– Янчи!

Майкл Рейнольдс помимо своей воли вскочил на ноги. Впервые с того момента, когда он попал в руки венгров, с его лица исчезли напускное спокойствие и маска безразличия, а глаза заблестели от возбуждения и загорелись надеждой, которая, как ему уже казалось, покинула его навсегда. Он быстро сделал два шага к девушке, успев схватить спадавшее с него и чуть не свалившееся на пол одеяло.

– Вы сказали: «Янчи»? – спросил он.

– Что такое? Что вам нужно?

Девушка попятилась от Рейнольдса, но, наткнувшись на гиганта Шандора, рядом с которым можно было ничего не бояться, остановилась и вцепилась в его руку. Обеспокоенное выражение сошло с ее лица, она внимательно посмотрела на Рейнольдса и кивнула:

– Да, я это сказала. Янчи.

– Янчи.

Рейнольдс медленно, недоверчиво повторил это слово, как будто пробуя каждый из двух слогов на вкус, отчаянно желая поверить во что-то, но не находя это возможным. Борьба надежды и сомнений отражалась в его глазах. Он пересек комнату и остановился перед человеком с изуродованными руками.

– Ваше имя Янчи? – медленно спросил Рейнольдс.

В его взгляде все еще читалось недоверие, невозможность поверить.

– Так меня зовут, – кивнул пожилой человек, спокойно, испытующе глядя на Рейнольдса.

– Один четыре один четыре один восемь два. – Рейнольдс не мигая смотрел на собеседника, ожидая хотя бы малейшей реакции, подтверждения. – Так?

– Что так, мистер Буль?

– Если вы Янчи, то номер должен быть один четыре один четыре один восемь два, – повторил Рейнольдс.

Он осторожно потянулся к покрытой шрамами левой руке своего визави, не встретив сопротивления, приподнял на запястье манжету и устремил взгляд на фиолетовую татуировку. 1414182 – начертания цифр были такими четкими и ровными, как будто их нанесли только сегодня.

Рейнольдс присел на край стола, увидел пачку сигарет и вытряхнул одну. Сендрё чиркнул спичкой, протянул ему, и Рейнольдс благодарно кивнул: вряд ли он смог бы прикурить сам, было не сдержать дрожь в руках. Во внезапно наступившей тишине зажегшаяся спичка зашипела необычайно громко. Наконец молчание нарушил Янчи.

– Вы, кажется, что-то про меня знаете? – как бы мягко подсказывая ответ, спросил он.

– Я знаю довольно много.

Дрожь в руках Рейнольдса постепенно унималась, и он снова обретал душевное равновесие – во всяком случае, внешне. Он обвел взглядом комнату, посмотрел на Сендрё, на Шандора, на девушку и на юношу с быстрыми беспокойными глазами – у всех на лицах застыло выражение не то смущения, не то предвкушения чего-то.

– Это ваши друзья? Вы можете полностью им доверять – они все знают, кто вы? То есть кто вы на самом деле?

– Знают. Можете говорить открыто.

– Янчи – это псевдоним человека по фамилии Иллюрин. – Рейнольдс как будто повторял слова, заученные наизусть – так оно и было на самом деле. – Генерал-майор Алексей Иллюрин. Родился в городе Калиновка (Украина) восемнадцатого октября тысяча девятьсот четвертого года. Женат с восемнадцатого июня тысяча девятьсот тридцать первого года. Жену зовут Екатерина, дочь – Юлия. – Рейнольдс взглянул на девушку. – Это, должно быть, и есть Юлия, возраст, кажется, соответствует. Полковник Макинтош сказал, что хотел бы, чтобы ему вернули его сапоги, – не знаю, что он имел в виду.

– Это просто старая шутка. – Янчи, улыбаясь, прошел к своему креслу за столом, сел и откинулся на спинку. – Надо же, мой старый друг Питер Макинтош еще жив. Неубиваемый, он всегда был неубиваемым. Вы, конечно же, под его началом работаете, мистер… мм…

– Рейнольдс. Майкл Рейнольдс. Да, он мой начальник.

– Опишите его. – Интонация Янчи не то чтобы стала грубее, но явно изменилась, хотя и едва заметно. – Лицо, телосложение, одежду, его прошлое, семью – все.

Рейнольдс начал рассказывать, что знал. Он говорил пять минут без остановки, затем Янчи поднял руку:

– Достаточно. Очевидно, вы знаете его, работаете под его началом и являетесь тем, за кого себя выдаете. Но он рисковал, очень рисковал. Это не похоже на моего старого друга.

– Меня могли схватить и расколоть, и это поставило бы под удар и вас?

– Вы весьма сообразительны, молодой человек.

– Полковник Макинтош не рисковал, – тихо произнес Рейнольдс. – Я знал только ваше имя и номер. Где вы живете, как выглядите, я понятия не имел. Он даже не сказал мне о шрамах у вас на руках – по ним я бы вас сразу узнал.

– И как потом вы рассчитывали выйти на меня?

– У меня был адрес одного кафе. – Рейнольдс назвал его. – По словам полковника Макинтоша, там собираются недовольные режимом. Я должен был приходить туда каждый вечер и сидеть за одним и тем же столиком, пока ко мне не подойдут.

– А опознать вас как были должны? – спросил Сендрё.

О том, что это вопрос, говорила скорее поднятая бровь, чем его интонация.

– Очень просто. По галстуку.

Полковник Сендрё посмотрел на яркий пурпурный галстук, лежащий на столе, поморщился, кивнул и молча отвернулся.

Рейнольдс почувствовал, как в нем в первый раз начинает закипать гнев.

– Зачем спрашивать, если вы и так знаете? – резко произнес он, выдавая голосом раздражение.

– Не обижайтесь, – ответил за Сендрё Янчи. – Подозрительность везде и всегда, мистер Рейнольдс, – единственная гарантия нашего выживания. Мы подозреваем всех. Каждого, кто живет, каждого, кто движется, – мы подозреваем их каждую минуту каждого часа. И, как видите, выживаем. Нас попросили встретиться с вами в этом кафе – Имре практически жил там последние три дня, – но эта просьба поступила из анонимного источника в Вене. Про полковника Макинтоша ничего не было сказано – вот ведь старый лис… А после того как вас встретили бы в кафе?

– Мне сказали, что меня отведут к вам или к одному из двух других людей: Хридасу или Белой Мыши.

– Задача упростилась, – пробормотал Янчи. – К сожалению, ни Хридаса, ни Белой Мыши вы бы не нашли.

– Они уже не в Будапеште?

– Белая Мышь в Сибири. Мы его больше никогда не увидим. Хридас погиб три недели назад, меньше чем в двух километрах отсюда, в пыточных камерах ДГБ. Там на мгновение отвлеклись, и он выхватил пистолет. Выстрелил себе в рот. Он был рад умереть.

– Откуда… но откуда вы это знаете?

– Полковник Сендрё – человек, которого вы знаете как полковника Сендрё, – был там. И видел, как он умирал. Это у Сендрё он выхватил пистолет.

Рейнольдс аккуратно раздавил окурок в пепельнице. Он посмотрел на Янчи, потом на Сендрё и снова на Янчи. Его лицо было лишено всякого выражения.

