Снаружи уже совсем стемнело, но при свете, льющемся из открытой двери и незанавешенного окна помещения блок-поста, можно было разглядеть все, что нужно. Машина полковника Сендрё стояла на другой стороне дороги – черный седан «мерседес» с левосторонним рулем, уже изрядно покрытый снегом, кроме передней части капота, где падавшие снежинки таяли от тепла двигателя. Полковник на минуту задержался, чтобы дать распоряжение освободить водителя грузовика и обыскать кузов – не осталось ли в нем вещей, которые Буль был вынужден бросить там, и почти сразу была найдена дорожная сумка. В нее засунули его пистолет, затем Сендрё открыл правую переднюю дверцу и жестом пригласил Рейнольдса сесть в машину.

Рейнольдс мог бы поклясться, что никому, сидя за рулем автомобиля, не удалось бы продержать его в плену на протяжении пятидесяти миль, но еще до того, как машина завелась, он понял, что сильно ошибался. Пока солдат с винтовкой наблюдал за Рейнольдсом с левой стороны, Сендрё просунулся в другую дверцу, открыл перед Рейнольдсом бардачок, достал оттуда два конца тонкой цепи и оставил бардачок открытым.

– Автомобиль слегка необычный, мой дорогой Буль, – извиняющимся тоном сообщил полковник. – Но сами понимаете. Время от времени я чувствую, что должен обеспечить некоторым из своих пассажиров ощущение безопасности.

Он быстро расстегнул один из наручников, пропустил через него концевое звено одной из цепей, застегнул наручник, продел цепь то ли через кольцо, то ли через болт с проушиной в задней стенке бардачка и закрепил ее на другом наручнике. Затем он накинул вторую цепь на ноги Рейнольдса чуть выше колен, закрыл дверцу и через открытое окно пристегнул ее маленьким висячим замком к подлокотнику. Потом отступил, чтобы осмотреть результаты своей работы.

– Думаю, сойдет. Вам должно быть вполне удобно, и у вас будет достаточно свободы движений – но, уверяю вас, не настолько, чтобы дотянуться до меня. В то же время у вас вряд ли получится выброситься через дверцу – ее в любом случае будет очень непросто открыть, вы же видите: на вашей дверце нет выдвижной ручки. – Он говорил беспечно, даже шутливо, но Рейнольдс был не настолько глуп, чтобы довериться его тону. – И пожалуйста, не нужно причинять себе вред, украдкой проверяя прочность цепей и их крепления: цепи выдерживают нагрузку больше тонны, у подлокотника имеется специальное усиление, а кольцо в бардачке прикручено болтом прямо к шасси… Так, что там еще?

– Забыл вам сказать, полковник, – быстро и взволнованно проговорил полицейский. – Я отправил сообщение в наше управление в Будапеште с просьбой прислать за этим человеком машину.

– Вот как? – резко сказал Сендрё. – Когда?

– Десять, может, пятнадцать минут назад.

– Болван! Нужно было сразу же сказать мне об этом. Но теперь уже поздно. Ничего страшного, может, оно и к лучшему. Если они такие же тугодумы, как и вы, а такое, надо признать, трудно себе представить, то долгая поездка на холодном ночном воздухе должна хорошенько прочистить им мозги.

Полковник Cендрё захлопнул дверцу, включил лампочку наверху над лобовым стеклом, чтобы постоянно видеть своего пленника, и выехал в сторону Будапешта. На всех колесах его «мерседеса» были шипованные шины, и, несмотря на укатанный снег на дороге, Сендрё ехал быстро. Он вел машину с непринужденной, легкой аккуратностью опытного водителя, то и дело через разные промежутки времени переводя взгляд холодных голубых глаз вправо.

Рейнольдс сидел неподвижно, устремив взгляд вперед. Несмотря на предостережения полковника, цепи он проверить уже успел: полковник не преувеличивал. Сейчас Рейнольдс старался заставить себя думать без эмоций, четко и как можно более конструктивно. Его положение было практически безнадежным, а когда они доберутся до Будапешта, надежды не останется вовсе. Чудеса случаются, но не всякое чудо возможно: никому еще не удавалось сбежать из главной конторы УГБ, из пыточных камер на улице Сталина. Попав туда, он пропадет, – если ему и суждено сбежать, то только из этой машины и в течение ближайшего часа.

