Граф – неизменный мундштук в зубах, неизменная русская сигарета в нем – надавил тяжелым локтем на кнопку звонка и продолжал давить на нее до тех пор, пока из отгороженного закутка за стойкой администратора гостиницы не выскочил, протирая глаза после сна, небритый маленький человечек в рубашке без пиджака. Граф смерил его неодобрительным взглядом.

– Ночным портье спать положено днем, – холодно обронил он. – Позови-ка управляющего, малыш, и сию минуту.

– Управляющего? А не поздно? – Портье с плохо скрываемой дерзостью поднял глаза на часы, висевшие у него над головой, перевел взгляд на Графа – тот был на этот раз одет в серый плащ-реглан и неприметный серый костюм под ним – и не сделал ни малейшей попытки скрыть сквозившую в его ответе издевку. – Управляющий спит. Приходите утром.

Раздался резкий звук рвущейся ткани, стон, – это Граф, ухватив портье правой рукой за складки мятой рубашки, подтащил его к середине стойки. Налитые кровью, заспанные глаза, расширившиеся сначала от удивления, а потом от страха, оказались всего в нескольких сантиметрах от бумажника, волшебным образом появившегося в свободной руке Графа. На мгновение оба застыли в неподвижности, затем Граф презрительно оттолкнул портье, и тот, пытаясь удержать равновесие, уцепился руками за стоявшие позади него полки-ячейки.

– Простите, товарищ, я очень извиняюсь! – Портье облизал внезапно пересохшие и одеревеневшие губы. – Я… я не знал…

– Кого еще вы ожидали увидеть в столь поздний час? – спросил Граф негромко.

– Никого, товарищ, никого! Нет – вообще никого. Просто… ну, вы же заходили к нам двадцать минут назад…

Приподнятая бровь и интонация Графа прервали испуганное заикание портье.

– Я к вам заходил?

– Нет, нет, разумеется, нет. Не вы – я хотел сказать, ваши люди. Они пришли…

– Знаю, малыш. Это я их прислал.

Граф устало, скучающе отмахнулся рукой, давая понять, что разговор окончен, и портье поспешил прочь через холл. Рейнольдс, сидевший на скамье у стены, поднялся и подошел к Графу.

– Ничего себе представление, – прошептал он. – Вы даже меня напугали.

– Дело практики, – скромно ответил Граф. – Это поддерживает мою репутацию и никому особенно не вредит, хотя неприятно, когда такой вот болван называет тебя «товарищем»… Слыхали, что он сказал?

– Да. Они не теряют время.

– Они действуют очень ловко, хоть и лишены творческого воображения, – признал Граф. – К утру проверят большинство гостиниц в городе. Вероятность, разумеется, невелика, но пренебречь ею они не могут себе позволить. Здесь вам вдвойне безопаснее, даже втройне, по сравнению с домом Янчи.

Рейнольдс кивнул без слов. Прошло всего полчаса с тех пор, как Янчи дал добро ему помогать. Они с Графом решили, что Рейнольдсу нужно немедленно съехать: в доме Янчи было бы слишком неудобно, слишком опасно. Неудобно не из-за тесноты, неудобно из-за того, что дом располагался в пустынном месте, в глухой части города, и перемещения пришлого человека в разное время суток, а Рейнольдсу, вероятно, пришлось бы их совершать, наверняка привлекли бы ненужное внимание: слишком далеко от центра города, от больших отелей Пешта, где мог, предположительно, проживать Дженнингс; но самый большой недостаток состоял в том, что в доме не было телефона для оперативной связи.

Опасно же было потому, что Янчи все более убеждался: за домом следят. За последние день-два Шандор и Имре несколько раз видели двух подозрительных типов – то один, то другой из них время от времени медленно прогуливался вдоль дома по другой стороне улицы. Вряд ли это были просто прохожие: в Будапеште, как и в любом городе полицейского государства, действовали сотни платных осведомителей; вероятно, им нужно было подтверждать свои подозрения, и они собирали факты, прежде чем пойти в полицию и получить свои иудины деньги. Рейнольдса удивило то, как легко, почти равнодушно Янчи отнесся к этой опасности, но Граф все объяснил, ведя «мерседес» по засыпанной снегом улице к отелю, стоявшему на берегу Дуная. Они уже так часто меняли свои тайные пристанища из-за подозрительности соседей, что это стало чем-то почти обыденным, а Янчи обладал шестым чувством, до сих пор вовремя подсказывавшим, когда нужно съезжать. Неприятно, но не страшно, подтвердил Граф: им известно с полдесятка подобных надежных мест, а постоянная штаб-квартира – место, известное Янчи, Юле и ему самому, – находится за городом.

Размышления Рейнольдса прервал звук открывающейся двери на другой стороне гостиничного холла. Он поднял глаза и увидел человека, торопливо шагавшего по паркетному полу и до комизма звучно стучавшего подкованными каблуками. Человек на ходу надевал на мятую рубашку пиджак. Его худое лицо в очках искажали испуг и тревога.

– Тысяча извинений, товарищ, тысяча извинений! – Ломая побелевшие руки, он свирепо посмотрел на портье, с отставанием следовавшим за ним. – Этот олух…

– Вы управляющий? – резко оборвал его Граф.

– Да-да, разумеется.

– Тогда пусть этот олух оставит нас. Я хочу поговорить с вами наедине.

Он подождал, пока портье уберется, достал свой золотой портсигар, аккуратно извлек сигарету, тщательно осмотрел ее, степенно вставил в мундштук, не спеша нашел спичечный коробок, вынул спичку и наконец зажег сигарету. Прекрасный спектакль, бесстрастно подумал Рейнольдс; управляющий, и без того перепуганный в ожидании неизвестно чего, теперь был почти в истерике.