– Сендрё полтора года работает в ДГБ, – тихо сказал Янчи. – Он один из самых деятельных и уважаемых сотрудников департамента, и когда что-то по загадочным причинам идет не так и разыскиваемым людям удается в последний момент сбежать, нет человека более страшного в своем гневе, чем Сендрё, который так жестоко гоняет своих людей, что они буквально валятся с ног от изнеможения. Речи, с которыми он обращается к вновь поступающим и обучающимся сотрудникам ДГБ c недавно промытыми мозгами, уже собраны в отдельную книгу. Его прозвище – Кнут. Его начальник, Фурминт, не может понять, откуда у Сендрё такая патологическая ненависть к своим соотечественникам, но признает, что он – единственный незаменимый сотрудник политической полиции в Будапеште… От ста до двухсот венгров, все еще живущих здесь или уехавших на Запад, обязаны жизнью полковнику Сендрё.

Рейнольдс смотрел на Сендрё, изучая каждую черточку его лица, как будто только сейчас увидел его впервые, размышляя, что за человек может проводить свою жизнь в таких невероятно трудных и опасных условиях, никогда не зная, следят ли за ним, подозревают ли его или вот-вот предадут, не зная, не окажется ли он сам следующей жертвой палача, и вдруг, сам не ведая почему, понял, что это действительно такой человек, как утверждает Янчи. Если отбросить все прочие соображения, он и должен быть таким, иначе он, Рейнольдс, уже кричал бы на дыбе глубоко под землей в подвале на улице Сталина…

– Все, должно быть, так и есть, как вы говорите, генерал Иллюрин, – пробормотал Рейнольдс. – Он невероятно рискует.

– Янчи. Пожалуйста, называйте меня Янчи. Генерал-майора Иллюрина больше нет.

– Прошу прощения… А как же сегодняшний вечер?

– То, что вас задержал наш друг?

– Да.

– Все просто. У него есть доступ почти ко всем основным секретным документам. Кроме того, он в курсе всех планируемых операций в Будапеште и Западной Венгрии. Он знал о блокпосте, о закрытии границы… И знал, что вы уже в пути.

– Но они же не на меня охотились? Как…

– Не льстите себе, мой дорогой Рейнольдс. – Сендрё аккуратно вставил в мундштук еще одну черно-коричневую русскую сигарету – Рейнольдс потом узнает, что он выкуривал по сотне таких сигарет в день, – и чиркнул спичкой. – Не бывает столько случайных совпадений сразу. Вас они не искали, никого не искали. Останавливали только грузовики в поисках крупных партий ферровольфрама, который контрабандой ввозится в страну.

– Наверное, они были бы чертовски рады заполучить весь ферровольфрам, какой только попадет им в руки, – пробормотал Рейнольдс.

– Так и есть, мой дорогой, так и есть. Однако существуют соответствующие каналы, через которые нужно все делать, и определенные обычаи, которые нужно соблюсти. Скажем прямо, несколько наших высших партийных чиновников и весьма уважаемых членов правительства были лишены привычной доли. Неприемлемое положение дел.

– Немыслимое, – согласился Рейнольдс. – Необходимо было действовать.

– Именно! – Сендрё усмехнулся, впервые за все это время Рейнольдс увидел, как он улыбается, и внезапно обнажившиеся белые ровные зубы и морщинки у глаз совершенно преобразили этого человека, казавшегося холодным и равнодушным. – К сожалению, в таких случаях в сети попадается не только та рыба, которую мы ловим.

– Вы имеете в виду меня?

– Да, вас. Поэтому я взял за правило в такие моменты находиться поблизости от некоторых полицейских постов. К несчастью, в подавляющем большинстве случаев это бесполезное занятие: вы всего лишь пятый человек, которого я вызволил из полиции за год. И последний. До этого я предупреждал сиволапую деревенщину, дежурящую на всех этих блокпостах, что они должны забыть о существовании меня или задержанного, которого я у них забрал. Сегодня, как вы знаете, было проинформировано их главное управление, и всем блокпостам сообщат, что следует остерегаться человека, выдающего себя за сотрудника ДГБ.

Рейнольдс уставился на него:

– Но боже правый, они же вас видели! По меньшей мере пятеро. Ваши приметы будут в Будапеште раньше, чем…

– Ерунда! – Сендрё небрежно смахнул с сигареты пепел указательным пальцем. – Много дуракам от этого будет толку! К тому же я не самозванец – я действительно офицер ДГБ. А вы в этом сомневались?

– Нет, – с чувством произнес Рейнольдс.

Приподняв ногу в безукоризненно сидящей на ней брючине, улыбающийся Сендрё присел на краешек стола.

– Вот и хорошо. Да, и, мистер Рейнольдс, приношу свои извинения за то, что вел себя по дороге сюда столь устрашающе. До Будапешта меня волновало только одно: действительно ли вы иностранный агент и тот, кого мы ищем, или же мне следует вышвырнуть вас где-нибудь на углу и сказать, чтобы убирались восвояси. Но когда мы добрались до центра города, я вдруг забеспокоился, нет ли тут еще одного подвоха.

– Когда вы остановились на проспекте Андраши? – кивнул Рейнольдс. – Вы посмотрели на меня, мягко говоря, довольно странно.

– Знаю. В тот момент мне пришла в голову мысль, что вы можете быть сотрудником ДГБ, подсадной уткой, и тогда у вас не было бы причин опасаться визита на проспект Андраши, – признаюсь, мне следовало подумать об этом раньше. Но когда я сказал, что собираюсь отвезти вас в тайное место, вы наверняка должны были догадаться, что я вас подозреваю, понять, что теперь я не могу позволить себе оставить вас в живых, и заорали бы во весь голос. Но вы промолчали, и я понял, что вы, по крайней мере, не подсадная утка… Янчи, я отлучусь на несколько минут? Ты знаешь зачем.

– Конечно, но побыстрее. Мистер Рейнольдс проделал весь этот путь из Англии не для того, чтобы бросать камешки в Дунай с моста Маргит. У него есть что нам рассказать.

– Эта информация предназначена для вас одного, – сказал Рейнольдс. – Так сказал полковник Макинтош.

– Мистер Рейнольдс, полковник Сендрё – моя правая рука.

– Ну хорошо. Но я буду говорить только с вами двоими.

Сендрё поклонился и вышел.

– Юля, принеси бутылку вина, – попросил Янчи у дочери. – У нас ведь остался еще виллань-фурминт?

– Пойду посмотрю.

Она повернулась, чтобы уйти, но Янчи остановил ее:

– Минутку, дорогая. Мистер Рейнольдс, когда вы в последний раз ели?

– В десять часов утра.

– Понятно. Вы, должно быть, умираете от голода. Юля?

– Попробую что-нибудь найти.

– Спасибо, но сначала вино. Имре, – обратился он к юноше, безостановочно вышагивавшему туда-сюда, – давай на крышу. Пройдись вокруг. Посмотри, все ли чисто. Шандор, номера машин. Сожги их и сделай новые.

– Сжечь? – спросил Рейнольдс, когда молодой человек вышел из комнаты. – Как это?