На дверце не было ручки, чтобы открыть окно, – полковник предусмотрительно устранил все подобные соблазны, и, даже если бы окно было открыто, Рейнольдс не дотянулся бы до ручки снаружи. До руля тоже было не дотянуться: он уже определил дугу радиуса цепи – его вытянутые пальцы остановились бы не меньше чем в пяти сантиметрах от него. Ногами можно было хоть как-то двигать, но ему не удалось бы поднять их достаточно высоко, чтобы пнуть по высокопрочному ветровому стеклу, разбить его по всей ширине и, возможно, устроить на этой немаленькой скорости аварию. Можно было бы упереться ступнями в приборную доску: он знал, что в некоторых автомобилях он смог бы сдвинуть переднее сиденье назад по направляющим. Но в этой машине все говорило о прочности, и если он попытается и у него не получится – а почти наверняка так и будет, – то все, что он получит за свои старания, – это удар по физиономии, после которого ему не придется раскрыть рта до самого проспекта Андраши. Все это время Рейнольдс старался выбросить из головы мысли о том, что с ним будет, когда он там окажется: они лишь ослабили бы его и, в конце концов, привели бы к гибели.

Не завалялось ли у него в карманах чего-нибудь, чем можно воспользоваться? Что-нибудь крепенькое, чтобы швырнуть это в голову Сендрё и вывести его из строя на время, необходимое для того, чтобы он потерял управление и разбил машину. Рейнольдс понимал, что и сам может пострадать так же серьезно, как полковник, хотя у него есть преимущество – он будет к этому готов, но шансы пятьдесят на пятьдесят все-таки лучше, чем один к миллиону в случае бездействия. Он точно знал, куда Сендрё положил ключ от наручников.

Но, проведя быструю мысленную инвентаризацию, он отбросил эту надежду: в кармане не было ничего тяжелее горсти форинтов. Может быть, тогда ботинки – снять ботинок и запустить им Сендрё в лицо, застав его врасплох? Но он понял всю тщетность этой мысли, едва она успела прийти ему в голову: в наручниках незаметно дотянуться до ботинок он смог бы только между ног, а колени у него были крепко связаны… Еще одна идея, отчаянная, но имеющая шансы на успех, появилась у него как раз, когда полковник заговорил – в первый раз за пятнадцать минут после того, как они покинули полицейский пост.

– Вы опасный человек, мистер Буль, – непринужденно заметил он. – Очень много думаете, Кассий, – вы ведь, разумеется, знаете своего Шекспира.

Рейнольдс ничего не ответил. Каждое слово этого человека могло оказаться ловушкой.

– Я бы сказал, вы самый опасный из всех, кого мне когда-либо довелось везти в этой машине, а нескольким отчаянным личностям время от времени пришлось сидеть там, где сейчас сидите вы, – задумчиво продолжал Сендрё. – Вы ведь знаете, куда мы едем, а с виду вас это совсем не волнует. А ведь должно волновать.

Рейнольдс снова промолчал. План мог сработать – шансов на успех достаточно, чтобы оправдать риск.

– Молчать – мягко говоря, невежливо, – отметил полковник Сендрё. Он зажег сигарету и запустил спичкой в вентиляционное окно. Рейнольдс слегка подобрался – как раз такое начало ему и было нужно. Сендрё продолжал: – Надеюсь, вам удобно?

– Вполне. – Рейнольдс подхватил светский тон Сендрё. – Но я бы тоже не отказался от сигареты, если не возражаете.

– Конечно, пожалуйста. – Сендрё был само гостеприимство. – О гостях нужно заботиться – в бардачке рассыпано с полдюжины сигарет. К сожалению, дешевый и малоизвестный сорт, но я всегда считал, что людям в вашем… э-э-э… положении обычно не до разборчивости в таких вещах. Во время передряг сигарета – причем любая – всегда очень кстати.

– Спасибо. – Рейнольдс кивнул на выступ наверху приборной панели со своей стороны. – Это ведь прикуриватель?

– Да. Пожалуйста, пользуйтесь.

Рейнольдс вытянул вперед скованные наручниками запястья, на несколько секунд прижал прикуриватель и затем выдвинул его вверх. Спиральный наконечник светился красным в слабом свете, падавшем сверху. Затем, как раз когда приспособление выдвинулось из панели, руки Рейнольдса разжались, и он уронил его на пол. Он потянулся вниз, чтобы поднять его, но цепь резким рывком подбросила руки вверх в нескольких сантиметрах от пола. Он тихо выругался.

Сендрё рассмеялся, и Рейнольдс, выпрямившись, посмотрел на него. Выражение лица полковника не было злобным – оно было веселым и восхищенным, причем восхищение преобладало.

– Очень, очень грамотный ход, мистер Буль. Я же сказал, вы опасный человек, и теперь я уверился в этом еще больше. – Он глубоко затянулся сигаретой. – Теперь у нас есть выбор из трех возможных вариантов действий. Могу сказать, что ни один из них мне не особо нравится.