– Что случилось, товарищ, что произошло? – Стараясь говорить ровно, он произнес эти слова громче, чем собирался, после этого перешел на шепот: – Если я могу чем-то помочь ДГБ, заверяю вас…

– Говорить будете только тогда, когда я буду задавать вам вопросы. – Граф даже не повысил голоса, но управляющий, казалось, заметно усох в размерах, а его побелевшие от страха губы плотно сжались. – Вы некоторое время назад разговаривали с моими людьми?

– Да-да, недавно. Я еще не успел заснуть…

– Отвечайте на вопросы, не говорите ничего лишнего, – тихо повторил Граф. – Надеюсь, мне больше не придется это повторять. Они интересовались, не остановился ли у вас новый постоялец, не бронировал ли кто-нибудь недавно номер, проверили регистрационную книгу и обыскали комнаты. Они, конечно, оставили вам напечатанное на машинке описание человека, которого искали?

– Да, товарищ, вот оно, у меня.

Управляющий легонько похлопал себя по нагрудному карману.

– И приказ немедленно позвонить, если здесь появится человек, отвечающий этому описанию?

Управляющий кивнул.

– Забудьте обо всем, – приказал Граф. – Ситуация быстро меняется. У нас есть все основания полагать, что этот человек или едет сюда, или его связной уже здесь остановился, или прибудет сюда в течение ближайших двадцати четырех часов. – Граф выпустил длинную тонкую струйку дыма и испытующе посмотрел на управляющего. – Нам точно известно, что вы уже в четвертый раз за последние три месяца укрываете в своей гостинице врагов государства.

– Здесь? В гостинице? – Управляющий заметно побледнел. – Богом клянусь, товарищ…

– Богом? – Граф наморщил лоб. – Каким еще Богом? Что там у вас за Бог?

Лицо управляющего было уже не бледным, оно сделалось пепельно-серым: настоящие коммунисты не допускают подобных роковых промахов. Рейнольдсу было чуть ли не жаль его, но он понимал, чего Граф добивается: состояния ужаса, мгновенного подчинения, слепого, беспрекословного повиновения. И этого он добился.

– Я ого… Я оговорился, товарищ… – Управляющий начал в панике заикаться, его ноги и руки дрожали. – Уверяю вас, товарищ…

– Нет, товарищ, это я вас уверяю, – вкрадчивым тоном произнес Граф, – еще одна оговорка, и нам придется заняться чьим-то перевоспитанием, искоренением этих подозрительных буржуазных настроений, вашей готовности дать пристанище людям, только и ждущим, как бы нанести удар в спину нашей родине.

Управляющий открыл было рот, чтобы возразить, но его губы лишь беззвучно шевельнулись, и Граф продолжил. Теперь в каждом его слове звучала холодная, смертельная угроза.

– Мои указания подлежат безоговорочному исполнению, и вы понесете прямую ответственность за любое упущение, даже если оно будет от вас не зависеть. Или так, друг мой, или Черноморский канал.

– Сделаю все, что необходимо! – Управляющий, охваченный ужасом, говорил с мольбой в голосе. Чтобы устоять на ногах, ему пришлось схватиться за стол. – Все, что нужно, товарищ. Клянусь!

– Мы даем вам последний шанс. – Граф кивнул в сторону Рейнольдса. – Вот один из моих людей. Телосложением и внешностью он вполне может сойти за шпиона, которого мы разыскиваем, к тому же мы ему чуть изменили внешность. Случайная встреча в каком-нибудь затененном уголке вашей комнаты отдыха – и связной в наших руках. Он расколется, как все, кто попадает в ДГБ, а он точно попадет в наши руки.

Рейнольдс не отрываясь смотрел на Графа – только годы профессиональной подготовки позволяли ему сохранить невозмутимое выражение лица – и думал: имеет ли откровенный наглый напор этого человека хоть какой-то предел? Но Рейнольдс знал, что как раз подобный дерзкий напор лучше всего гарантирует безопасность.

– Все это не ваша забота, – продолжил Граф. – Вот вам мои указания. Номер для моего друга – назовем его для удобства, ну, скажем, мистер Ракоши – должен быть лучший из всех, что у вас имеются, с ванной комнатой, пожарным выходом, коротковолновым радиоприемником, телефоном, будильником, дубликатами ключей от всех замков в гостинице. И полная конфиденциальность, само собой. Телефонист на коммутаторе не должен прослушивать телефонные разговоры мистера Ракоши – как вам, возможно, известно, мой дорогой управляющий, у нас есть устройства, мгновенно оповещающие, если вдруг кто-то начинает шпионить за линией. Никакие горничные, коридорные, электрики, водопроводчики и прочие работники не должны приближаться к его номеру. Еду ему будете приносить вы лично. Если мистер Ракоши сам не пожелает быть на виду, значит его не существует. Никто не знает о его существовании, даже вы никогда его не видели, вы даже меня не видели. Все это вам понятно?

– Да, конечно, разумеется. – Управляющий отчаянно старался ухватиться за эту соломинку, за последний шанс. – Все будет сделано как вы сказали, товарищ, в точности так. Даю слово.

– Возможно, ваша жизнь будет долгая и вам удастся обобрать еще много-много гостиничных гостей, – пренебрежительно сказал Граф. – Предупредите вашего олуха-портье, чтобы помалкивал, и немедленно покажите нам номер.

Через пять минут они остались одни. Номер Рейнольдса оказался небольшим, но удобно обставленным, с радио, телефоном, а также пожарным выходом, удобно расположенным рядом с примыкающей к номеру ванной комнатой. Граф одобрительно огляделся.

– Вы с комфортом проведете здесь несколько дней – два-три, но не больше. Это было бы слишком опасно. Управляющий будет помалкивать, но всегда найдется какой-нибудь неподконтрольный дурак или продажный осведомитель, который молчать не станет.

– А потом?

