучали стаканами по столу. Вполне безобидные, решил Рейнольдс, потому-то это кафе и было выбрано для встречи: никто не будет искать западного шпиона в питейном заведении, где гуляют русские солдаты. Впрочем, это были первые русские, которых увидел Рейнольдс, и он предпочел не задерживаться рядом с ними.

Он прошел вглубь кафе и почти сразу увидел ее – она сидела одна за маленьким столиком на двоих. На ней было пальто с капюшоном, о котором Рейнольдсу говорил управляющий, но сейчас капюшон был откинут, а пальто распахнуто у шеи. Она встретилась с ним взглядом, ничем не выдав, что узнала его, и Рейнольдс сразу подыграл ей. Рядом было с полдюжины столиков с одним или двумя свободными местами, и он постоял, как бы раздумывая, куда бы сесть, пока на него не стали обращать внимание. Тогда он направился к столику Юли.

– Вы не возражаете, если я к вам подсяду? – спросил он.

Она уставилась на него, повернула голову и демонстративно посмотрела на маленький пустой столик в углу, снова взглянула на него, а затем так же демонстративно повернулась к Рейнольдсу боком. Слов она никаких не произнесла, и Рейнольдс, когда садился, услышал за спиной сдерживаемое хихиканье. Он пододвинул свой стул к ней поближе и почти шепотом спросил:

– Неприятности?

– За мной хвост.

Юля повернулась к нему, глядя на него враждебно и отстраненно. В уме ей не откажешь, подумал Рейнольдс, и, черт возьми, она знает, как себя вести.

– Он здесь?

Она едва заметно кивнула.

– Где?

– На скамье у двери. Рядом с солдатами.

Рейнольдс даже не пошевелился, чтобы повернуть голову.

– Опишите его.

– Среднего роста, в коричневом плаще, без шляпы, худощавое лицо, черные усы.

Презрительное выражение ее лица почти комично контрастировало с произносимыми словами.

– Нужно избавиться от него. На улице. Сначала вы, потом я.

Он протянул руку, сжал ее предплечье, наклонился и с вожделением посмотрел на девушку.

– Это я пытаюсь вас подцепить. Я даже сделал вам очень неприличное предложение. Как вы отреагируете?

– Вот так.

Она размахнулась свободной рукой и влепила Рейнольдсу пощечину, да так громко, что в кафе тут же прервался гомон, стихли разговоры, и все взгляды обратились в их сторону.

После этого Юля поднялась, подхватила сумочку и перчатки и с надменным видом прошествовала к дверям, не глядя по сторонам. Словно по сигналу, болтовня и смех возобновились; Рейнольдс знал, что смеялись главным образом над ним.

Он осторожно погладил пылающую щеку. Реализм реализмом, подумал он с горечью, однако юная леди чересчур увлеклась. С нахмуренным лицом он повернулся на стуле, чтобы успеть увидеть, как за ней закрываются стеклянные двери и как человек в коричневом плаще, стараясь быть незаметным, поднимается со своего места у двери, бросает на стол деньги и следует почти по пятам за ней еще до того, как двери перестают ходить взад-вперед.

Рейнольдс поднялся на ноги с видом человека, решительно настроенного как можно быстрее покинуть место своего позора и унижения. Он знал, что все смотрят на него, и когда он поднял воротник пальто и опустил поля шляпы, публика опять разразилась злорадным смехом. Когда он уже подходил к дверям, дородный русский солдат с красным от выпивки и смеха лицом грузно поднялся из-за стола, что-то сказал Рейнольдсу и хлопнул его по спине с такой силой, что того отшатнуло к стойке. Солдат согнулся пополам, корчась от смеха и радуясь своему остроумию. Незнакомый с русскими и их повадками, Рейнольдс не знал, что будет безопаснее в данных обстоятельствах – рассердиться или испугаться и удовольствовался гримасой, сочетающей в себе угрюмую нахмуренность и сконфуженную улыбку. Он ловко увернулся и исчез прежде, чем весельчак успел наброситься на него снова.

Снег уже падал мелкий, и Рейнольдс без труда разглядел девушку и ее соглядатая. Они медленно шли по улице, и он последовал за ними, отставая от «хвоста» на максимальное расстояние, с которого тот не потерялся бы из виду. Двести метров, четыреста, пара поворотов за угол, и Юля остановилась на трамвайной остановке напротив торговых рядов. Человек-тень, преследовавший ее, бесшумно скользнул в подъезд рядом с остановкой. Рейнольдс прошел мимо него и присоединился к девушке, стоявшей под стеклянным навесом.

– Он там, сзади, в подъезде, – прошептал Рейнольдс. – Как думаете, получится ли у вас отчаянно побороться за свою честь?

– Получится ли… – Она запнулась и бросила беспокойный взгляд через плечо. – Нужно поосторожнее. Он наверняка из ДГБ, а все дэгэбэшники опасны.