– Не понимаю, о чем вы.

– И опять блистательно! – Сендрё широко улыбался. – Недоумение в вашем голосе звучит неподдельно. Послушайте, есть три возможности. Во-первых, я могу оказать любезность и нагнуться, чтобы достать эту штуку, после чего вы постараетесь изо всех сил врезать мне по затылку наручниками. Вы, конечно, оглушили бы меня – и вы ведь очень внимательно, ничем не подавая виду, проследили, куда именно я положил ключ от наручников.

Рейнольдс непонимающе смотрел на него, но уже чувствовал во рту вкус поражения.

– Во-вторых, я могу бросить вам коробку спичек. Вы чиркнете одной, подожжете головки всех остальных спичек в коробке, бросите ее мне в лицо, разобьете машину, и кто знает, что может тогда случиться. Или же вы можете просто надеяться, что я дам вам прикурить – от зажигалки или от сигареты; затем замок дзюдо, пара сломанных пальцев, переход к замку на запястье, и ключ в вашем распоряжении. Мистер Буль, за вами нужен глаз да глаз.

– Вы говорите вздор, – резко ответил Рейнольдс.

– Может быть. Может быть. У меня подозрительный ум, но он помогает мне оставаться в живых. – Сендрё бросил что-то на по́лу Рейнольдсова пальто. – Вот вам одна спичка. Ее можно зажечь о петлю бардачка.

Рейнольдс сидел и молча курил. Он не может сдаться – и не сдастся, хоть и знает в глубине души, что человеку за рулем известны все ответы – ответы на многие вопросы, о существовании которых он, Рейнольдс, возможно, даже не подозревал. В голове у него зародилось с полдюжины разных планов, каждый следующий фантастичнее предыдущего и все с меньшими шансами на успех, и он уже докуривал вторую сигарету – прикурил ее от окурка первой, – когда полковник переключился на третью скорость, бросил взгляд на ближнюю обочину, внезапно затормозил и свернул на проселочную дорогу. Через полминуты на участке проселка, шедшем параллельно шоссе всего лишь метрах в двадцати, но почти полностью отгороженном от него густыми заснеженными кустами, Сендрё остановил машину и выключил зажигание. Затем он погасил фары и габаритные огни, несмотря на лютый холод, опустил стекло и повернулся к Рейнольдсу лицом. В темноте продолжала гореть лампочка над ветровым стеклом.

Ну вот, начинается, тоскливо подумал Рейнольдс. До Будапешта еще тридцать миль, но Сендрё больше не в силах ждать. У Рейнольдса не было никаких иллюзий, никакой надежды. Он видел секретные документы, касающиеся деятельности венгерской политической полиции за год, прошедший после кровавого октябрьского восстания 1956 года, – читать их было кошмаром: трудно было поверить, что сотрудники ДГБ (в последнее время департамент стали называть УГБ) принадлежат к человеческому роду. Где бы они ни появлялись, они несли с собой ужас и разрушение, жизнь, подобную смерти, и саму смерть – медленную смерть стариков в лагерях для спецпереселенцев и медленную смерть молодых в исправительных лагерях, где заключенные превращались в рабов, быструю смерть от казней без суда и следствия, смерть с безумными криками тех, кто не выдерживал самых отвратительных пыток, когда-либо придуманных как воплощение зла, затаившегося глубоко в сердцах сатанистов-извращенцев, находящих свое место в политической полиции диктаторских режимов по всему миру. И ни одна тайная полиция в наше время не превзошла и даже не сравнялась с венгерским ДГБ в чудовищных зверствах, бесчеловечной жестокости и всепроникающем терроре, с помощью которых он держал потерявших всякую надежду людей в страхе и рабстве: он многому научился у гитлеровского гестапо во время Второй мировой войны и усовершенствовал эти знания у своих нынешних официальных хозяев, НКВД России. Но теперь ученики превзошли своих учителей, разработав изощренные и гораздо более эффективные методы устрашения, от которых волосы на голове дыбом встают и которые другим и не снились.

Но полковник Сендрё еще не наговорился. Он повернулся, взял с заднего сиденья сумку Рейнольдса, поставил ее себе на колени и попытался открыть. Но замок на ней был заперт.

– Ключ, – попросил Сендрё. – И не говорите мне, что его нет или что вы его потеряли. И вы, и я, как мне кажется, господин Буль, уже давно прошли этот детсадовский этап.

Так и есть, мрачно подумал Рейнольдс.

– В пиджаке, в кармашке бокового кармана.

– Достаньте его. А заодно и ваши документы.

– Мне их не достать.

– Позвольте мне.