– Вам придется стать кем-нибудь другим. Я подремлю пару часов, а потом навещу одного своего приятеля, который специализируется на таких вещах. – Граф задумчиво потер синий, покрытый щетиной подбородок. Думаю, вам лучше всего стать немцем, предпочтительно из Рура – Дортмунда, Эссена или откуда-то оттуда. Уверяю вас, это будет гораздо убедительнее, чем прикидываться австрийцем. Объем контрабандной торговли между Востоком и Западом так вырос, что сделки теперь заключают сами хозяева, а швейцарским и австрийским посредникам, которые раньше занимались этими операциями, приходится несладко. Они теперь очень редкие птицы и поэтому легко вызывают подозрения. Будете поставщиком, ну, скажем, алюминиевых и медных изделий. Я дам вам книгу об этом.

– Речь, конечно, идет о запрещенных товарах?

– Естественно, мой дорогой друг. Есть сотни запрещенных товаров, на экспорт которых правительствами западных стран введено эмбарго, но каждый год через железный занавес перетекает целая Ниагара этого добра – на сто или двести миллионов фунтов стерлингов, точных цифр не знает никто.

– Боже правый! – Рейнольдс был поражен, но удивлялся недолго. – И мне нужно будет внести в этот поток свою лепту?

– Старина, нет ничего проще. Ваш товар отправляется в Гамбург или какой-нибудь другой свободный порт с фальшивой маркировкой и фальшивым манифестом: на заводе их меняют, и товар грузится на русский корабль. Или еще проще: его отправляют через границу во Францию, делят на части, переупаковывают и отгружают в Чехословакию: по соглашению 1921 года «О транзите» товары из стран А можно свободно перевозить в страны С через страны В без всякого таможенного досмотра. Красиво и просто, как вы считаете?

– Да уж, – признал Рейнольдс. – Правительства, наверное, в полном замешательстве.

– Правительства! – Граф рассмеялся. – Мой дорогой Рейнольдс, когда экономика страны бурно развивается, правительство заболевает неизлечимой близорукостью. Некоторое время назад один разгневанный гражданин Германии, лидер социалистов по фамилии, кажется, Венер – да, Герберт Венер, – направил властям Бонна список из шестисот компаний – шестисот, мой дорогой друг! – активно занимающихся контрабандной торговлей.

– И каков был результат?

– На шестистах фабриках были уволены шестьсот информаторов, – коротко отозвался Граф. – Во всяком случае, так сказал Венер, а он, несомненно, знал, что говорит. Коммерция есть коммерция, и прибыль везде есть прибыль. Если у вас имеется то, что нужно коммунистам, они примут вас с распростертыми объятиями. Я позабочусь об этом. Будете представителем, партнером какой-нибудь крупной металлургической фирмы из Рура.

– Существующей фирмы?

– Конечно. Риска никакого, и никакого вреда для фирмы – она не будет ни о чем знать. – Граф достал из кармана плоскую фляжку из нержавеющей стали. – Составите мне компанию?

– Нет, спасибо.

Рейнольдс знал, что за эту ночь Граф выпил уже три четверти бутылки бренди, но на нем это сказывалось мало – во всяком случае, внешне: исключительная невосприимчивость к алкоголю. И вообще во многих отношениях он был исключительный персонаж, размышлял Рейнольдс, загадочный – таких он, пожалуй, раньше никогда не встречал. Почти всегда отстраненно насмешлив, обладает острым язвительным умом – но в редкие минуты покоя лицо Графа отражает какую-то отрешенность, почти печаль, совсем не свойственную его привычному «я» и сбивающую собеседника с толку. А может, его отстраненное «я» и есть его настоящее «я»?..

– Как хотите. – Граф принес из ванной стакан, налил в него бренди и выпил залпом. – Чисто медицинская мера – вы понимаете, и чем меньше выпьете вы, тем больше достанется мне, а значит, тем крепче будет мое здоровье… Как я уже сказал, сегодня утром я первым делом изобрету вам новую личность. Затем отправлюсь на проспект Андраши и выясню, где остановились русские делегаты, приехавшие на эту конференцию. Скорее всего, в «Трех коронах» – там работают наши люди, – но, возможно, и в другом месте. – Он достал лист бумаги, карандаш и с минуту что-то быстро набрасывал на листе. – Здесь названия и адреса семи или восьми гостиниц – наверняка они остановились в одной из них. Тут список с буквы «эй» и по «эйч», посмотрите. Когда я позвоню, то обращусь к вам не по вашей фамилии. Первая буква этой фамилии будет соответствовать названию отеля. Вам все понятно?

Рейнольдс кивнул.

– Я также постараюсь узнать для вас, в каком номере остановился Дженнингс. Это будет труднее. Я передам цифры в обратном порядке по телефону – в составе каких-нибудь расценок в связи с вашими экспортными операциями. – Граф убрал фляжку с бренди и встал. – И боюсь, мистер Рейнольдс, это все, что я могу для вас сделать. Остальное – вы сами. Я не смогу приближаться к гостинице, где остановился Дженнингс, потому что там будут вести слежку люди из наших, а кроме того, сегодня во второй половине дня и вечером я дежурю и освобожусь не раньше десяти часов. Даже если бы мне удалось подойти к Дженнингсу ближе, это было бы бесполезно. Он же сразу поймет, что я не его соотечественник, и мгновенно заподозрит меня, а кроме того, вы – единственный человек, который видел его жену и может привести все факты и необходимые доводы.

– Вы и так уже сделали более чем достаточно, – заверил его Рейнольдс. – Я ведь жив. Мне не следует выходить из этого номера, пока вы со мной не свяжетесь?

– Ни на шаг. Что ж, немного посплю, а потом снова надену форму и продолжу свою работу по ежедневному наведению ужаса на всех и на вся. – Граф криво усмехнулся. – Вы не представляете себе, мистер Рейнольдс, каково это – быть всеобщим любимцем. Au revoir[5].