– Ох какие опасные мальчики! – грубовато пошутил Рейнольдс. – Времени у нас в обрез. – Он оценивающе посмотрел на нее, затем поднял руки и схватил Юлю за отвороты пальто. – Давайте я буду вас душить. Это объяснит причину, по которой вы не зовете на помощь. Нам тут больше никто не нужен!

«Хвост» поддался на уловку – было бы уж слишком бесчеловечно, если он бы на нее не поддался. Увидев, как мужчина и женщина, шатаясь, выходят из-под навеса на остановке, как женщина отчаянно пытается вырваться из рук, обхвативших ее горло, он не стал медлить. Бесшумно ступая по утоптанному снегу, он пронесся по тротуару, высоко подняв в правой руке оружие – холщовую кишку, наполненную свинцовой дробью, – и рухнул без звука, когда Рейнольдс после предупреждающего возгласа девушки развернулся и нанес ему мощный удар локтем в солнечное сплетение, а затем рубанул ребром открытой ладони по шее сбоку. Рейнольдсу потребовалось всего несколько секунд, чтобы засунуть в карман кишку соглядатая, самого его затащить под навес, взять девушку за руку и двинуться прочь по улице.

Юля сильно дрожала. Рейнольдс удивленно всматривался в нее в почти полной темноте сторожевой будки. В тесном помещении, укрытом от снега и пронизывающего ветра, было почти уютно, и даже через пальто он чувствовал своим плечом тепло Юлиного плеча. Рейнольдс потянулся к руке девушки – когда они пришли сюда десять минут назад, она сняла перчатки, чтобы растереть руки и восстановить кровообращение, – но та отдернула ее, словно прикоснулась к огню.

– Что с вами? – с недоумением произнес Рейнольдс. – Вам никак не согреться?

– Не знаю… Нет, знаю. Мне не холодно. – Она снова задрожала. – Дело… дело в вас. Вы слишком жестоки. Я боюсь жестоких людей.

– Боитесь меня? – В голосе Рейнольдса прозвучало недоверие, он и правда не мог в это поверить. – Девочка моя дорогая, да я и волоска на вашей голове не трону.

– Я вам не девочка! – После миновавшей внезапной вспышки голос ее сделался тихим и тонким. – Знаю, что не тронете.

– Тогда в чем же, черт возьми, я виноват?

– Ни в чем. В том-то и беда. Дело не в том, что вы делаете, а в том, чего не делаете, чего не показываете. Вы не проявляете никаких чувств, никаких эмоций, интереса к чему-либо, вас ничто не беспокоит. О да, вам важно сделать свою работу, но вам абсолютно безразличны способы, то, как вы ее делаете. Вам главное – достичь цели. Граф говорит, что вы всего лишь машина, механизм, предназначенный для выполнения определенной задачи, но вы не живете, не существуете как личность. Он говорит, что вы, похоже, единственный известный ему человек, который никогда и ничего не боится, а он боится людей, которые никогда ничего не боятся. Представьте себе! Граф, и боится!

– Представляю, – мягко промямлил Рейнольдс.

– Янчи говорит то же самое. Он говорит, что вы не моральны и не аморальны, у вас просто нет нравственного начала, зато есть определенные заданные пробританские и антикоммунистические установки, которые сами по себе ничего не стоят. Он говорит, что вы решаете, убивать или нет не по принципу «хорошо или плохо», а просто из соображений целесообразности. Он говорит, что встречал сотни таких молодых людей в НКВД, Ваффен-СС и других подобных организациях – они слепо подчиняются и слепо убивают, никогда не задавая себе вопрос, хорошо это или плохо. Вся разница, говорит мой отец, в том, что вы не будете убивать без причины. Но это единственное отличие.

– Я, вообще-то, вполне дружелюбный, – пробормотал Рейнольдс.

– Вот! Понимаете, о чем я? Вас ничем не проберешь. Что было сегодня вечером? Вы засовываете связанного человека с кляпом во рту в шкаф и оставляете его там задыхаться – может, он уже и задохнулся. Другому вы даете тумака и бросаете замерзать на снегу – он и двадцати минут не протянет. Вы…

– Первого я мог бы пристрелить, – тихо ответил Рейнольдс. – У меня же глушитель. А этот тип с кишкой, думаете, не бросил бы меня замерзать, если бы заехал мне первый?

– Вы просто увиливаете… Ну а хуже всего история с этим бедным стариком. Вам ведь все равно, какими средствами вы заставите его вернуться в Англию. Он думает, что его жена умирает, но вы будете мучить его, пока он не свихнется от переживаний и горя. Вы уговариваете его поверить вам, заставляете поверить, что если она умрет, то это он будет ее убийцей. Зачем, мистер Рейнольдс, зачем?

– Вы знаете зачем. Затем, что я гадкий, безнравственный, бесчувственный чикагский гангстер-автомат, который просто делает, что ему велят. Как вы только что сказали.