Рейнольдс поморщился, когда ствол пистолета Сендрё уперся ему в губы и зубы. Полковник вынул бумаги из его нагрудного кармана с профессиональной ловкостью, которая сделала бы честь опытному карманнику. Через секунду Сендрё уже сидел на своей стороне машины, а сумка была открыта: почти мгновенно, не задумываясь, он вскрыл холщовую подкладку, извлек несколько сложенных вдвое документов и стал сравнивать их с теми, что достал из карманов Рейнольдса.

– Так-так-так, господин Буль. Интересно, очень интересно. Подобно хамелеону, вы моментально меняете свою личность. Имя, место рождения, профессия, даже национальность – все меняется в одно мгновение. Поразительная способность к перевоплощению. – Он изучал два комплекта документов, держа по одному в каждой руке. – Каким же из них нам поверить, если им вообще можно верить?

– Австрийские бумаги фальшивые, – пробурчал Рейнольдс. Он в первый раз за все это время перешел с немецкого на беглый разговорный венгерский. – Я получил известие, что моя мать – она много лет жила в Вене – умирает. Мне пришлось их сделать.

– А, ну конечно. И что же с вашей матерью?

– Ее больше нет. – Рейнольдс перекрестился. – Вы найдете некролог в газете за вторник. Мария Ракоши.

– Я был бы очень удивлен, если бы не нашел его там.

Сендрё тоже заговорил по-венгерски, но не так, как говорят в Будапеште, – Рейнольдс был в этом уверен: он промучился много месяцев, изучая особенности современного говора венгерской столицы с бывшим профессором языков Центральной Европы Будапештского университета. Сендрё продолжал:

– Ну да, трагическая интерлюдия. Обнажаю голову в молчаливом соболезновании – метафорически, как вы понимаете. Итак, вы утверждаете, что ваше настоящее имя – Лайош Ракоши? Имя очень известное.

– Да, распространенное. И да, настоящее. В архивах вы найдете мое имя, дату рождения, адрес, дату вступления в брак. А также мои…

– Избавьте меня от этого. – Сендрё протестующе поднял руку. – Я не сомневаюсь. Не сомневаюсь, что вы сможете показать мне ту самую школьную парту, на которой вырезаны ваши инициалы, и даже предъявить девочку, которой вы носили после школы портфель. Все это не произведет на меня ни малейшего впечатления. Вот что меня впечатляет, так это необычайная тщательность и усердие, проявленные не только вами, но и вашим начальством, которое так великолепно подготовило вас для задуманной им миссии, в чем бы там она ни заключалась. Кажется, я никогда еще ни с чем подобным не сталкивался.

– Вы говорите загадками, полковник Сендрё. Я всего лишь обычный житель Будапешта. И могу это доказать. Ладно, мои австрийские документы действительно фальшивые. Но у меня умирала мать, и я готов был рискнуть и пойти на неблагоразумный поступок, но преступлений против своей страны я не совершал. Вы ведь понимаете это. Если бы я захотел, то мог бы уехать на Запад. Но я не захотел. Моя страна – это моя страна, и Будапешт – мой дом. Поэтому я и вернулся.

– Небольшая поправка, – пробормотал Сендрё. – Вы не возвращаетесь в Будапешт, вы туда едете – надо полагать, впервые в жизни. – Он смотрел Рейнольдсу прямо в глаза, и вдруг выражение его лица изменилось. – Сзади!

Рейнольдс обернулся и через долю секунды понял, что Сендрё выкрикнул по-английски, – но ни глаза Сендрё, ни его интонация ничем не выдали его намерения. Рейнольдс медленно повернулся обратно. На его лице была написана почти скука.

– Детский трюк. Я говорю по-английски, – он заговорил на английском, – почему я должен это скрывать? Мой дорогой полковник, если бы вы были будапештцем – а в действительности это не так, – то вы бы знали, что по крайней мере пятьдесят тысяч из нас говорят по-английски. Почему к знанию языка, которым владеют столь многие, нужно относиться с подозрением?

– Клянусь всеми богами! – Сендрё хлопнул себя ладонью по бедру. – Великолепно, просто великолепно! Во мне просыпается профессиональная ревность. Чтобы британец или американец – думаю, все-таки британец, ведь американскую интонацию почти невозможно замаскировать, – говорил по-венгерски как житель Будапешта, да еще так же безупречно, как это делаете вы, – достижение немалое. Но чтобы англичанин говорил по-английски с будапештским акцентом – это выше всяких похвал!

– Ради бога, какие тут могут быть похвалы. – Рейнольдс уже почти перешел на крик, в его голосе слышалось раздражение. – Я правда венгр.