После ухода Графа Рейнольдс не терял времени. Он чувствовал смертельную усталость. Он запер дверь на ключ и повернул его так, чтобы нельзя было вытолкнуть его снаружи, для пущей надежности подставил под ручку двери спинку стула, запер окна в номере и ванной, расставил на подоконниках стаканы и другие бьющиеся предметы – как он убедился на собственном опыте, это была самая эффективная сигнализация на случай взлома, – сунул пистолет под подушку, разделся и забрался в постель.

Мысли о последних нескольких часах, проведенных в этой стране, лезли ему в голову минуту, может быть – две. Всплывали образы терпеливого и мягкого Янчи, того Янчи, чья внешность и чьи взгляды так резко контрастировали с почти невероятной непримиримостью этого человека в прошлом, столь же загадочного Графа, дочери Янчи – пока что виделись лишь ее голубые глаза и золотистые волосы, ничего не говорившие о том, какой она человек, Шандора, по своему такого же мягкого, как и его начальник, и Имре с беспокойно бегающими глазами.

Он попробовал подумать о завтрашнем – впрочем, уже сегодняшнем – дне, о шансах встретиться со старым профессором, о том, как лучше повести разговор, но усталость брала свое, неопределенные и лишенные последовательности мысли представляли собой не более чем картинки в калейдоскопе, и даже этот узор расплылся и превратился в ничто – Рейнольдс провалился в глубокий сон.

Поспать удалось всего четыре часа, пока резко не задребезжал будильник. Проснулся Рейнольдс с неприятным ощущением вялости – такое бывает, когда высыпаешься только наполовину, но он мгновенно сбросил с себя сонливость и выключил будильник, пробренчавший не дольше пары секунд. Рейнольдс позвонил, чтобы принесли кофе, надел халат, закурил сигарету, забрал оставленный у двери кофейник, снова заперся и прижал к ушам наушники радиоприемника.

Условным словом, сообщающим о благополучном прибытии Брайана в Швецию, должна была стать намеренная ошибка диктора, который скажет: «…сегодня вечером – прошу прощения, завтра вечером». Но в утренних европейских новостях Би-би-си на коротких волнах запланированной оговорки не прозвучало. Рейнольдс снял наушники, не почувствовав никакого разочарования. Он и не ожидал, что это произойдет так быстро, просто не стоило пренебрегать даже столь незначительным шансом. Он допил кофе и вскоре снова заснул.

На этот раз он проснулся самостоятельно, полностью отдохнувшим и посвежевшим. Часы показывали самое начало второго. Он умылся, побрился, позвонил, чтобы принесли обед, оделся и раздвинул занавески на окнах. На улице было так холодно, что стекла покрылись плотными ледяными узорами, и ему пришлось открыть одно из окон, чтобы понять, какая стоит погода. Ветер дул хоть и несильный, но словно ножом пронизывал его тонкую рубашку. Идеальная погода для передвижения тайного агента ночью по городу, мрачно подумал он, – только бы агенту не замерзнуть до смерти. С темного свинцового неба, плавно кружась, лениво падали большие пушистые снежинки. Рейнольдса пробрала дрожь, он поспешно закрыл окно, и в этот момент раздался стук в дверь.

Он отпер замок, и управляющий внес на подносе обед, накрытые крышками блюда. Если управляющему и претила работа, которую он, очевидно, считал лакейской, то виду он не показывал: наоборот, он был сама услужливость, а тот факт, что на подносе стояла бутылка императорского асу – мягкого золотистого токайского вина, столь редкого, что, по справедливой оценке Рейнольдса, купить его можно было только по цене золота, – достаточно свидетельствовал о почти фанатичном желании управляющего угодить ДГБ любыми возможными способами. Рейнольдс не стал его благодарить – в ДГБ, скорее всего, не приняты такие проявления любезности – и махнул рукой, давая понять, что тот может идти. Но управляющий пошарил в кармане и достал конверт, не подписанный ни с одной из сторон.

– Меня попросили передать это вам, мистер Ракоши.

– Мне? – Голос Рейнольдса прозвучал резко, но без какого-либо волнения. Только Графу и его друзьям было известно его новое вымышленное имя. – Когда вам это передали?

– Пять минут назад.

– Пять минут назад! – Рейнольдс холодно посмотрел на управляющего, и его голос театрально понизился на октаву: мелодраматические интонации и жесты, которые у него на родине вызвали бы только насмешку, в этой охваченной страхом стране, как он уже начал понимать, воспринимались как искренние. – Тогда почему пять минут назад письмо не было мне доставлено?

– Простите, товарищ. – Голос управляющего снова задрожал. – Ваш… ваш обед был почти готов, и я подумал…

– Думать вас никто не просил. Когда в следующий раз придет письмо для меня, доставляйте его немедленно. Кто принес?

– Девушка – молодая женщина.

– Опишите.

– Ох, это трудно. Не силен я в этом. – Он поколебался. – В общем, на ней было непромокаемое пальто с поясом и большим капюшоном. Невысокая, низенькая, можно сказать, но хорошо сложена. Сапоги у нее…

– Идиот, лицо у нее какое? И волосы?

– Волос не было видно из-за капюшона. Глаза голубые – голубые такие глаза… – Управляющий рьяно ухватился было за эту деталь, но его голос постепенно затих. – Боюсь, товарищ…

Рейнольдс прервал его и показал жестом, что разговор окончен. Он услышал достаточно: описание вполне соответствовало облику дочери Янчи. К своему удивлению, он почувствовал, что в глубине его души начинает закипать гнев – как можно так рисковать дочерью? Но вслед за этой мыслью пришло понимание, что она несправедлива. Самому Янчи, чье лицо должны были знать сотни людей, было бы крайне опасно передвигаться по улицам. Шандора и Имре, заметных участников октябрьского восстания, помнят многие. А вот появление обычной девушки не вызовет ни подозрений, ни толков, и даже если потом кто-нибудь станет наводить справки, описание, приведенное управляющим, подойдет к тысяче других девушек.