– У нас большой запас номерных знаков. – Янчи улыбнулся. – Все из трехслойной фанеры. Горят на ура… Ага, нашла виллань?

– Последняя бутылка. – Волосы у нее были теперь расчесаны, она улыбалась и смотрела на Рейнольдса оценивающим и откровенно любопытным взглядом голубых глаз. – Мистер Рейнольдс, подождете двадцать минут?

– Ну… если нужно. – Он улыбнулся. – Это будет довольно трудно.

– Постараюсь побыстрее, – пообещала она.

Дверь за девушкой закрылась. Янчи откупорил бутылку и налил охлажденное белое вино в бокалы.

– Ваше здоровье, мистер Рейнольдс. И за успех!

– Спасибо. – Рейнольдс медленно, с удовольствием сделал большой глоток – никогда еще у него так не пересыхало горло – и кивнул на единственное украшение этого довольно неуютного помещения – фотографию в серебряной рамке, стоявшую на столе Янчи. – Какой удачный портрет вашей дочери. У вас в Венгрии искусные фотографы.

– Это я фотографировал. – Янчи улыбнулся. – Хорошо получилось? Давайте честно: меня всегда интересовала точность и глубина человеческого восприятия.

Рейнольдс удивленно посмотрел на него, отпил вина и молча устремил внимательный взгляд на фотографию. Светлые вьющиеся волосы, гладкий широкий лоб, длинные ресницы, заостренные чуть-чуть скулы, изгиб которых переходит в длинные смеющиеся губы, округлый подбородок над стройной колонной шеи. Замечательное лицо, подумал он, лицо, говорящее о сильном характере, о пылкости, веселом нраве и необыкновенном жизнелюбии. Запоминающееся лицо…

– Итак, мистер Рейнольдс? – мягко подтолкнул его к ответу Янчи.

– Хорошо, – признал Рейнольдс. Он поколебался, боясь, что его слова покажутся слишком смелыми, и посмотрел на Янчи. Чутье подсказывало ему, что бесполезно пытаться обмануть человека с такими глазами – мудрыми и усталыми. Он продолжил: – Думаю, можно сказать, что получилось более чем удачно.

– Правда?

– Правда. Строение лица, все его черты, даже улыбка переданы абсолютно точно. Но в этом снимке есть что-то еще – здесь есть мудрость, зрелость. Возможно, года через два, через три ваша дочь действительно будет такой: а здесь вы каким-то образом предвосхитили это. Не знаю, как у вас получилось.

– Все просто. На фотографии не Юля, а моя жена.

– Ваша жена! Боже, какое необыкновенное сходство! – Рейнольдс резко замолчал и торопливо прокрутил в голове то, что сказал секунду назад: не ляпнул ли он сдуру что-нибудь неуместное. Вроде бы нет. – Она сейчас здесь?

– Нет, ее здесь нет. – Янчи поставил бокал на стол и стал вертеть его между пальцами. – Где она, мы не знаем… К сожалению.

– Мне очень жаль, – только и смог произнести Рейнольдс.

– Не поймите меня неправильно, – мягко ответил Янчи. – Мы знаем, что с ней случилось. Коричневые грузовики – понимаете, о чем я?

– Тайная полиция.

– Да. – Янчи кивнул печально. – Те самые машины, что увезли миллион человек в Польше, столько же в Румынии, в Болгарии где-то с полмиллиона, чтобы сделать их всех рабами или убить. Те же грузовики, что отправили на истребление средний класс в странах Балтии и забрали сто тысяч венгров, приехали и за Катериной. Что такое один человек среди стольких миллионов погибших и пострадавших?

– Летом пятьдесят первого?

Рейнольдс спросил это потому, что знал: в 1951 году массово депортировали людей из Будапешта.

– Тогда мы еще не жили здесь, это произошло два с половиной года назад, меньше чем через месяц после нашего приезда. Юля, слава богу, тогда гостила у друзей за городом. Меня той ночью не было дома, я ушел около полуночи, и когда после моего ухода жена пошла себе сделать кофе, оказалось, что отключили газ, а она не знала, что это значит. И они ее забрали.

– Газ? Боюсь, я…

– Не понимаете? Мистер Рейнольдс, эту брешь в ваших доспехах ДГБ быстро бы обнаружил. В Будапеште все знают, что это значит. ДГБ отключает газ в домах, перед тем как вручать уведомления о депортации: если положить подушку на нижнюю полку газовой плиты, будет достаточно удобно и боли не почувствуешь. Во всех аптеках перестали продавать яды, хотели даже запретить продажу лезвий для бритв. Но помешать людям спрыгнуть с верхних этажей оказалось не так-то легко…

– Ее не предупредили?

– Нет. Сунули в руку голубую бумажку, дали взять с собой маленький чемоданчик, погрузили в коричневый грузовик, а потом отправили по железной дороге в вагоне для перевозки скота.

– А если она жива? Вы не получали никаких известий?

– Никаких, совсем ничего. Остается только надеяться, что она не погибла. Но столько людей умерло в этих грузовиках, задохнувшись или замерзнув насмерть, а работа на полях, фабриках, шахтах страшно тяжела, она убивает даже здорового человека – а ее только что выписали из больницы после серьезной операции на грудной клетке: у нее был туберкулез, и пойти на поправку у нее просто не было времени.

Рейнольдс негромко выругался. Как часто читаешь, слышишь о подобных вещах, как легко, небрежно, почти бездушно отмахиваешься от них – и как все меняется, когда сталкиваешься с этим в жизни.

– Вы искали ее – вашу жену? – порывисто спросил Рейнольдс.

Он не собирался говорить с такой грубоватой прямотой, слова вырвались сами собой.

– Искал. Но не могу найти.

Рейнольдс почувствовал, как в нем закипает гнев. Как-то очень легко Янчи все это воспринимает, слишком спокоен, безучастен.

– В ДГБ должны знать, где она, – не успокаивался Рейнольдс. – У них же есть списки, досье. Полковник Сендрё…

– У него нет доступа к совершенно секретным материалам, – перебил его Янчи и улыбнулся. – У него всего лишь звание майора. Он повысил себя сам и только на сегодняшний вечер. То же самое касается имени… Кажется, он идет.

Но пришел – вернее, частично пришел – юноша с темными волосами. Он просунул голову в дверь, доложил, что все чисто, и тут же исчез. Но даже за этот короткий миг Рейнольдс успел заметить, как сильно дергается чуть ниже рыскающих черных глаз его левая щека в нервном тике. Янчи, должно быть, увидел выражение лица Рейнольдса и заговорил извиняющимся тоном:

– Бедный Имре! Мистер Рейнольдс, он не всегда был таким… таким беспокойным, не всегда так тревожился.

– Беспокойным?! Мне не следовало бы этого говорить, но, поскольку речь идет и о моей безопасности, и моих планах, я должен сказать: у него сильнейший невроз. – Рейнольдс пристально посмотрел на Янчи, но тот оставался, как всегда, спокойным и мягким. – Подходящий для ситуации человек! Сказать, что он представляет потенциальную опасность, – значит, ничего не сказать.