– Боюсь, это не так. – Сендрё покачал головой. – Ваши хозяева превосходно вас обучили – любая шпионская организация мира выложила бы за вас, мистер Буль, целое состояние. Но одному они вас не научили, и не могли научить – умонастроениям народа, потому что они не знают, каковы они. Думаю, мы можем говорить открыто, как два умных человека, и обойтись без пафосных патриотических фраз, предназначенных для… э-э-э… пролетариата. Коротко говоря, это умонастроения побежденных, охваченных страхом, запуганных слуг, не знающих, когда длинная рука смерти протянется и коснется их. – Рейнольдс в изумлении смотрел на полковника – этот человек, должно быть, невероятно уверен в себе, – но Сендрё не обращал на него внимания. – Я перевидал множество моих соотечественников, мистер Буль, которым, как и вам, предстояли мучительные пытки и смерть. Большинство из них бывают просто парализованы, некоторых очевидным образом охватывает ужас, и они плачут, а какая-то малая часть из них впадает в ярость. Вы никак не вписываетесь ни в одну из этих категорий – хотя должны были бы, но, как я уже сказал, есть вещи, о которых ваши хозяева не могут знать. Вы холодны и бесстрастны, все время что-то планируете, просчитываете, в высшей степени уверены в своей способности извлечь максимальное преимущество из малейшей представившейся возможности и без устали выжидаете появления такой возможности. Будь вы человеком помельче, мистер Буль, вам не было бы так легко отрекаться от себя прежнего…

Внезапно он замолчал, протянул руку вверх и выключил лампочку наверху – как раз в тот момент, когда Рейнольдс услышал гул приближающегося автомобиля, – поднял стекло, ловко выхватил из руки Рейнольдса сигарету и затушил ее сапогом. Колеса приближающейся машины – едва различимого расплывшегося пятна за слепящими лучами фар – бесшумно катились по укатанному снегу дороги. Полковник ничего не говорил и не делал никаких движений, пока автомобиль не проехал мимо и не скрылся в западном направлении. Как только он исчез из виду и звук стих, Сендрё дал задний ход и выехал обратно на шоссе, ведя свою большую машину по опасной дороге сквозь мягко падающий снег почти на предельной скорости.

Прошло больше полутора долгих, тягучих часов, прежде чем они достигли Будапешта, – в другую погоду тот же путь можно было бы проделать вдвое быстрее. Но снег – завеса из больших, похожих на перья хлопьев, белым вихрем внезапно закружившихся в лучах фар, – падал все обильнее, ехать приходилось все медленнее, иногда почти со скоростью пешехода. С трудом работающие дворники, сгоняя налипающий снег в рифленые гребни на середине и по бокам ветрового стекла, ходили по все более узкой дуге, пока наконец совсем не остановились. Не меньше десяти раз Сендрё приходилось останавливаться, чтобы очистить ветровое стекло от скопившегося снега.

Незадолго до городской черты Сендрё снова съехал с шоссе и рванул сначала по какой-то узкой извилистой дороге, затем с нее свернул на другую и так проделывал по нескольку раз. На многих участках, где глубокий снег лежал ровно, коварно маскируя границу между дорогой и кюветом, было явно видно, что их машина с начала снегопада проезжала здесь первой, но, несмотря на то что Сендрё был полностью сосредоточен на дороге, его взгляд с неусыпной, почти нечеловеческой бдительностью каждые несколько секунд соскальзывал на Рейнольдса.

Рейнольдс не мог понять, почему полковник свернул с главной дороги и почему он до этого съехал с шоссе и остановился. То, что тогда он хотел избежать встречи с полицейской машиной, мчавшейся на запад к Комарому, а сейчас – объехать стоявший на окраине города полицейский блокпост, о котором Рейнольдса предупредили в Вене, было вполне очевидно, но зачем он это делал, Рейнольдс не понимал. Он не стал тратить время на решение этой задачи: ему своих хватало задач. У него оставалось минут десять, не более.

Они ехали по извилистым, застроенным особняками улицам и крутым мощеным проспектам Буды, западной половины города, и сейчас спускались к Дунаю. Снегопад снова пошел на убыль, и, ворочаясь на сиденье, Рейнольдс смутно различал скалистый выступ холма Геллерт, серый острый гранит которого проступал сквозь снег, нанесенный ветром, громаду отеля «Сент-Геллерт», а когда они подъезжали к мосту Франца Иосифа, саму гору Святого Герарда, где когда-то одного из епископов, навлекшего на себя гнев местного населения, запихнули в усаженную гвоздями бочку и сбросили в Дунай. Неумелые любители, мрачно подумал Рейнольдс, старый епископ явно не протянул в той бочке и пары минут: люди с проспекта Андраши, несомненно, организовали бы все куда лучше.