Он вскрыл конверт. Короткое сообщение было написано от руки заглавными печатными буквами: «Сегодня вечером в дом не приходите. Встретимся в кафе „Белый ангел“ между восемью и девятью». И неразборчиво подписано: «J.» – конечно, Юля, не Янчи же: если он не рискует даже появиться на улице, то к переполненному кафе уж точно не станет приближаться. Непонятно было, почему изменился план – после встречи с Дженнингсом он должен был явиться в дом Янчи. Возможно, из-за слежки полиции или осведомителей, но могло быть и полдесятка других причин. Обычно Рейнольдс не тратил времени на то, чтобы беспокоиться по такому поводу: гадание ни к чему не приведет, и потом он все узнает от девушки. Рейнольдс сжег письмо и конверт в раковине в ванной, смыл пепел и принялся за обед – он был превосходный.

Время шло. Два часа, три, четыре, а от Графа не было никаких вестей. Или он никак не найдет нужную информацию, или, что более вероятно, не имеет возможности ее передать. Рейнольдс ходил взад-вперед по номеру, лишь изредка останавливаясь, чтобы посмотреть в окно. Снег, ставший совсем густым, беззвучно сыпался на дома и улицы погружавшегося в темноту города. Рейнольдс начинал волноваться: если он хочет узнать, где остановился профессор, поговорить с ним, убедить в необходимости бегства и к девяти часам быть в кафе «Белый ангел», адрес которого он нашел в справочнике, то времени остается почти ничего.

Пять часов. Полшестого. Без двадцати шесть в тишине номера раздался пронзительный звонок. Рейнольдс в два шага оказался у телефона и поднял трубку.

– Мистер Буль? Мистер Иоганн Буль? – Граф торопливо говорил низким голосом, но это точно был голос Графа.

– Да, это Буль.

– Хорошо. Для вас есть отличные новости, мистер Буль. Я был сегодня в министерстве, там очень заинтересовались предложением вашей фирмы, особенно алюминиевым прокатом. Они хотели бы сразу же обсудить это с вами – при условии, что вы согласитесь принять их максимальную цену – девяносто пять.

– Думаю, наша фирма сочтет ее приемлемой.

– Тогда они будут работать с вами. Можем поговорить за ужином. В полседьмого вам рано?

– Вовсе нет. Я приеду. Четвертый этаж?

– Третий. Тогда до половины седьмого. До встречи.

Рейнольдс услышал щелчок и положил трубку. Судя по голосу Графа, у него был цейтнот и его могли подслушивать, но он успел передать нужную информацию. Буква «би» в фамилии «Буль» действительно соответствует отелю «Три короны», персонал которого состоит исключительно из сотрудников ДГБ и их подручных. Плохо, что из-за этого все становится втрое опаснее, но, по крайней мере, он теперь знает диспозицию – все будут против него. Номер 59, третий этаж. Профессор будет ужинать в полседьмого, когда его номер, предположительно, будет пуст. Рейнольдс посмотрел на наручные часы: время было терять нельзя. Он затянул пояс на пальто, надвинул на глаза фетровую шляпу, прикрутил к своему бельгийскому автоматическому пистолету специальный глушитель, сунул оружие в правый карман, а фонарик, покрытый слоем резины, – в левый; две запасные обоймы для пистолета убрал во внутренний карман пиджака. Затем он позвонил на коммутатор, сказал управляющему, чтобы в ближайшие четыре часа его не беспокоили визитами, телефонными звонками, письмами или едой, вставил ключ в замок, свет выключать не стал для отвода глаз тех любопытных, которым вздумалось бы заглянуть в замочную скважину, отпер окно в ванной и сошел вниз по пожарной лестнице.

Вечер выдался на редкость холодным, ноги утопали в густом мягком снегу больше чем по щиколотку. Рейнольдс не успел пройти и двухсот метров, как его пальто и шляпа стали почти такими же белыми, как земля под ногами. Но он был рад и снегу, и холоду – холод даже у самых добросовестных полицейских и агентов тайной полиции должен отбить охоту рыскать по улицам, заставив их забыть о неусыпной бдительности, а снег не только укрывал его в своем белом коконе от посторонних глаз, но и приглушал звуки: даже шаги звучали не громче шепота. Прекрасная погода для охотника, мрачно подумал Рейнольдс.

Он добрался до «Трех корон» меньше чем за десять минут – даже в снежных сумерках он нашел дорогу туда так же легко, как если бы всю жизнь прожил в Будапеште, – и осторожно осмотрел гостиницу с противоположной стороны улицы.

Отель был большой и занимал целый квартал. Вход – большие двустворчатые стеклянные двери, в которые снаружи глядела темнота, с вращающейся дверью за тамбуром, – заливал резкий флуоресцентный свет. Два швейцара на входе, одетые в униформу, время от времени топали ногами и охлопывали себя руками, чтобы согреться. Оба, как заметил Рейнольдс, были вооружены револьверами в застегнутых кобурах и имели при себе по дубинке. Рейнольдс подозревал, что они такие же швейцары, как и он сам, – почти наверняка это штатные сотрудники ДГБ. Один вывод можно было сделать с уверенностью: проникнуть в здание через эту парадную дверь не удастся, придется искать другой способ. Все это Рейнольдс отметил краешком глаза, быстро шагая по другой стороне улицы с низко опущенной головой: со стороны можно было подумать, что человек спешит поскорее вернуться к своему уютному домашнему очагу. Как только Рейнольдс отошел достаточно далеко, чтобы его не видели, он удвоил шаг и бегло осмотрел боковые стены гостиницы. Здесь все было так же безнадежно, как и у парадного входа: все окна первого этажа были забраны толстыми решетками, а окна этажом выше по своей доступности могли сравниться разве только с Луной. Оставалась задняя часть здания.