– Знаю, не думайте, что я не знаю. – Янчи вздохнул. – Видели бы вы его, мистер Рейнольдс, чуть больше двух лет назад, когда он сражался с русскими танками на Замковой горе, к северу от Геллерта. Это был человек без нервов. Когда нужно было разливать на перекрестках жидкое мыло (остальное в том, что касалось танков, обеспечивали крутые склоны горы) или вытаскивать из мостовой некрепко сидящие в ней булыжники, наливать в ямки бензин и поджигать его, завидев едущий танк, Имре не было равных. Но он совсем забыл об осторожности, и однажды ночью махина Т–54 с погибшим экипажем внутри, скатившись задом с горы, прижала Имре (он стоял на коленях, опираясь на руки) к стене дома. Он пробыл там тридцать шесть часов, прежде чем его обнаружили, и дважды за это время танк был подбит фугасами с русских самолетов-штурмовиков – русские не хотели, чтобы их танки использовались против них же.

– Тридцать шесть часов! – Рейнольдс изумленно смотрел на Янчи. – И остался жив?

– На нем не было ни царапины, и сейчас нет. Вытащил его Шандор – так они впервые с ним встретились. Он взял лом и выломал стену дома изнутри – я видел это: стокилограммовые глыбы кладки он расшвыривал, как будто это была какая-нибудь речная галька. Мы отвели его в соседний дом, оставили там, а когда вернулись, вместо дома увидели огромную кучу развалин: там заняли позицию бойцы сопротивления, а командир танка – монгол – долбил по нижнему этажу, пока не рухнул весь дом. Но мы снова вытащили его – и опять ни единой ссадины. Он очень долго болел – несколько месяцев, – но сейчас ему много лучше.

– Вы с Шандором участвовали в восстании?

– Шандор участвовал. Он был бригадиром электриков на металлургическом заводе в Дунапентеле и свои знания использовал с толком. Видели бы вы, мистер Рейнольдс, как он управляется с проводами высокого напряжения, держа в голых руках лишь пару деревянных реек, – у вас бы кровь в жилах застыла.

– Против танков?

– Поражение электрическим током. – Янчи кивнул. – Он прикончил экипажи трех танков. Мне рассказывали, что еще больше он уничтожил в Чепеле[2]. Он убивал пехотинца, брал его огнемет, выстреливал в смотровую щель и бросал бутылку с коктейлем Молотова – обыкновенным бензином с кусочками запихнутой через горлышко горючей ваты – в люк, когда его открывали, чтобы впустить воздух. Затем он закрывал люк, а когда Шандор закрывает люк и садится на него, то люк уже не открыть.

– Могу себе представить, – сухо сказал Рейнольдс. Он почти бессознательно потер все еще болевшие руки, и тут ему в голову пришла неожиданная мысль. – Вы сказали, что Шандор участвовал. А вы?

– Я не участвовал. – Янчи развел в стороны ладонями вверх изуродованные, испещренные шрамами руки, и Рейнольдс увидел, что отметины от распятия сквозные. – Совсем не участвовал. Я пытался любым способом остановить это.

Рейнольдс молча смотрел на него, пытаясь прочесть выражение этих выцветших серых глаз, опутанных паутиной морщин. Наконец он сказал:

– Боюсь, я вам не верю.

– Боюсь, вам придется поверить.

В комнате воцарилась тишина, долгая, холодная тишина: Рейнольдс слышал, как где-то далеко, на кухне, звякает посуда – девушка готовит еду. Наконец он посмотрел Янчи в лицо.

– Вы позволили другим сражаться за вас? – Он даже не попытался скрыть своего разочарования и почти враждебности, прозвучавших в его голосе. – Но почему? Почему вы не помогали, не делали хоть что-нибудь?

– Почему? Я скажу вам почему. – Янчи слабо улыбнулся и, подняв руку, коснулся своих седых волос. – Я не так стар, мой мальчик, как вы можете подумать, глядя на снег на моей голове, но я все же слишком стар для того, чтобы совершать бесполезные, самоубийственные поступки, делать благородные, но тщетные жесты. Я оставляю их детям этого мира, отчаянным и безрассудным, – романтикам, не задумывающимся о цене; я оставляю это их праведному негодованию, которое не видит дальше своего справедливого дела, их величественному гневу, ослепленному своим сияющим величием. Я оставляю это поэтам и мечтателям, тем, кто оглядывается назад, на славную доблесть и несокрушимое рыцарство ушедшего мира, тем, чьи мечты уносят их вперед, в золотой век, который наступит послезавтра. Но мой взгляд простирается только в день сегодняшний. – Он пожал плечами. – Атака легкой бригады[3] – отец моего отца сражался там, – помните «Атаку легкой бригады» и знаменитый комментарий к ней? «Это великолепно, но это не война…»[4] Так было и с нашей октябрьской революцией.

– Красивые слова, – холодно произнес Рейнольдс. – Всего лишь красивые слова. Они, конечно, очень утешили бы венгерского паренька, заколотого русским штыком.

– А еще я слишком стар, чтобы обижаться, – грустно сказал Янчи. – Еще я слишком стар, чтобы верить в насилие, разве что когда это последнее средство, последний отчаянный порыв, когда всякая надежда потеряна, да и тогда оно обречено на провал. И еще, мистер Рейнольдс: помимо того, что насилие, убийство бесполезны, какое право я имею отнимать у кого-то жизнь? Все мы – дети нашего Отца, и я не могу не верить, что братоубийство противно Богу.

– Вы говорите как пацифист, – резко ответил Рейнольдс. – Как пацифист, пока он не лег на землю и не позволил чьему-то сапогу втоптать его в грязь – самого, его жену и детей.

– Не совсем так, мистер Рейнольдс, не совсем, – негромко возразил Янчи. – Я не такой, каким мне хочется быть, вовсе не такой. Если кто-то хоть пальцем тронет мою Юлю, он умрет мгновенно.

На секунду Рейнольдсу показалось, что в глубине этих поблекших глаз тлеет затаившийся огонь, он вспомнил все, что полковник Макинтош рассказывал об этом удивительном человеке, сидевшем сейчас перед ним, и почувствовал себя совсем сбитым с толку.

– Но вы же говорите… вы же сказали, что…

– Я лишь объяснил вам, почему не участвовал в восстании. – Янчи снова заговорил со своей обычной мягкостью: – Я не верю в насилие, если существуют другие способы. Кроме того, время было выбрано крайне неудачно. И у меня нет ненависти к русским, они мне даже нравятся. Не забывайте, мистер Рейнольдс, я сам русский. Украинец, но все равно русский – что бы там ни говорили многие мои соотечественники.

– Вам нравятся русские. Русские даже братья вам? – Как ни старался Рейнольдс замаскировать недоверие вежливостью, он не смог его скрыть в вырвавшемся у него вопросе. – После того, что они сделали с вами и вашей семьей?