Они проехали по мосту через Дунай и свернули налево, на Корзо – некогда фешенебельную набережную на пештской стороне реки с многочисленными кафе под открытым небом. Но сейчас она была черна и пустынна, безлюдна, как и почти все улицы, и казалась отжившей свой век, принадлежащей другой эпохе, превратившись в вызывающий ностальгию и жалость отголосок ушедшего счастливого времени. Было трудно, просто невозможно воскресить в воображении призраки веселых, беззаботных людей, прогуливавшихся здесь всего лишь два десятилетия назад и уверенных, что завтра всегда будет таким же, как сегодня, что никакое другое завтра никогда не наступит. Невозможно было представить, хотя бы смутно, вчерашний Будапешт, очаровательнейший и счастливейший из городов, вобравший в себя все то, чего никогда не имела Вена, – Будапешт, город, в который многие приезжали с Запада, из разных стран, ненадолго, на день, на два, и оставались в нем навсегда. Но всего этого уже не было, даже память об этом почти исчезла.

Рейнольдс никогда раньше не бывал в Будапеште, но знал город лучше, чем большинство его жителей. Над правым берегом Дуная в заснеженной темноте вырисовывались дополняемые воображением Королевский дворец, Рыбацкий бастион, построенный в готическо-мавританском стиле, церковь Матьяша, но он знал, что это за здания и где они находятся, словно прожил в этом городе всю свою жизнь. А вот справа величественный мадьярский Парламент – Парламент и залитая кровью площадь перед ним, ставшая местом трагической гибели во время октябрьского восстания тысячи венгров, жестоко расстрелянных из танков и сраженных смертоносным огнем крупнокалиберных пулеметов ДГБ, установленных на крыше этого самого Парламента.

Все было реальным, каждое здание, каждая улица находились именно там, где им и следовало находиться, в точности как ему говорили, но Рейнольдс не мог избавиться от нарастающего ощущения нереальности, иллюзорности, как будто он зритель какого-то спектакля и все это происходит не с ним, а с кем-то другим. Он старался всегда придерживаться только правды жизни, пройдя безжалостную подготовку в том, чтобы сформировать нечеловеческую способность не давать волю воображению, подчинять все эмоции требованиям рассудка, и сейчас ему казалось странным и необъяснимым это его чувство. Может быть, все дело в предчувствии поражения, в мыслях о том, что старику Дженнингсу уже никогда не вернуться домой. А может, это из-за холода, усталости, безнадежности или призрачной пелены метели, нависшей надо всем. Но он знал, что дело не в этом, а в чем-то другом.

Они свернули с набережной на длинный, широкий обсаженный деревьями проспект Андраши – улицы заветных воспоминаний, идущей мимо Королевского оперного театра к зоопарку, парку аттракционов и городскому парку. Когда-то без нее нельзя было представить те тысячи дней и вечеров, в которые толпы горожан веселились и развлекались, наслаждались свободой и возможностью уйти на время от серых будней, и ни одно место на земле не было столь дорого сердцам венгров. Теперь всего этого нет, и здесь никогда уже не будет как прежде, что бы ни произошло, даже если снова наступит мир и придут независимость и свобода. Ведь теперь слова «проспект Андраши» ассоциируются только с репрессиями и террором, стуком в дверь посреди ночи и коричневыми грузовиками, приезжающими, чтобы вас увезти, лагерями для политзаключенных и ссылками, камерами пыток и смертными приговорами – когда говорят «проспект Андраши», все думают только о штаб-квартире ДГБ.

Ощущение какой-то безучастной отрешенности, нереальности происходящего не покидало Рейнольдса. Он знал, где находится, знал, что его время истекло, начинал понимать, что имел в виду Сендрё, когда говорил об умонастроениях людей, долго живших в страхе и постоянно сопровождаемых призраком смерти, а также знал, что никто из тех, кто когда-либо проделал такой путь, как он сейчас, не останется таким, как прежде. Безразлично, почти с отстраненным интересом ученого, он гадал, как долго сможет продержаться в камерах пыток, какие новейшие дьявольские способы уничтожения человека припасены для него.