– Я просто трачу время зря, да, мистер Рейнольдс? – ровным и скучным тоном спросила девушка.

– Ну что вы! – усмехнулся в темноте Рейнольдс. – Так бы и слушал всю ночь ваш голос, и, конечно, вы не стали бы так горячо мне проповедовать, если бы не верили, что есть какая-то надежда на мое обращение.

– Смеетесь надо мной?

– Это была отвратительная, самодовольная насмешка, – ответил Рейнольдс, потом схватил ее за руку и прошептал: – Тихо – и не шевелитесь!

– Что… – только и успела вымолвить Юля, но Рейнольдс зажал ей рот рукой.

Она начала было сопротивляться, но почти сразу расслабилась. Она тоже услышала этот звук – хруст шагов по снегу. Они сидели, не шевелясь и едва смея дышать, пока трое полицейских медленно не прошли мимо них, мимо пустынных террас кафе, и не исчезли за поворотом дорожки, петляющей под голыми, занесенными снегом буками, платанами и дубами, выстроившимися вокруг просторной лужайки.

– Вы же, кажется, сказали, что в этой части острова Маргит никогда никого не бывает, – резко прошептал он. – Что зимой сюда не ходят.

– Так всегда было раньше, – пробормотала она. – Я знала, что полицейские делают обход, но не думала, что они ходят этим маршрутом. Но они вернутся не меньше чем через час, я в этом уверена. Остров Маргариты большой, они не скоро его обойдут.

Это Юля, стуча зубами от холода и горя желанием найти уголок, где они могли бы поговорить наедине, предложила пойти на остров Маргит после бесплодного блуждания по улицам – «Белый ангел» было единственным кафе в этом районе, все другие не работали. Некоторые части острова, по ее словам, были закрыты, там после определенного времени действовал комендантский час, но к комендантскому часу относились не слишком серьезно. Патрульные были сотрудниками обычной полиции, а не тайной, и отличались от ДГБ, как воск от сыра. Рейнольдс, сам замерзший, как и Юля, с готовностью согласился, и сторожка, окруженная брусками гранита, строительной крошкой и железными бочками с гудроном – все это оставили на месте дорожные рабочие, прекратившие работы с наступлением холодов, – показалась им идеальным местом.

Здесь, в сторожке, Юля рассказала Рейнольдсу о последних событиях в доме Янчи. Двое соглядатаев, что так усердно наблюдали за домом, допустили оплошность – единственную и последнюю. Они стали слишком самонадеянными и завели манеру прохаживаться по той стороне улицы, где располагался гараж, а не по противоположной, и в один удачный момент, обнаружив, что дверь гаража открыта, поддались любопытству и заглянули внутрь. Это оказалось ошибкой: там их поджидал Шандор. Оставалось неизвестным, информаторы они были или сотрудники ДГБ, – Шандор перестарался и приложил их лбами друг к другу чуть сильнее, чем это было необходимо. Но главное в другом – теперь они оба под замком, и Рейнольдс может спокойно прийти в дом, чтобы составить окончательный план похищения профессора. Но не раньше полуночи – Янчи настаивает на этом.

Рейнольдс в свою очередь рассказал, что произошло с ним. Сейчас, когда полицейские удалились, он смотрел на Юлю в полумраке укрытия. Ее напряженная, негнущаяся, неподатливая рука оставалась в его руке, но девушка даже не отдавала себе в этом отчета.

– Мисс Иллюрина, вы ведь не созданы для всего этого, – тихо произнес он. – Мало кто готов к такому положению дел. Вы же не уезжаете и ведете такую жизнь не потому, что она вам нравится.

– «Нравится!» Боже правый, кому может нравиться такая жизнь? Ничего, кроме страха, голода и репрессий, а для нас – постоянных переездов с места на место. Мы постоянно оглядываемся через плечо, нет ли там кого, оглядываемся и боимся при этом: вдруг там кто-нибудь есть? Сказать слово в неподходящем месте, улыбнуться, когда нельзя…

– Вы бы завтра уже уехали на Запад.

– Да. Нет-нет, я не могу. Не могу. Видите ли…

– Из-за мамы?

– Мама! – Он почувствовал, как она придвинулась к нему, повернувшись и вглядываясь в темноту. – Моей мамы нет в живых, мистер Рейнольдс.

– Нет в живых? – В его голосе прозвучало удивление. – Ваш отец говорит другое.

– Я знаю. – Ее голос смягчился. – Бедный, милый Янчи, он никогда не поверит, что мамы больше нет. Когда ее забирали, она уже умирала, от одного легкого почти ничего не оставалось, она не прожила бы еще и пары дней. Но Янчи никогда этому не поверит. Он перестанет надеяться, только когда перестанет дышать.

– Но вы говорите ему, что тоже верите в то, что она жива?

– Да. Я остаюсь здесь, потому что я – все, что у Янчи есть в этом мире, и я не могу его бросить. Но если я скажу ему об этом, он завтра же переправит меня через австрийскую границу – он никогда не позволит мне рисковать жизнью ради него. Поэтому я говорю ему, что жду маму.