– Я чудовище и подлежу осуждению. Любовь к своим врагам должна оставаться там, где ей место, – на страницах Библии, и только у безумца хватит смелости, высокомерия или глупости открыть эту книгу и воплощать ее принципы в жизнь. На это способны сумасшедшие, только сумасшедшие, но без них нас неминуемо ждет Армагеддон. – Тон Янчи изменился. – Мне нравится русский народ, мистер Рейнольдс. Когда их узнаёшь поближе, видишь, что это милые, веселые, жизнерадостные люди, и нет на земле народа более дружелюбного. Но это молодая нация, очень молодая, они – как дети. И, как дети, они очень капризны, своенравны, примитивны и немного жестоки – как все маленькие дети; они забывчивы, и их не очень трогают чужие страдания. Но не забывайте, что, несмотря на свою молодость, они страстно любят поэзию, музыку, танцы, песни и народные сказки, балет и оперу, и по сравнению с ними средний западный человек в культурном отношении мертвец.

– А еще они звери и варвары, и человеческую жизнь ни в грош не ставят, – заметил Рейнольдс.

– Кто же это отрицает? Но не забывайте: так же дело обстояло и с западным миром, когда он был в политическом смысле так же юн, как сейчас народы России. Они отсталые, примитивные и легко поддаются влиянию. Они ненавидят Запад и боятся его, потому что им велят ненавидеть его и бояться. Но ваши демократии иногда ведут себя точно так же.

– Господи! – Рейнольдс раздраженно затушил сигарету. – Вы хотите сказать…

– Молодой человек, не будьте таким наивным и выслушайте меня. – Улыбка Янчи сделала его слова совсем не обидными. – Я лишь хочу сказать, что неразумные взгляды, продиктованные эмоциями, возможны как на Востоке, так и на Западе. Вспомните, к примеру, как менялось отношение вашей страны к России за последние двадцать лет. К началу последней войны Россия пользовалась большой популярностью. Но вот подписан пакт Молотова-Риббентропа, и, помните, вы фактически были готовы послать армию из пятидесяти тысяч человек, чтобы сражаться с русскими в Финляндии. Затем последовало наступление Гитлера на восток – тогда пресса вашей страны запестрела славословиями в адрес «старого доброго Джо», и во всем мире полюбили русского мужика. Теперь колесо снова совершило полный оборот, и от массового уничтожения людей нас отделяет всего лишь один необдуманный или предпринятый в панике шаг. Кто знает, может быть, через пять лет все снова расплывутся в улыбке. Вы – флюгеры, и русские – флюгеры, но я не виню ни тот народ, ни другой: флюгер ведь не сам поворачивается, его поворачивает ветер.

– Наши правительства?

– Ваши правительства, – кивнул Янчи. – И конечно, национальная пресса – она всегда формирует образ мыслей народа. Но в первую очередь правительства.

– У нас на Западе бывают плохие правительства, часто очень плохие, – медленно произнес Рейнольдс. – Они то и дело ошибаются, просчитываются, принимают несуразные решения, в них даже есть своя доля пройдох, карьеристов и просто отъявленных властолюбцев. Но все это происходит только потому, что в них работают люди. У них благие намерения, они стараются сделать что-то хорошее, и их никто не боится – даже дети. – Он с любопытством смотрел на старшего собеседника. – Вы сами только что сказали, что руководители России за последние несколько лет отправили буквально миллионы людей в тюрьмы, лагеря и на смерть. Если, как вы говорите, наши народы одинаковы, почему же правительства так сильно отличаются друг от друга? Единственное объяснение – коммунизм.

Янчи покачал головой:

– С коммунизмом покончено, и покончено навсегда. Сегодня он остается всего лишь мифом, пустым словом из лозунга, которым циничные и безжалостные кремлевские реалисты прикрывают и оправдывают любые злодеяния, которых требует их политика. Некоторые представители старой гвардии, все еще находящиеся у власти, возможно, и лелеют мечту о построении коммунизма во всем мире, но их немного: сейчас их целей можно достичь, только развязав мировую войну, а эти самые прожженные реалисты в Кремле не видят никакого смысла и никаких перспектив в том, чтобы проводить политику, которая несет в себе семя их собственного уничтожения. Они, мистер Рейнольдс, по сути, дельцы, а кто же будет закладывать бомбу замедленного действия под свою фабрику.

– Их зверства, превращение людей в рабов, массовые убийства нужны им не для того, чтобы завоевать мир? – Рейнольдс чуть приподнял брови, как бы не веря произнесенным им же словам. – Вы это хотите сказать?

– Да.

– Тогда для чего же…

– Это все, мистер Рейнольдс, из страха, – перебил его Янчи. – Из страха, почти ужаса, подобного которому в современном мире не испытывает ни одно из правительств. Они боятся, потому что позиции, утраченные ими в руководстве, практически невозможно вернуть: уступки Маленкова в пятьдесят третьем году, знаменитая речь Хрущева в пятьдесят шестом, разоблачающая культ личности Сталина, и принудительная децентрализация им всей промышленности противоречили всем заветным, казалось бы, незыблемым коммунистическим идеям и принципу централизованного управления, но они были необходимы для повышения эффективности строя и производства – и люди почувствовали запах свободы. Они боятся и потому, что власть их тайной полиции пошатнулась, и пошатнулась порядочно: Берии больше нет, НКВД в России боятся совсем не так сильно, как ДГБ в этой стране, так что вера в силу власти, в неотвратимость наказания тоже пошатнулась.

Это страх перед народом своей страны. Но этот страх – ничто по сравнению со страхом перед внешним миром. Незадолго до смерти Сталин сказал: «Что будет без меня? Вы слепы, как новорожденные котята, и Россия погибнет: вы не умеете распознавать ее врагов». Но даже Сталин не представлял, насколько верными окажутся его слова. Они не умеют распознавать врагов и чувствуют себя в безопасности только тогда, когда все народы за пределами их страны рассматриваются как враги. Особенно Запад. Они боятся Запада и, с их точки зрения, у них есть на то все основания.

Они боятся западного мира – по их мнению, недружелюбного и враждебного, который только и ждет удобного случая. Разве вам не было бы страшно, мистер Рейнольдс, если бы вас, как Россию, окружили кольцом военных баз с ядерным оружием в Англии, Европе, Северной Африке, на Ближнем Востоке и в Японии? И разве вам не было бы еще страшнее, если бы каждый раз, когда напряженность в мире возрастает, эскадрильи иностранных бомбардировщиков таинственно появлялись на краю экранов ваших радаров дальнего обнаружения, если вы знаете – и у вас нет никаких оснований сомневаться в этом, – что всякий раз, когда возникает такая напряженность, в любой момент дня или ночи от пятисот до тысячи бомбардировщиков американской стратегической авиации, каждый с водородной бомбой, летят с крейсерской скоростью высоко в стратосфере, только и ожидая сигнала, чтобы устремиться к России и уничтожить ее. Вам нужно, мистер Рейнольдс, держать огромное множество ракет и быть почти сверхъестественно уверенным в их надежности, чтобы забыть об этой тысяче самолетов с водородными бомбами, уже поднятых в воздух, – а чтобы прорваться, нужно всего пять процентов из них, и этот прорыв неизбежен. Или как бы вы, британцы, чувствовали себя, если бы Россия накачивала оружием Южную Ирландию, или как бы себя чувствовали американцы, если бы русские авианосцы с водородными бомбами на борту бесконечно долго крейсировали в Мексиканском заливе? Попробуйте представить себе все это, мистер Рейнольдс, и вы, возможно, начнете догадываться – только начнете, ибо воображение может быть лишь тенью реальности, – что чувствуют русские.