В качестве служебного и хозяйственного въезда в гостиницу использовался длинный арочный проем в середине стены, достаточно широкий и высокий, чтобы пропустить через себя крупногабаритный автофургон. Через арку Рейнольдс разглядел заснеженный внутренний двор – отель был построен в форме квадрата, – входную дверь в дальнем конце, напротив главного входа, и несколько припаркованных машин. Над входной дверью в главный корпус ярко светила лампа, из нескольких окон первого и второго этажей тоже струился свет. Не так уж чтобы очень светло, но можно было различить очертания углов трех пожарных лестниц, зигзагом уходящих вверх и теряющихся в темноте и снегу.

Рейнольдс дошел до угла, быстро огляделся по сторонам, скорым шагом пересек улицу и направился в обратную сторону, к входу, держась как можно ближе к стене гостиницы. Подойдя к арке, он замедлил шаг, остановился, надвинул поглубже на глаза шляпу и осторожно заглянул за угол.

В первый момент он ничего не увидел: глаза, долго привыкавшие к темноте, на мгновение ослепил луч яркого фонаря, на какой-то миг ему стало жутко: он был уверен, что его заметили. Рейнольдс уже вынимал руку из кармана, сжимая рукоятку пистолета, когда луч соскользнул с него и прошелся по внутренней стороне двора.

Зрачки постепенно снова расширились, и Рейнольдс понял, что это было. Солдат с карабином за плечом совершал обход двора по периметру, и свет небрежно повернутого фонаря на мгновение осветил лицо Рейнольдса, но караульный, очевидно не следивший за лучом взглядом, не заметил его.

Рейнольдс свернул в арку, сделал три неслышных шага вперед и снова остановился. Караульный удалялся, направляясь к главному корпусу, и до Рейнольдса дошло, чем он занимается. Он обходил пожарные лестницы: светил фонарем на нижний, покрытый снегом марш каждой из них. Рейнольдс с иронией подумал: это он пытается предотвратить проникновение в отель посторонних – или помешать постояльцам выйти из него? Скорее всего, второе – из того, что рассказал ему Граф, он понял, что многие из гостей предстоящей конференции охотно обменяли бы участие в этом мероприятии на выездную визу на Запад. Довольно глупая предосторожность, особенно когда она так очевидна: любой человек, находящийся в достаточно хорошей физической форме и предупрежденный этим ощупывающим стены фонарем, может подняться или спуститься по первому же маршу пожарной лестницы, не оставляя на ступенях заметных следов.

«Вот мой шанс», – решил Рейнольдс. Караульный, проходящий под лампой у далекого входа, находится на предельном расстоянии от него, и нет смысла ждать, пока он сделает еще один заход. Бесшумно, призрачной тенью в белом сумраке ночи Рейнольдс прошмыгнул по булыжникам арочного проема, едва не чертыхнулся, резко остановился на полушаге и прилип к стене: его ноги, спина и широко расставленные руки с оцепеневшими пальцами вжались во влажный, холодный камень, край полей шляпы между головой и стеной смялся. Сердце медленно, до боли тяжело билось в груди.

«Ну ты и дурак, Рейнольдс, – свирепо обругал он себя, – идиот чертов, детский сад какой-то! Чуть не вляпался – если бы Бог не миловал и не эта красная дуга от беспечно брошенной сигареты, с шипением гаснущей на снегу в полуметре от тебя, застывшего как скала и не смеющего дышать, ты бы точно спалился. Неужели трудно было предположить, что у сотрудников ДГБ какой-никакой интеллект присутствует и они не станут так по-детски упрощать жизнь тому, кто захочет проникнуть внутрь или выбраться наружу?»

Будка часового отстояла от арки всего на несколько сантиметров, а сам часовой, наполовину высунувшись из нее и прислонившись к краю будки и арки плечами, был сейчас от Рейнольдса меньше чем в метре. Рейнольдс отчетливо слышал его медленное дыхание, а время от времени раздававшееся шарканье ног по деревянному полу будки отдавалось в ушах едва ли не громом.

Он понимал: у него остаются считаные секунды – не больше шести. Стоило только часовому пошевелиться, лениво повернуть голову чуть-чуть влево – и Рейнольдсу конец. Даже если он не шевельнется, его напарник – он сейчас в каких-то нескольких метрах – не может не засечь его лучом своего фонаря. Из вихря мыслей у Рейнольдса выкристаллизовалось решение: есть только три варианта действий. Можно развернуться и побежать – есть вероятность скрыться в снегопаде и темноте, но тогда охрана будет усилена до такой степени, что единственный шанс увидеться со стариком Дженнингсом будет потерян навсегда. Можно убить обоих – он не колеблясь готов был пойти на это и при необходимости безжалостно расправился бы с ними, – но куда денешь тела, а если поднимется шум, когда их найдут, пока он будет в «Трех коронах», то живым ему точно не выбраться. Остается третий вариант, дающий хоть какую-то надежду на успех, и времени на раздумья и промедление нет.

Рейнольдс вынул пистолет, крепко обхватил рукоятку обеими руками и для устойчивости уперся тыльной стороной правого запястья в стену арочного проема. Из-за массивного глушителя целиться было трудно – вдвойне трудно из-за мельтешащего снега, – но нужно было рискнуть. Солдат с фонарем был уже метрах в трех от него, а часовой в будке откашливался, прочищая горло и собираясь что-то сказать своему напарнику, когда Рейнольдс медленно надавил на спуск.

Негромкий шлепок выстрела из ствола с глушителем, уменьшившим громкость звука выходящих газов, затерялся в неожиданном звоне, когда лампа над входной дверью в гостиницу разлетелась на сотню осколков, ударившихся о стену, прежде чем затихнуть, свалившись в снег. Глухой хлопок глушителя должен был достигнуть ушей часового, стоявшего у будки, на долю секунды раньше, чем разбилось стекло, но человеческое ухо не способно уловить такую малую разницу во времени, поэтому запечатлелся только более громкий звук. Часовой уже тяжело бежал через двор к входу, и солдат с фонарем не отставал от него.