– Понятно, – единственное, что смог ответить на это Рейнольдс. И подумал: а сам он смог бы сделать подобный выбор, окажись в такой же ситуации, как она? Он вспомнил, как ему показалось, будто Янчи безразлична судьба его жены. – А ваш отец пробовал разыскать вашу маму?

– Вы ведь думаете, что нет, не пробовал? Он всегда производит такое впечатление – не знаю почему. – Она помолчала, потом продолжила: – Вы не поверите, никто не верит, но это правда: в Венгрии девять лагерей, и за последние полтора года Янчи побывал в пяти из них – маму искал. Побывал, и, как видите, вернулся. Что-то невозможное, правда?

– Что-то невозможное, – медленным эхом повторил Рейнольдс.

– И еще он прочесал тысячу, больше тысячи колхозов – или того, что было колхозами до октябрьского восстания. Он ее не нашел и никогда уже не найдет. И все равно ищет, все время будет ее искать – только не найдет никогда.

Что-то в ее голосе привлекло внимание Рейнольдса. Он осторожно протянул руку и коснулся ее лица: щеки были влажными, но Юля не отвернулась, не воспротивилась прикосновению.

– Я же сказал: это не для вас, мисс Иллюрина.

– Юля, называйте меня Юля. Не нужно произносить эту фамилию даже мысленно… Зачем я вам все это рассказываю?

– Кто знает? Но расскажите мне еще – расскажите про Янчи. Я немного слышал о нем, но совсем немного.

– Что я могу рассказать? Вы говорите «немного», но я и сама не так много знаю об отце. Он никогда не говорит о прошлом и даже не объясняет, почему не говорит. Наверное, потому, что сейчас он живет только ради мира, чтобы настал мир и чтобы помочь всем, кто не может помочь себе сам. Так он сказал однажды. Думаю, его мучают воспоминания. Он так много потерял и стольких убил. – Рейнольдс промолчал, и Юля продолжила: – Отец Янчи был одним из руководителей Коммунистической партии Украины. Он был хорошим коммунистом и при этом хорошим человеком – так бывает, мистер Рейнольдс. В тысяча девятьсот тридцать восьмом году он – как и почти все ведущие деятели украинской компартии – погиб в застенках тайной полиции в Киеве. Тогда-то все и началось. Янчи казнил палачей и кое-кого из судей, но слишком многие были против него. Его увезли в Сибирь, и он провел полгода в пересыльном лагере во Владивостоке. Сидел там в подземной камере, дожидаясь, когда лед растает и за ними придет пароход. Полгода он не видел дневного света, других людей не видел полгода – объедки и помои, которые считались едой, ему спускали через люк. Все знали, кто он, и умирать ему предстояло долго. У него не было ни одеяла, ни кровати, температура была намного ниже нуля. В последний месяц Янчи перестали давать даже воду, но он выживал, слизывая иней с железной двери своей камеры. Все начинали понимать, что Янчи – неубиваемый.

– Продолжайте, продолжайте. – Рейнольдс все так же крепко держал руку девушки в своей руке, но ни он, ни она этого не замечали. – И что было потом?

– Потом пришел грузовой корабль и увез его на Колыму. С Колымы никто не возвращается, но Янчи вернулся. – В голосе девушки слышалось благоговение, хотя она повторяла это вслух или про себя, должно быть, в тысячный раз. – Это были худшие месяцы в его жизни. Не знаю, что произошло в те дни, не думаю, что в живых остался хоть один человек, который знает, что тогда случилось. Знаю только, что он до сих пор иногда просыпается с посеревшим лицом и шепчет по-русски: «Давай, давай!» и «Быстрей, быстрей!». Наверное, это как-то связано с ездой на санях или управлением ими. Он и по сей день не выносит звук бубенцов. Вы видели, что у него на руке не хватает пальцев? Там это был любимый вид спорта: заключенных волокли за аэросанями энкавэдэшников – или тогда это были огэпэушники, – и те смотрели, как близко можно их подтянуть к винту… Иногда их подтаскивали слишком близко, и тогда лицо у человека… – На мгновение она замолчала, затем продолжила нетвердым голосом: – Наверное, можно сказать, что Янчи повезло. У него это были пальцы, только пальцы… и руки, вы видели эти шрамы у него на руках. Вы знаете, откуда они у него, мистер Рейнольдс?

Он покачал головой, и Юля, кажется, почувствовала это движение.

– Волки, мистер Рейнольдс. Волки, обезумевшие от голода. Охранники ловили их, морили голодом, а потом бросали человека и волка в одну яму. У человека, кроме своих рук, ничего не было, и у Янчи были только его руки. И руки, и все его тело покрыты шрамами.

– Это что-то невозможное, все это – что-то невозможное, – негромко пробормотал Рейнольдс, словно пытаясь убедить себя в том, что услышанное – правда.