Но этим их страхи не исчерпываются. Они боятся тех, кто пытается все истолковать в ограниченном свете своей собственной культуры и считает, что все люди в мире в принципе одинаковы. Распространенное мнение – и при этом глупое и опасное. Разрыв между западным и славянским складом ума и мышления, различия между их культурными особенностями колоссальны и, увы, не осознаются людьми.

И наконец, что, пожалуй, самое главное, они боятся проникновения в свою страну западных идей. Именно поэтому им так нужны страны-сателлиты – это санитарный кордон, барьер, выставленный против опасного влияния капитализма. И именно поэтому бунт в одном из их сателлитов, такой, как в этой стране два года назад в октябре, выпускает наружу все самое худшее, что есть в руководителях России. Они подавили будапештское восстание с такой невероятной жестокостью, потому что увидели в нем кульминацию, исполнение одновременно трех своих кошмарных страхов – что вся их империя, состоящая из стран-сателлитов, может развалиться и они навсегда лишатся своего санитарного кордона, и что даже незначительный успех может вызвать такое же восстание в России, и – что самое страшное – большой пожар, если он разгорится от Балтийского до Черного моря, предоставит американцам все необходимые основания для того, чтобы дать зеленый свет командованию стратегической авиации и авианосцам Шестого флота. Мы с вами понимаем, что это фантастическая идея, но мы имеем здесь дело не с фактами, а только с тем, что считают фактами руководители России.

Янчи допил бокал и лукаво посмотрел на Рейнольдса:

– Надеюсь, теперь вы начинаете понимать, почему я не был ни сторонником, ни участником октябрьского восстания. Может быть, вы начинаете понимать, почему мятеж не мог не быть подавлен. Чем шире и серьезнее становился мятеж, тем страшнее должны были быть репрессии – чтобы сохранить кордон, отбить охоту у других сателлитов и у своего народа, который могли захватить подобные идеи. Вы начинаете понимать безнадежность, обреченность этого восстания, то, насколько катастрофически непродуманными и тщетными оказались эти усилия. Восстание привело лишь к тому, что укрепились позиции России среди других стран-сателлитов, были убиты и покалечены многие тысячи венгров, разрушено и повреждено более двадцати тысяч домов, началась инфляция, возникла острая нехватка продовольствия и был нанесен почти смертельный удар по экономике страны. Всего этого не должно было случиться. Но, как я уже говорил, гнев, вызванный отчаянием, всегда слеп; благородный гнев, может быть, и прекрасен, но у разрушительных последствий есть… гм… свои минусы.

Рейнольдс ничего не сказал: сейчас ему и нечего было сказать. Воцарилась долгая тишина, долгая, но теперь уже не холодная: слышно было лишь, как шаркают по полу подошвы ботинок Рейнольдса, завязывающего шнурки, – пока Янчи говорил, он одевался. Наконец Янчи поднялся, погасил свет, отдернул занавеску на единственном окне, выглянул наружу, затем снова включил свет. Рейнольдс понимал, что это ничего не значит: всего лишь машинальное действие, обычная осмотрительность человека, привыкшего, как и он сам, никогда не пренебрегать малейшими мерами предосторожности. Рейнольдс убрал документы в бумажник, а пистолет – в наплечную кобуру.

Раздался стук в дверь, и вошла Юля. Лицо девушки раскраснелось от жара плиты. В руках у нее был поднос с миской супа, дымящейся тарелкой, наполненной нарезанными кубиками мяса и овощей, и бутылкой вина. Она поставила все это на стол.

– Пожалуйста, мистер Рейнольдс. Два наших национальных блюда – суп-гуляш и токань. Боюсь, на ваш вкус покажется, что в супе перебор паприки, а в токани – чеснока, но нам так в самый раз. – Она улыбнулась извиняющейся улыбкой. – Остатки – все, что я смогла приготовить наспех так поздно ночью.

– Пахнет чудесно, – заверил ее Рейнольдс. – Жаль только, что я доставляю вам столько хлопот посреди ночи.

– Мне не привыкать, – ответила она сухо. – Обычно нужно бывает накормить с полдесятка человек – как правило, около четырех утра. Гости отца ложатся и встают когда попало.

– Так и есть, – улыбнулся Янчи. – Ну а теперь, дорогая, марш в постель, уже поздно.

– Янчи, я бы еще посидела немного.

– Кто бы сомневался. – Блекло-серые глаза Янчи весело блеснули. – По сравнению с нашими обычными гостями, мистер Рейнольдс просто красавец. Если ему помыться, привести себя в порядок, побриться, вид у него будет, возможно, вполне приличный.

– Отец, ну зачем так несправедливо? – Хорошо ответила, отметил мысленно Рейнольдс, но щеки у Юли покраснели еще больше. – Не нужно так говорить.

– Несправедливо, и да, не нужно, – признался Янчи. Он посмотрел на Рейнольдса. – Мир Юлиных мечтаний простирается к западу от австрийской границы, и она готова часами слушать, когда кто-то о нем рассказывает. Но есть вещи, о которых она не должна знать, о которых ей было бы опасно даже догадываться. Иди, дорогая.

– Ну ладно.

Она неохотно, но послушно поднялась, поцеловала Янчи в щеку, улыбнулась Рейнольдсу и ушла. Рейнольдс взглянул на Янчи – тот потянулся за второй бутылкой вина и открыл ее.

– Вы, наверное, все время страшно беспокоитесь о ней?

– Бог свидетель, – просто ответил Янчи, – это не жизнь для Юли, да и вообще для любой девушки. Если меня схватят, то почти наверняка заберут и ее.

– А вы не можете ее вывезти?

– Попробуйте! Я мог бы запросто хоть завтра совершенно безопасным способом перевезти ее через границу – вы же знаете, я в этом специалист, – но она не поедет. Она, как вы сами могли убедиться, послушная, почтительная дочь, но лишь до той черты, которую определяет сама. Дальше она становится упрямая как ослица. Она знает, чем рискует, но все равно уезжать не хочет. Говорит, что не уедет, пока мы не найдем ее мать, – если ехать, так вместе с ней. Но и тогда…

Янчи замолк на полуслове: дверь открылась, вошел какой-то человек. Рейнольдс быстро, как кошка, повернулся, поднялся, выхватил автоматический пистолет и навел его на незнакомца, прежде чем тот успел сделать шаг через порог, – вслед за скрежетом ножек стула по линолеуму отчетливо прозвучал щелчок предохранителя. Рейнольдс не мигая смотрел на пришедшего, вбирая в себя каждую мелочь: гладкие темные волосы, зачесанные назад, худощавое орлиное лицо с тонкими вдавленными ноздрями и высоким лбом хорошо знакомого ему типа – по нему можно было безошибочно определить, что это польский аристократ. Он вздрогнул, когда Янчи осторожно протянул руку и наклонил ствол пистолета вниз.