Рейнольдс тоже не мешкал. Оставив позади будку, он резко свернул направо, легко пробежал по тропинке, протоптанной в снегу часовым, миновал первую пожарную лестницу, повернулся, рванул вбок и вверх и изо всех сил вцепился в стойку перил на первой площадке. Пальцы неприятно заскользили по гладкой холодной стали, он отчаянно сжал их, удержался, затем подтянулся на руках и схватился за поручень. Мгновение спустя он уже спокойно стоял на первой площадке. Снег, покрывавший три внешних края площадки и ступеньки, ведущие к ней снизу, остался непотревоженным.

Через пять секунд, ступая через ступеньку и ставя ноги боком посередине каждой, чтобы не оставлять следов, которые можно было бы разглядеть снизу, он добрался до площадки, находившейся на одном уровне со вторым этажом. Здесь он пригнулся и опустился на колени, так его было труднее увидеть снизу, – двое солдат тем временем, особо не торопясь, шли обратно к арке, переговариваясь между собой. Как услышал Рейнольдс, они были уверены, что нагревшееся стекло лопнуло на морозе, и не переживали по этому поводу. Рейнольдс не удивился: пуля, отскочившая от твердой как гранит стены, не должна была оставить почти никакого следа и может несколько дней пролежать никем не замеченной под толстым снежным ковром. На их месте он, вероятно, и сам пришел бы к такому выводу. Для проформы они обошли припаркованные машины и посветили фонарями на нижние пролеты пожарных лестниц, и к тому времени, когда они закончили свой беглый осмотр, Рейнольдс уже стоял на площадке уровня третьего этажа перед двойными стеклянными дверями.

Он с опаской, но решительно попробовал их открыть. Они были заперты. Другого Рейнольдс и не ожидал. Медленно, с величайшей осторожностью – руки занемели от холода, и малейшая оплошность могла его погубить, – он достал нож, без щелчка открыл лезвие, вставил его в щель между дверьми и надавил вверх. Через несколько секунд он был уже внутри и запер за собой двери.

В помещении было темно, хоть глаз коли, но, пытаясь сориентироваться в пространстве вытянутыми руками, он скоро понял, где оказался. Твердые гладкие поверхности кафельной плитки стен, мраморных раковин и хромированных поручней могли быть только в ванной. Он небрежно задернул на дверях шторы – внизу никто не удивится, если в этой комнате или в любой другой загорится свет, – ощупью добрался до двери и нажал на выключатель.

Это была большая комната со старомодной ванной, три стены выложены плиткой, а вдоль четвертой стояли большие бельевые шкафы, но Рейнольдс не стал тратить время на осмотр. Он подошел к умывальнику, пустил воду, пока раковина почти до краев не наполнилась горячей водой, и погрузил в нее руки – радикальный метод, чтобы восстановить кровообращение в замерзших, онемевших руках, и чрезвычайно болезненный, зато действовал очень быстро, а Рейнольдсу только это и было нужно. Он вытер пальцы, в которых ощущалось покалывание, достал пистолет, выключил свет, осторожно приоткрыл дверь и чуть выглянул из-за косяка.

Оказалось, что он находится в конце длинного коридора, устланного роскошными коврами, как и полагается в гостинице, контролируемой ДГБ. По обеим сторонам коридора выстроились в ряд двери. Рейнольдс стоял напротив номера 56, еще через дверь был номер 57 – удача, похоже, поворачивалась к нему лицом, и случай привел его прямо в крыло, где разместились Дженнингс и, вероятно, еще несколько других ведущих ученых. Но тут его взгляд уперся в конец коридора, губы сжались, и он поспешно отступил назад – бесшумно вошел в ванную и тихо закрыл за собой дверь. Рановато себя поздравил, мрачно подумал он. Нет сомнений: человек в форме, стоящий в дальнем конце коридора со сцепленными за спиной руками и глядящий на улицу сквозь обрамленное ледяными узорами окно, – сотрудник охраны ДГБ, их ни с кем не спутаешь.

Рейнольдс сел на край ванны, закурил и стал думать, что делать дальше. Нужно торопиться, но не стоит все-таки действовать опрометчиво: сейчас излишняя поспешность может все испортить.

Охранник, судя по всему, так и останется там стоять – по его виду ясно: с места не сойдет. Не менее очевидно и то, что ему, Рейнольдсу, нечего и надеяться попасть в 59-й номер, пока охранник остается там. Задача – убрать охранника. Бесполезно пытаться подбежать или даже подкрасться к нему по ярко освещенному сорокаметровому коридору: есть и другие способы совершить самоубийство, но более глупых найдется немного. Охранник сам должен подойти к нему, и при этом ничего не подозревая. Рейнольдс вдруг усмехнулся, затушил сигарету и быстро встал. Графу понравится, подумал он.

Сорвав с себя шляпу, пиджак, галстук и рубашку, бросил их в ванну, набрал в таз горячей воды, взял кусок мыла и стал энергично намыливать лицо, пока оно не покрылось толстым белым слоем пены до самых глаз: насколько он знал, его описание было разослано всем полицейским и сотрудникам ДГБ в Будапеште. Затем он тщательно вытер руки, взял в левую руку пистолет, накрыл его полотенцем и открыл дверь. Он позвал охранника негромким, но очень четким голосом, донесшимся до самого конца коридора.

Охранник немедленно развернулся, его рука машинально потянулась вниз, к пистолету, но остановилась на полпути, когда он увидел это явление – безобидную фигуру в майке, жестикулирующую в другом конце коридора. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Рейнольдс настоятельно призвал его к молчанию всем понятным знаком: поднеся к поджатым губам указательный палец. Охранник секунду колебался, глядя, как Рейнольдс отчаянно призывает его к себе, а затем побежал по коридору, бесшумно ступая резиновыми подошвами по глубокому ворсу ковра. Достав на бегу пистолет, он остановился рядом с Рейнольдсом.