– На Колыме все возможно. Это еще было не самое худшее, это были пустяки. Было и другое – унижения, зверства, ужасные вещи, но он мне о них не рассказывает.

– А что это за следы распятия у него на ладонях?

– Это не следы распятия, на всех библейских картинках все изображено неправильно, невозможно распять человека за ладони… Янчи в чем-то сильно провинился, не знаю, в чем именно, и они посреди зимы повезли его в тайгу, в самую глушь, раздели догола, прибили к двум деревьям, которые росли близко друг к другу, и оставили там. Они знали, что в этом страшном холоде, окруженному волками, жить ему оставались считаные минуты… Но он спасся; бог знает, как ему это удалось, Янчи сам этого не помнит, но он спасся, нашел свою одежду там, где ее бросили, и бежал с Колымы. Тогда-то он и лишился части пальцев на руке, кончиков пальцев и ногтей, и всех пальцев на ногах… Вы видели, как он ходит?

– Да. – Рейнольдс вспомнил странную, скованную походку Янчи. Вспомнил его лицо, доброе, бесконечно кроткое, и попытался увидеть это лицо сквозь призму того, что с ним произошло, но несоответствие было слишком велико, и его воображение отказалось от этой попытки. – Юля, я бы не поверил, что такое могло хоть с кем-то случиться. Пройти через все это… Он точно неубиваемый.

– Я тоже так думаю. За четыре месяца он добрался до Транссибирской магистрали, того места, где она пересекает Лену. В совершенно невменяемом состоянии он остановил поезд. Долгое время он был не в своем уме, но в конце концов пришел в себя и вернулся на Украину. Это было в сорок первом году. Он пошел в армию и через год стал майором. Янчи пошел в армию по той же причине, что и большинство украинцев, – чтобы дождаться своего шанса, как они до сих пор ждут своего шанса, чтобы повернуть полки против Красной армии. И скоро этот шанс представился, когда на СССР напала Германия. – После долгой паузы Юля тихо продолжила: – Сейчас-то нам известно, но тогда мы не знали, что русские рассказывают всему свету. Сейчас мы знаем, что они говорили о долгой, кровавой битве, когда войска отступали к Днепру и дальше, о выжженной земле, об отчаянной обороне Киева. Ложь, ложь, сплошная ложь – но люди по большей части до сих пор не знают, что это ложь. – Ее голос смягчился от воспоминаний. – Мы встретили немцев с распростертыми объятиями. Ни одну армию мира никогда не принимали так радушно, как мы принимали их. Мы угощали их едой и вином, украсили наши улицы, осыпали штурмовиков цветами. Ни единого выстрела не прозвучало, чтобы отстоять Киев. Украинские полки и дивизии массово дезертировали к немцам, Янчи говорит, что такого еще не было в истории, и скоро на стороне немцев уже сражалась миллионная армия русских под командованием советского генерала Андрея Власова. Янчи был в этой армии, дослужился до генерал-майора, стал одним из приближенных Власова и воевал в ее составе, пока немцы не отступили к его родному городу Виннице в сорок третьем году. – Она умолкла, потом, после длинной паузы, снова заговорила: – Вот после Винницы Янчи и изменился. Он поклялся, что больше никогда не будет воевать, что больше не будет никого убивать. И он держит свое обещание.

– После Винницы? – Рейнольдс не понимал, о чем она говорит. – Что случилось в Виннице?

– Вы… вы ничего не знаете про Винницу?

– Ничего.

– Боже правый! – прошептала она. – Я думала, во всем мире знают о Виннице.

– Простите, но нет. Что там произошло?

– Не спрашивайте меня, не спрашивайте! – Рейнольдс услышал долгий, дрожащий вздох. – Пусть вам кто-нибудь другой расскажет, только не спрашивайте меня, пожалуйста.

– Хорошо, хорошо, – удивленно произнес Рейнольдс скороговоркой. Он чувствовал, как все ее тело сотрясается от беззвучных рыданий, и неловко похлопал ее по плечу. – Ничего не говорите. Это не важно.

– Спасибо. – Ее голос звучал приглушенно. – Это почти все, мистер Рейнольдс. Янчи пришел в свой старый дом в Виннице, а там его ждали русские – они его уже давно ждали. Его поставили командовать украинским полком, состоявшим из дезертиров, попавших в плен, дали устаревшее оружие, никак не обмундировали и отправили в бой с немцами на верную смерть. Такое происходило с десятками тысяч украинцев. Его взяли в плен немцы, он бросил оружие и перешел на их сторону, его узнали, и остаток войны он прослужил у генерала Власова. После войны Украинская освободительная армия распалась на части – некоторые из них, хотите верьте, хотите нет, действуют до сих пор, – там он и познакомился с Графом. С тех пор они никогда не расставались.

– Он ведь поляк – Граф?

– Да, они в Польше и познакомились.

– А кто он на самом деле? Вы знаете?