– Сендрё прав насчет вас, – задумчиво и тихо проговорил он. – Опасен, очень опасен – вы двигаетесь, как змея, когда она нападает. Но этот человек – друг, добрый друг. Мистер Рейнольдс, познакомьтесь, это Граф.

Рейнольдс убрал пистолет, пересек комнату и протянул руку.

– Рад, – пробормотал он. – Граф… э-э?

– Просто Граф, – ответил новоприбывший, и Рейнольдс снова уставился на него.

Этот голос нельзя было спутать ни с чьим другим.

– Полковник Сендрё!

– А кто же еще, – признал Граф, и при этих словах его голос изменился так же неуловимо и настолько же сильно, как и его внешность. – Скажу скромно, но правдиво: в деле переодевания и перевоплощения со мной мало кто сравнится. Тот, кого вы сейчас перед собой видите, мистер Рейнольдс, – это более или менее я. А если добавить сюда шрам, еще один вот сюда – и я уже буду таким, каким меня видят в ДГБ. Наверное, вы поймете: я не без причины переживал, что меня могут узнать этой ночью.

– Да, я понимаю. – Рейнольдс кивнул. – И… и вы живете здесь – как и Янчи? Это не опасно?

– Я живу во втором из самых лучших отелей во всем Будапеште, – успокоил его Граф. – Как и подобает человеку моего сословия. Но, как холостяку, мне, естественно, необходимы свои… мм… скажем так, развлечения. Мои случайные отлучки не нуждаются в комментариях… Янчи, прости, что задержался.

– Ничего, – отмахнулся Янчи. – У нас с мистером Рейнольдсом был очень интересный разговор.

– О русских, разумеется?

– Разумеется.

– И мистер Рейнольдс выступает за преобразования путем разрушения?

– Более или менее. – Янчи улыбнулся. – Не так давно ты и сам был сторонником того же способа действий.

– Все мы стареем. – Граф подошел к настенному шкафу, достал бутылку темного стекла, налил себе полстакана какой-то жидкости и посмотрел на Рейнольдса. – Барацк палинка – можно назвать это абрикосовым бренди. Сносит наповал. Избегайте его как чумы. Домашнего изготовления. – Рейнольдс с изумлением наблюдал, как Граф залпом выпивает содержимое стакана и снова наполняет его. – К повестке дня еще не перешли?

– Я как раз к ней подхожу. – Рейнольдс отодвинул тарелку и отпил вина. – Вы, джентльмены, наверное, слышали о докторе Гарольде Дженнингсе?

У Янчи сузились глаза.

– Да уж слышали. Кто же о нем не слышал?

– Вот именно. Тогда вы знаете, что это за человек: старик, далеко за семьдесят, близорук, приветлив – типичный рассеянный профессор во всех отношениях, кроме одного. Мозг у него как у электронно-вычислительной машины, и он – крупнейший в мире эксперт и авторитет в области баллистики и баллистических ракет.

– Поэтому его и переманили к себе русские, – пробормотал Граф.

– Его не переманили, – категорично заявил Рейнольдс. – Все думают, что он переметнулся, но они ошибаются.

– Вы это знаете точно?

Янчи подался на своем кресле далеко вперед.

– Конечно. Послушайте. Когда на другую сторону перебегали другие британские ученые, старик Дженнингс пусть и глупо, но решительно выступил в их защиту. Он с горечью осудил то, что называл застарелым национализмом, и заявил, что любой человек имеет право поступать в соответствии с велениями своего разума, совести и идеалов. Как мы и ожидали, почти сразу же на него вышли русские. Он дал им от ворот поворот, сказал, чтобы они убирались к черту в свою Москву, и заявил, что их сорт национализма куда хуже, чем его родной: он, мол, говорил только в общем.

– Как вы можете быть в этом уверены?

– Уверены. У нас есть магнитофонная запись разговора – дом прослушивался нами. Но мы так и не обнародовали ее, а после того, как он оказался у русских, было бы уже поздно – нам бы никто не поверил.

– Понятно, – пробормотал Янчи. – А потом, что тоже понятно, вы отозвали своих соглядатаев?

– Да, – признал Рейнольдс. – В любом случае это ничего бы не изменило – мы не за тем следили. Месяца через два, даже меньше, после беседы старика с русскими агентами миссис Дженнингс со своим шестнадцатилетним сыном, школьником Брайаном – профессор поздно женился, – отправились отдохнуть в Швейцарию. Дженнингс должен был поехать с ними, но в последний момент его задержали важные дела, и он отпустил жену и сына одних, намереваясь присоединиться к ним через два-три дня в их цюрихском отеле. Но он не застал их на месте.

– Значит, похитили, – задумчиво произнес Янчи. – Швейцарско-австрийская граница для решительных людей не преграда. Скорее всего, увезли ночью на лодке.

– Мы тоже так подумали, – кивнул Рейнольдс. – По Боденскому озеру. В любом случае достоверно одно: с Дженнингсом связались в считаные минуты после его прибытия в отель, рассказали ему о случившемся и не оставили сомнений в том, что ждет его жену и сына, если он немедленно не последует за ними за железный занавес. Дженнингс хоть и старик, но в уме ему не откажешь: он знал, что эти люди не шутят, и сразу же поехал.

– И теперь вы, конечно, хотите его вернуть?

– Хотим вернуть. Поэтому я здесь.

Янчи слабо улыбнулся:

– Интересно будет узнать, мистер Рейнольдс, как вы собираетесь его вызволять – и, разумеется, жену и сына, ведь без них вы ничего не добьетесь. Троих, мистер Рейнольдс: старика, женщину и мальчика – притом что до Москвы тысяча миль и степи занесены глубоким снегом.

– Не троих, Янчи, а одного – профессора. И мне не нужно ехать за ним в Москву. Он меньше чем в двух милях от нас, здесь, в Будапеште.

Янчи даже не пытался скрыть своего удивления:

– Здесь? Вы в этом уверены, мистер Рейнольдс?

– Полковник Макинтош в этом уверен.

– Значит, Дженнингс здесь, должен быть здесь. – Янчи повернулся на кресле и посмотрел на Графа. – Ты слышал об этом?

– Ни слова. В нашей конторе никто об этом не знает, могу поклясться.

– На следующей неделе весь мир об этом узнает, – тихо, но уверенно заявил Рейнольдс. – Когда в понедельник здесь откроется международная научная конференция, первый доклад будет читать Дженнингс. Его готовят к тому, чтобы он стал звездой этого шоу. Это будет самый большой пропагандистский триумф коммунистов за многие годы.

– Понятно, понятно. – Янчи задумчиво побарабанил пальцами по столу, затем резко поднял голову. – Профессор Дженнингс, вы сказали, что вам нужен только профессор?

Рейнольдс кивнул.