– Там на пожарной лестнице кто-то есть, – прошептал Рейнольдс. Нервно теребя полотенце, он переложил под ним пистолет в правую руку стволом вперед. – Он пытается выломать двери.

– Вы в этом уверены? – хриплым гортанным голосом пробормотал охранник. – Вы его видели?

– Видел, – нервным дрожащим голосом прошептал Рейнольдс. – Но ему с улицы ничего не видно. Шторы задернуты.

Глаза у охранника сузились, а толстые губы растянулись в почти волчьей улыбке предвкушения. Одним небесам было известно, какие необузданные мечты о триумфе и повышении по службе витали в его голове. О чем бы ни были его мысли, подозрению и осторожности в них не было места. Грубо оттолкнув Рейнольдса в сторону, он распахнул дверь ванной, и Рейнольдс, убрав с правой руки полотенце, последовал за ним по пятам.

Сбитого с ног охранника он подхватил и мягко положил на пол. На то, чтобы открыть бельевой шкаф, разорвать пару простыней, связать потерявшего сознание охранника и заткнуть ему рот, затащить его в шкаф и запереть, тренированным рукам Рейнольдса потребовалось всего две минуты.

Еще через две минуты Рейнольдс со шляпой в руке и перекинутым через руку пальто, словно вернувшийся откуда-то законный постоялец отеля, стоял перед дверью номера 59. При нем было полдюжины отмычек и четыре универсальных ключа, полученных от управляющего его гостиницы, – но ни один из них не подошел.

Рейнольдс застыл в полной неподвижности. Этого он никак не ожидал – с такими ключами он должен был бы войти в любую гостиничную дверь. О том, чтобы выломать ее, не могло быть и речи: со взломанным замком дверь будет уже не запереть снова, риск слишком велик. Если профессора будет сопровождать в его номер охранник, что вполне вероятно, и если он обнаружит незапертую дверь, которую тот оставил закрытой, это вызовет подозрения и станет причиной немедленного обыска.

Рейнольдс переместился к соседней двери. По обеим сторонам коридора только на каждой второй двери имелся номер, и можно было с уверенностью предположить, что двери без номеров ведут из коридора в отдельные ванные комнаты, примыкающие к каждому номеру, – русские предоставили своим ведущим ученым удобства и условия, которые в других, менее прагматичных странах обычно предназначаются для кинозвезд, аристократов и первых персон высшего общества.

Конечно же, и эта дверь оказалась запертой. Такой длинный коридор в столь заполненном отеле не мог оставаться пустым бесконечно долго, и Рейнольдс вставлял ключи в замок и вынимал их с проворством и ловкостью фокусника. Удача снова отвернулась от него. Он достал фонарик, опустился на колени и заглянул в щель между дверью и косяком – на этот раз удача была на его стороне. На континенте двери обычно навешивают поверх косяка, и язычок замка недоступен, но эта дверь была установлена внутрь косяка. Рейнольдс быстро извлек из бумажника продолговатый кусочек довольно жесткого целлулоида размером семь на пять – в некоторых странах обнаружение такого предмета у какого-нибудь грабителя было бы достаточным основанием для того, чтобы предать его суду за хранение орудия взлома, – и просунул его между дверью и косяком. Он взялся за ручку двери, потянул ее на себя и в направлении петель, втиснул целлулоид за язычок, отпустил дверь и рывком задвинул ее назад. Язычок подвинулся, громко щелкнув, и через мгновение Рейнольдс был внутри.

Ванная комната – а это оказалась действительно она – во всех деталях была похожа на ту, из которой он только что вышел, только двери были расположены по-другому. Когда он вошел во вторую дверь, то увидел, что сдвоенный шкаф находится справа от него. Он открыл его половинки – одна была отведена под полки, а другая, с зеркалом на дверце во всю высоту, была пуста – и снова закрыл их. Вполне можно спрятаться, но он надеялся, что ему не придется воспользоваться этим укрытием.

Он подошел к двери, ведущей в спальню, и заглянул в замочную скважину. В комнате было темно. Он коснулся ручки, дверь подалась, и он шагнул внутрь, быстро обводя комнату тонким, как карандаш, лучом фонарика. Никого нет. Он подошел к окну, убедился, что жалюзи и портьеры не оставляют ни малейшего просвета, прошел к двери, включил свет и повесил шляпу на ручку, чтобы закрыть замочную скважину.

Делать обыск Рейнольдс умел. Всего за минуту он успел тщательно осмотреть стены, картины и потолки и убедиться, что в номере нет глазков для подсматривания, и меньше чем за двадцать секунд нашел неизбежный микрофон, спрятанный за вентиляционной решеткой над окном. Он перешел к осмотру ванной – это заняло несколько секунд. Ванна была встроенная, там ничего не могло быть интересного. За раковиной и унитазом тоже ничего не было, а за занавесками душа он обнаружил только латунный поручень и старомодную душевую лейку, прикрепленную к потолку.

Он задергивал занавески, когда услышал, как кто-то идет по коридору и уже приблизился к двери ванной. Звук шагов заглушался толстым ковром. Он выбежал в спальню и выключил свет. К номеру приближались двое, он слышал, как они разговаривают, и мог только надеяться, что щелчок выключателя не был слышен за их голосами. Он подхватил шляпу, быстро вернулся в ванную, закрыл на три четверти дверь и уже смотрел в щель между косяком и дверью, когда в замке повернулся ключ и в комнату вошел Дженнингс. За ним, чуть ли не наступая ему на пятки, проследовал высокий грузный человек в коричневом костюме. Нельзя было понять, сотрудник ли это, приставленный к профессору департаментом госбезопасности, или просто коллега Дженнингса. Очевидно было одно: он нес бутылку и два бокала и явно намеревался посидеть с профессором в номере.