Рейнольдс скорее почувствовал, чем увидел, как в темноте она покачала головой:

– Это знает Янчи, он один знает. Я знаю только, что, не считая моего отца, он самый замечательный человек, которого я когда-либо встречала. И между ними есть какая-то непонятная связь. Думаю, это потому, что у них обоих на руках столько крови, и еще потому, что оба они уже много лет никого не убивают. Это люди, преданные идее, мистер Рейнольдс.

– Он правда граф?

– Да. Насколько я знаю. Он владел огромными поместьями, озерами, лесами и обширными пастбищами в местечке под названием Августов, недалеко от границ с Восточной Пруссией и Литвой – или того, что раньше было этими границами. В тысяча девятьсот тридцать девятом году он сражался с немцами, а затем ушел в подполье. Через некоторое время попал в плен, и немцы решили, что будет очень забавно заставить польского аристократа зарабатывать себе на жизнь принудительным трудом. Понимаете, что это за труд, мистер Рейнольдс, – убирать тысячи трупов из Варшавского гетто после того, как закончат свою работу «юнкерсы» и танки. Он с группой товарищей убил своих тюремщиков и вступил в Польскую армию сопротивления генерала Бура. Вы помните, что произошло – маршал Рокоссовский остановил свои русские войска под Варшавой и позволил немцам и польскому сопротивлению сражаться насмерть в подземных коммуникациях Варшавы.

– Помню. Люди говорят об этом сражении как о самом жестоком за всю войну. Многих поляков там зверски убили.

– Почти всех. Оставшихся, в том числе Графа, отправили в газовые камеры Освенцима. Немецкие охранники отпустили их почти всех, никто до сих пор не знает почему, но сначала поставили на каждом клеймо. Графу выжгли номер на предплечье, от запястья до локтя, вся рука у него в шишках и шрамах. – Она вздрогнула. – Это ужасно.

– А потом он встретил вашего отца?

– Да. Они оба были у власовцев, но долго у них не задержались. Им обоим было тошно от бесконечных, бессмысленных убийств. Эти банды маскировались под русских, останавливали польские поезда, заставляли пассажиров выйти и расстреливали всех, у кого были билеты компартии, – а ведь многим приходилось вступать в партию только ради того, чтобы им и их семьям выжить; или же они входили в города, вылавливали там стахановцев или тех, кто собирался стать стахановцами, и бросали их среди ледяных глыб Вислы. И Граф с отцом ушли в Чехословакию, к словацким партизанам в Высоких Татрах.

– Я слышал про них, хоть и живу в Англии, – кивнул Рейнольдс. – Самые свирепые и независимые воины в Центральной Европе.

– Думаю, Янчи и Граф с этим согласились бы, – с чувством сказала Юля. – Но очень скоро они и от них ушли. Словаков не очень-то интересовала борьба за что-либо, им была интересна борьба сама по себе, а когда становилось скучно, они с таким же удовольствием дрались между собой. Так Янчи и Граф оказались в Венгрии – они здесь уже больше семи лет, и в основном не в Будапеште.

– А вы как давно здесь?

– Столько же. Первым делом Янчи и Граф отправились на Украину за нами и привезли нас с мамой через Карпаты и Высокие Татры сюда. Знаю, как это непривычно звучит, но путешествие было чудесное. Разгар лета, светило солнце, они всех знали, у них везде были друзья. Я никогда не видела маму такой счастливой.

– Да. – Рейнольдс решил сменить тему. – Остальное я знаю. Граф сообщает, кто следующий на очереди под топор, а Янчи их вытаскивает. В Англии я разговаривал не с одним десятком людей, которых вытащил Янчи, и вот что странно: ни у кого из них не было ненависти к русским. Они все хотят мира, Янчи убедил их всех проповедовать мир. Он даже меня пробовал убедить!

– Я же говорила, – тихо сказала девушка. – Он чудесный человек. – Минута прошла в молчании, две минуты, затем она неожиданно, к его удивлению, спросила: – Вы ведь не женаты, мистер Рейнольдс?

– Что-что, простите?

Рейнольдса ошарашил столь внезапный поворот.

– У вас ведь нет ни жены, ни возлюбленной, ни вообще каких-либо девушек? И пожалуйста, не говорите: «Нет, и не трудитесь претендовать на вакансию», потому что это было бы грубо, жестоко и как-то пошло, а я вовсе не считаю, что в вас есть какие-либо из этих качеств.

– Я и рта не успел раскрыть, – запротестовал Рейнольдс. – Что касается вашего вопроса, то вы угадали ответ. Любой бы его угадал. Женщины и мой образ жизни исключают друг друга. Вы ведь сами это понимаете.

– Знаю, – почти прошептала она. – Я также знаю, что два или три раза за этот вечер вы меняли тему, если она была вам неприятна. Бесчеловечных монстров такие вещи не волнуют. Простите, что назвала вас так, но я рада, что сделала это, потому что поняла, что ошибалась, и это случилось раньше, чем то же самое поймут о себе Янчи и Граф. Вы не представляете, каково мне с ними, – они всегда правы, а я всегда не права. Но на этот раз я оказалась права раньше их.