– Только профессор! – Янчи пристально смотрел на него. – Боже всевышний, вы что, не понимаете, что будет с его женой и сыном? Уверяю вас, мистер Рейнольдс, если вы рассчитываете на нашу помощь…

– Миссис Дженнингс уже в Лондоне. – Рейнольдс поднял руку, предвосхищая вопросы. – Месяца два с половиной назад она всерьез заболела, и Дженнингс настоял на том, чтобы ее отправили на лечение в лондонскую клинику, и добился от коммунистов, чтобы они уступили его требованиям, – нельзя принудить к чему-либо силой, пытками или промыванием мозгов человека такого масштаба, как он, не уничтожив его работоспособности, а профессор наотрез отказался продолжать работу, пока они не выполнят его требований.

– Он, похоже, настоящий мужчина.

Граф восхищенно покачал головой.

– Да, в гневе он страшен, – улыбнулся Рейнольдс. – Но это был не такой уж хороший результат. Русские получили все – величайший из ныне живущих экспертов в области баллистики продолжил работать на них – и ничего не потеряли. У них в России остались два козыря – Дженнингс с сыном, – и они знали, что миссис Дженнингс вернется, они настаивали на том, чтобы все было сделано в строжайшей тайне. Во всей Британии не найдется и полудюжины тех, кто знает, что миссис Дженнингс находится там; этого не знает даже хирург, который сделал ей две серьезные операции.

– С ней все хорошо?

– Состояние было критическое, но сейчас все хорошо, она быстро идет на поправку.

– Старик будет рад, – пробормотал Янчи. – Его жена скоро вернется в Россию?

– Его жена больше никогда не вернется в Россию, – сказал как отрезал Рейнольдс. – У Дженнингса нет причин радоваться. Он думает, что его жена тяжело больна, а если и есть хоть какая-то слабая надежда, то она быстро тает. Он так думает, потому что мы ему так сказали.

– Что?! Как это? – Янчи уже стоял на ногах, взгляд выцветших серых глаз был холоден и тверд, как и его тон. – Боже правый, Рейнольдс, что за бесчеловечное поведение? Вы правда сказали старику, что его жена умирает?

– Он нужен людям в нашей стране, очень нужен: уже десять недель, как полностью приостановлена работа наших ученых над их последним проектом, они застряли и уверены, что Дженнингс – единственный человек, который поможет им снова начать двигаться вперед.

– Значит, они прибегли к этому подлому трюку…

– Это вопрос жизни и смерти, Янчи, – решительно прервал его Рейнольдс. – От этого может зависеть жизнь миллионов людей. Дженнингса нужно вывезти, и мы используем для этого все возможные рычаги.

– Рейнольдс, разве это не безнравственно? Вы полагаете, что есть оправдание…

– Полагаю я или нет, сейчас это не имеет значения, – равнодушно произнес Рейнольдс. – Не мне взвешивать все «за» и «против». Единственное, что меня волнует, – это мое задание: если это вообще возможно, я его выполню.

– Безжалостный и опасный человек, – пробормотал Граф. – Я же говорил вам. Убийца, но так получилось, что он на стороне закона.

– Да. – Рейнольдс был невозмутим. – И еще одно. Как многие гениальные люди, Дженнингс довольно наивен и недальновиден, когда дело касается вопросов, выходящих за рамки его профессиональной деятельности. Миссис Дженнингс рассказала нам, что русские убедили ее мужа, будто проект, над которым он работает, предназначен исключительно для мирных целей. Дженнингс верит в это. В душе он пацифист, и поэтому…

– Все лучшие ученые в душе пацифисты. – Янчи уже сидел, но его взгляд был по-прежнему недружелюбным. – Во всем мире все лучшие люди в душе пацифисты.

– Не спорю. Я лишь хочу сказать, что Дженнингс сейчас скорее будет работать на русских, если думает, что работает ради мира, чем на свой собственный народ, если будет считать, что он работает на войну. Отчего вывезти его еще сложнее, а это, в свою очередь, заставляет использовать любые рычаги, которые попадутся под руку.

– Участь его юного сына никого, разумеется, не интересует. – Граф небрежно махнул рукой. – Когда речь идет о столь важных делах…

– Его сын Брайан вчера весь день был в Познани, – перебил его Рейнольдс. – На какой-то молодежной выставке. С той минуты, как он встал с постели, за ним следили два наших человека. Завтра к полудню – то есть уже сегодня – он будет в Щецине. Еще через сутки он будет в Швеции.

– Ах вот оно что! Но вы слишком самоуверенны, Рейнольдс, вы недооцениваете русских. – Граф задумчиво смотрел на него поверх бокала с бренди. – Агенты, как известно, иногда совершают ошибки.

– У этих двух агентов не было ни одного провала. Они лучшие в Европе. Брайан Дженнингс завтра будет в Швеции. Позывной приходит из Лондона по обычному европейскому каналу. Тогда, но не раньше, мы и выйдем на Дженнингса.

– Ага. – Граф кивнул. – Все-таки вы не лишены некоторой доли человечности.

– Человечности! – Голос Янчи прозвучал по-прежнему холодно, почти презрительно. – Всего лишь еще один рычаг, чтобы воздействовать на бедного старика, – а люди Рейнольдса прекрасно знают, что, если они оставят мальчика умирать в России, Дженнингс никогда больше не будет работать на них.

Граф зажег очередную коричневую сигарету, он курил их одну за одной.

– Возможно, мы слишком строги. Может быть, здесь собственные интересы и человечность идут рука об руку. «Может быть», – сказал я… А что, если Дженнингс все же откажется поехать?

– Тогда ему просто придется это сделать, хочет он этого или нет.

– Чудесно! Просто замечательно! – Граф криво улыбнулся. – Какая картинка для газеты «Правда»! Наши друзья тащат Дженнингса за пятки через границу, и подпись: «Британский секретный агент освобождает западного ученого». Разве вы этого не понимаете, мистер Рейнольдс?

Рейнольдс пожал плечами и ничего не сказал. Он отчетливо ощутил, как изменилась за последние пять минут атмосфера, как она напиталась враждебностью, направленной теперь на него. Но он должен был все рассказать Янчи – полковник Макинтош настаивал на этом, и это было необходимо, если они хотели, чтобы Янчи помог им. Предложение помощи, если ее вообще собирались предложить, теперь висело на волоске – Рейнольдс понимал, что без нее ему можно было бы не трудиться сюда ехать… Две минуты прошли в молчании, затем Янчи и Граф посмотрели друг на друга и обменялись почти незаметными кивками. Янчи устремил пристальный взгляд на Рейнольдса:

– Если бы все ваши соотечественники были такими, как вы, мистер Рейнольдс, я бы и пальцем не пошевелил, чтобы помочь вам: холодные, бесчувственные люди, для которых добро и зло, справедливость, бесправие и страдания – вопросы, не представляющие профессионального интереса, виновны в силу своего молчаливого согласия не меньше, чем варвары-убийцы, о которых вы только что говорили; но я знаю, что не все они такие, как вы; не стал бы я помогать и в том случае, если бы это было нужно только для того, чтобы ваши ученые могли создавать боевые машины. Но полковник Макинтош был – и остается – моим другом, и я считаю бесчеловечным, независимо от причины, допустить, чтобы старик умер в чужой стране, среди безразличных незнакомцев, вдали от семьи и тех, кого он любит. Если это вообще в наших силах, мы, с Божьей помощью, позаботимся о том, чтобы он благополучно вернулся домой.