Хрустя тяжелыми шинами по замерзшей слякоти, «мерседес» замедлил ход, и Рейнольдс помимо своей воли, несмотря на годами вырабатывавшийся стоицизм, невозмутимость и защитный панцирь безразличия, в который он себя облек, впервые почувствовал, как его охватывает страх; вот он коснулся рта, так что тот пересох, и сердца, заставив его сильно и больно колотиться в груди, а в животе как будто появилось что-то тяжелое, твердое и острое, прошивая его. Но ничто из этого не отразилось у него на лице. Он знал, что полковник Сендрё внимательно наблюдает за ним, знал, что если бы он был тем, за кого себя выдает, безобидным жителем Будапешта, то должен был бы испугаться, и страх должен был бы читаться на его лице, но он не мог заставить себя показать чувства – не потому, что был неспособен сделать это, а потому, что знал о взаимном влиянии выражения лица и состояния сознания: показать страх не обязательно означает, что человек боится, но показать его, когда человек боится и отчаянно пытается не бояться, может быть смертельно опасно… Похоже, полковник Сендрё читал его мысли.

– У меня не осталось подозрений, мистер Буль, только уверенность. Вы, конечно, знаете, где мы находимся?

– Разумеется, – ровным голосом сказал Рейнольдс. – Я тысячу раз здесь проходил.

– Вы никогда в жизни тут не проходили, но вряд ли даже главный геодезист города смог бы начертить карту Будапешта так же точно, как вы, – спокойно сказал Сендрё и остановил машину. – Узнаёте здесь что-нибудь?

– Ваше Управление. – Рейнольдс кивнул на здание метрах в пятидесяти от них на другой стороне улицы.

– Точно. Мистер Буль, здесь вам следовало бы упасть в обморок, впасть в истерику или просто сидеть и стонать от ужаса. Со всеми остальными так и происходит. А с вами – нет. Возможно, вы полностью лишены чувства страха – завидная, если не сказать достойная восхищения черта, которой, увы, уверяю вас, в этой стране больше ни у кого нет. А может быть, черта завидная и действительно вызывающая восхищение: вы ведь испытываете страх, но безжалостная профессиональная подготовка позволяет вам никак не проявлять его внешне. В любом случае, мой друг, вы обречены. Вы не отсюда. Может, и не подлый фашистский шпион, как сказал наш друг полицейский, но то, что вы шпион, несомненно. – Он взглянул на часы, потом с особой пристальностью уставился на Рейнольдса. – Лучше всего мы работаем сразу после полуночи. А вам обеспечим лучшее обхождение и лучшее размещение – звуконепроницаемую комнатку глубоко под улицами Будапешта, о ее существовании известно только трем сотрудникам ДГБ во всей Венгрии.

Он еще несколько секунд смотрел на Рейнольдса, затем завел машину. Вместо того чтобы остановиться у здания ДГБ, он резко свернул с проспекта Андраши влево, проехал сотню метров по неосвещенной улице и снова остановился – чтобы туго завязать Рейнольдсу глаза шелковым платком. Десять минут спустя, когда после множества поворотов Рейнольдс потерял всякое представление о месте и направлении движения – он понимал, что так и было задумано, – машина пару раз сильно ударилась обо что-то, круто спустилась по длинному пандусу и въехала в закрытое помещение – Рейнольдс слышал, как низкий звук выхлопа отлетает от стен. А потом, когда мотор затих, он услышал, как за ними с лязгом закрываются тяжелые железные двери.

Через несколько секунд дверца со стороны Рейнольдса открылась и чьи-то руки принялись освобождать его от цепей, а потом снова застегнули наручники. Затем те же руки вытащили его из машины и сняли с глаз повязку.

Рейнольдс прищурился и моргнул. Это был просторный гараж, без окон, с тяжелыми дверями на въезде (они уже были заперты). Яркий свет верхних ламп, отражавшийся от побеленных стен и потолка, на мгновение ослепил его после сидения в повязке и ночной темноты. В другом конце гаража, недалеко от него, была еще одна дверь – полуоткрытая и ведущая в залитый светом побеленный коридор. Похоже, побелка здесь – неотъемлемая принадлежность всех пыточных камер, мрачно подумал он.

Между Рейнольдсом и дверью, продолжая держать его за руку, стоял человек, тот, что снял с него цепи. Рейнольдс изучил его взглядом. Такому, как этот, отметил он про себя, незачем прибегать к пыткам: его огромные лапищи запросто разорвут узника на куски. Роста он был примерно такого же, что и Рейнольдс, но поприземистее, чуть пониже, внешне довольно страшен, а вот таких широких плеч, что возвышались над необъятным бочонком груди, Рейнольдс никогда еще не встречал: весил человек, должно быть, не меньше двухсот пятидесяти фунтов. Лицо со сломанным носом было уродливым, но, как ни странно, лишенным каких-либо следов порочности или жестокости, оно было хоть и некрасивым, но вполне человечным. Впрочем, Рейнольдса это не обмануло. В его сфере деятельности внешность значила мало чего: у самого безжалостного человека из всех, кого он когда-либо знал, агента немецкой разведки, потерявшего счет убитым им людям, было лицо мальчика, поющего в хоре.