– Не сомневаюсь, что вы знаете, о чем говорите… – вежливо начал Рейнольдс.

– Вы только представьте себе их лица, когда я расскажу им, что мистер Рейнольдс сидел со мной десять минут, приобняв меня. – Сквозь сдержанность в ее голосе пробивались искорки смеха. – Вы приобняли меня, когда подумали, что я плачу, – ну, я и правда плакала, – призналась она. – Ваша волчья шкура немного протерлась, мистер Рейнольдс.

– Господи!

Рейнольдс искренне изумился. Он только сейчас заметил, что его ладонь лежит на плече девушки, чувствовал прикосновение ее волос к тыльной стороне его немного онемевшей руки. Пробормотав какие-то сбивчивые извинения, он уже начал отнимать руку, как вдруг застыл в неподвижности. Затем его рука медленно подалась обратно и крепко обхватила девушку за плечо, а губы Рейнольдса приблизились к ее уху.

– Юля, мы не одни, – прошептал он.

Краем глаза он заметил то, что уже успел уловить его чуткий слух. Снег перестал падать, и он отчетливо видел, что в их сторону почти бесшумно приближаются трое. Он приметил бы их за сотню футов, если бы не потерял бдительность. Второй раз за вечер Юля ошиблась насчет полицейских, и теперь встречи с ними было не избежать. Они подходили крадучись – значит, знали, что в сторожке кто-то укрылся.

Рейнольдс не стал раздумывать. Он поднял правую руку, обнял девушку за талию, наклонился и поцеловал ее. Сначала она машинально попыталась его оттолкнуть, отпрянуть, тело ее напряглось. Но потом она вдруг расслабилась, поняв его уловку. Дочь своего отца, быстро все схватывает, подумал Рейнольдс. Ее рука обвилась вокруг его шеи.

Прошло десять секунд, потом еще столько же. Полицейские, кажется, не спешат дать о себе знать, подумалось Рейнольдсу; между тем ему становилось все труднее удерживать внимание на полицейских, – впрочем, то, что происходило в будке, трудно было назвать тяжелым испытанием, и он мог бы поклясться, что Юлина рука крепче обхватила его шею, когда, щелкнув, вспыхнул яркий фонарь и бодрый низкий голос произнес:

– Клянусь Небом, Штефан, пусть люди говорят что угодно, но с молодежью у нас все в порядке. На улице минус двадцать, а им хоть бы что – будто на балатонском пляже в жару лежат. Так-так, молодой человек, не спешите. – Из темноты за лучом фонаря показалась большая рука и толкнула Рейнольдса, попытавшегося встать, обратно на место. – Что вы здесь делаете? Разве вам не известно, что ночью сюда ходить запрещено?

– Известно, – пробормотал Рейнольдс. Лицо его выражало подобающую случаю смесь страха и смущения. – Простите. Нам больше некуда было пойти.

– Ерунда! – ответил полицейский веселым голосом. – Когда мне было столько лет, сколько вам сейчас, юноша, зимой не было ничего лучше, чем отгороженные занавесками альковчики в «Белом ангеле». Всего-то сотня метров отсюда.

У Рейнольдса отлегло от сердца. Этого человека вряд ли стоит бояться.

– Мы были в «Белом ангеле»…

– Ваши документы, – потребовал другой голос – холодный, резкий и злой. – Они у вас есть?

– Конечно.

А вот этого человека сделали из другого теста. Рейнольдс сунул руку в карман пальто и нащупал рукоятку пистолета, когда первый полицейский заговорил снова:

– Не дури, Штефан. Начитался дурацких детективов. Или ты думаешь, что он шпион с Запада и его заслали будапештских барышень вербовать для следующего восстания? – Он разразился хохотом, согнулся и хлопнул себя по ляжке, довольный собственным остроумием, затем медленно выпрямился. – А потом, он же коренной будапештец, как и я сам. В «Белом ангеле», говоришь… – неожиданно задумчивым голосом произнес он. – А ну-ка выходите, оба.

Они через силу поднялись, и фонарь оказался так близко к лицу Рейнольдса, что тот зажмурил глаза.

– Точно, это он, – жизнерадостно объявил полицейский. – Про которого рассказывали. Глянь, у него на щеке до сих пор от пальцев отметины. Понятно, почему ему туда неохота снова идти. Странно только, почему у него челюсть не свернута. – Он направил луч фонаря на хлопавшую глазами Юлю. – Да, эта могла ему заехать. Крепенькая, прям боксерша. – Он оставил без внимания возмущенный возглас, повернулся к Рейнольдсу, предостерегающе помахал указательным пальцем и торжественным голосом комика, наслаждающегося своей игрой, напутствовал: – Осторожней надо быть, юноша. Девушка она, конечно, красивая, но… ну, посуди сам. Раз она в свои двадцать лет такая пухленькая, то какой же она будет в сорок? Видел бы ты мою женушку! – Он снова рассмеялся своим раскатистым смехом и махнул рукой, давая понять, что они свободны. – Ступайте, детки. В следующий раз заточим вас в темницу.

Через пять минут они расстались у моста. Снова повалил снег. Рейнольдс взглянул на свои часы со светящимся циферблатом:

– Начало десятого. Приду через три часа.

– Договорились. У меня будет достаточно времени, чтобы во всех подробностях рассказать, как я чуть не свернула вам челюсть и как холодный, расчетливый робот обнимал и целовал меня целую минуту, не отрываясь!

– Тридцать секунд, – возразил Рейнольдс.

– Полторы минуты, не меньше. И я не скажу им, почему так случилось. Мне не терпится увидеть их лица!

– Я в вашей власти, – усмехнулся Рейнольдс. – Только не забудьте им рассказать, как вы будете выглядеть к сорока годам.

– Не забуду, – пообещала она, стоя рядом с ним и глядя на него с озорным блеском в глазах. – После того, что между нами было, – торжественно продолжила она, – это будет значить даже меньше, чем рукопожатие.

Она привстала на цыпочки, слегка коснулась губами его щеки и быстро зашагала прочь, в темноту. Целую минуту, даже когда девушка уже скрылась из виду, Рейнольдс стоял и смотрел ей вслед, задумчиво потирая щеку, потом тихонько чертыхнулся и двинулся в противоположном направлении, наклонив голову вперед и надвинув шляпу на глаза, чтобы в них не попадал снег.

Когда Рейнольдс незамеченным по пожарной лестнице пробрался в свой номер, было без двадцати десять. Он замерз и был очень голоден. Включив отопление, он убедился, что за время его отсутствия в номере никто не побывал, затем позвонил по телефону управляющему. Сообщений не было, никто не звонил и не приходил. Да, он с радостью попотчует его ужином даже в столь поздний час: шеф-повар уже собирался ложиться спать, но сочтет за честь показать мистеру Ракоши свое мастерство в приготовлении импровизированных блюд. Рейнольдс довольно бесцеремонно заявил, что важнее всего быстрота, а кулинарные шедевры могут подождать до другого раза.

Было начало двенадцатого, когда он покончил с прекрасным ужином и почти допил бутылку «Шопрони». До назначенной встречи оставалось чуть меньше часа, но на дорогу, которая заняла шесть-семь минут в «мерседесе» Графа, пешком уйдет времени много больше, тем более что идти придется кружными, окольными путями. Он сменил влажную рубашку, галстук и носки, аккуратно сложил все это (Рейнольдс еще не знал, что больше никогда не увидит ни этого номера, ни всего, что в нем находится), вставил ключ в дверь, оделся так, чтобы не замерзнуть холодной ночью, и покинул номер все по той же пожарной лестнице. Оказавшись на улице, он услышал, как слабо, но настойчиво зазвонил телефон, но оставил это без внимания – звук мог доноситься из сотни других номеров.

Когда Рейнольдс добрался до улицы, на которой стоял дом Янчи, было уже начало первого. Он все время шел быстрым шагом, но промерз почти до костей. Несмотря на это, он был вполне доволен: с момента выхода из гостиницы его никто не преследовал и никто за ним не следил. Хорошо бы у Графа осталось хоть немного того барацка…

Улица была безлюдна. Он подошел к двери гаража – она, как они и договаривались, была не заперта. Не сбавляя шага, он нырнул внутрь, в темноту, уверенно направился к двери, которая вела в коридор, и успел сделать шага четыре, как вдруг со щелчком выключателя гараж окатило светом, а железные двери с лязгом захлопнулись.

Рейнольдс застыл на месте, отставив обе руки подальше от одежды, затем медленно огляделся вокруг. По углам гаража стояло по парню из ДГБ, они смотрели на Рейнольдса и улыбались, каждый из них держал в руке пистолет-пулемет. Все они были в фуражках с высокой тульей и в длинных широких шинелях, перетянутых ремнем. Этих людей ни с кем не спутаешь, уныло подумал Рейнольдс, в ком еще увидишь подобную грубую жестокость и эту зловещую ухмылку предвкушающего развлечение садиста из подонков общества, непременно попадающих в тайную полицию коммунистических стран по всему миру?

Но его внимание привлек к себе пятый – низенький человек, стоявший у двери, что вела в коридор, со смуглым, худым, еврейским умным лицом. Под взглядом Рейнольдса он спрятал свой пистолет в кобуру, застегнул ее, сделал два шага вперед, улыбнулся и поклонился с издевкой:

– Полагаю, капитан Майкл Рейнольдс из секретной службы Великобритании? Вы очень пунктуальны, и мы это очень ценим. В ДГБ не любят, когда нас заставляют ждать.