Полковник Сендрё захлопнул дверцу и, обойдя машину, подошел к Рейнольдсу. Он посмотрел на своего сослуживца и кивнул на Рейнольдса:

– Шандор, у нас гость. Эта канареечка споет нам песенку еще до рассвета. Шеф пошел спать?

– Он ждет вас в кабинете.

Голос у здоровяка оказался таким, как можно было ожидать: негромкий, густой горловой рокот.

– Отлично. Я вернусь через несколько минут. Проследи за нашим другом, смотри в оба глаза. Подозреваю, что он очень опасен.

– Я за ним присмотрю, – с готовностью пообещал Шандор.

Он подождал, пока Сендрё с сумкой и бумагами Рейнольдса в руках уйдет, а затем лениво прислонился к побеленной стене, сложив мощные руки на груди. Но уже через секунду он оттолкнулся от стены и сделал шаг к Рейнольдсу:

– Неважно выглядишь.

– У меня все хорошо, – сказал Рейнольдс хриплым голосом, часто и неглубоко дыша и слегка покачиваясь. Он поднял руки в наручниках над правым плечом и, морщась, помассировал затылок. – Голова побаливает, сзади.

Шандор сделал еще один шаг, а затем поспешно двинулся дальше, увидев, как глаза у Рейнольдса закатились так, что видны остались только белки, и он начал заваливаться вперед, чуть повернувшись во время падения влево. Он мог сильно пораниться или даже убиться, ударившись непокрытой головой о бетонный пол, и Шандору пришлось быстро податься к нему и вытянуть руки, чтобы подхватить тело.

Рейнольдс ударил Шандора сильнее, чем когда-либо ударял кого-либо в своей жизни. Оттолкнувшись вперед подушечкой стопы и молниеносно сделав поворот вправо, он обрушил скованные руки на Шандора свирепым, жестоким, рубящим движением, задействовав последние силы своих мускулистых плеч и рук. Рейнольдс впечатал крепко прижатые друг к другу ребра ладоней в беззащитную шею Шандора, чуть ниже линии челюсти и уха. Как будто рубанув по стволу дерева, Рейнольдс охнул от боли: кажется, он сломал себе оба мизинца.

Это был удар дзюдо, смертельный удар дзюдо, многих им вполне можно было бы уложить насмерть. Других он парализовал бы, оставил бы на несколько часов без сознания – то есть любого другого из тех, кого Рейнольдс когда-либо знал, но Шандор лишь крякнул, потряс головой, чтобы прийти в себя, и продолжил движение вперед, повернувшись боком, чтобы пресечь любую попытку Рейнольдса брыкнуть ступнями или коленями, и безжалостно прижимая его спиной к борту «мерседеса».

У Рейнольдса не осталось сил. Он при всем желании не смог бы сопротивляться, а его крайнее изумление от того, что кто-то может не только выдержать подобный удар, но и фактически не обратить на него внимания, уже не оставляло места даже для мысли о сопротивлении. Шандор навалился на него всей своей многовесной тушей, придавил к машине, протянул обе руки вниз, схватил Рейнольдса за предплечья и сжал их. В глазах великана, немигающе смотревших на Рейнольдса с очень близкого расстояния, не было враждебности – не было вообще никакого выражения. Он просто стоял и сжимал его руки.

Рейнольдс до боли в челюстях стиснул зубы, сдерживая мучительный крик. Руки ниже локтей были словно зажаты в громадных, неумолимо сжимающихся тисках. Кровь отхлынула от лица, лоб покрылся холодным потом, кости и сухожилия рук как будто рвали и размалывали так, что, казалось, их уже не спасти. Кровь стучала в висках, стены по сторонам тускнели и плыли перед глазами. Шандор вдруг разжал хватку и отступил, осторожно массируя шею с левой стороны.

– Схвачу тебя в другой раз повыше, – негромко пообещал он. – Там, куда ты меня ударил. Слушай, хватит валять дурака. И тебе, и мне было больно, только непонятно, к чему все это.

Прошло пять минут, острая боль в руках Рейнольдса понизилась до боли пульсирующей, тупой. Все эти пять минут немигающий взгляд Шандора был прикован к нему.

Дверь, ведущая в коридор, открылась, на пороге стоял молодой человек, почти мальчик. Взгляд его был нацелен на Рейнольдса. Юноша был худ, с лицом землистого цвета, непокорной копной черных волос и быстрыми, нервно рыскающими глазами, почти такими же темными, как его волосы. Он ткнул большим пальцем через плечо:

– Шандор, его хочет видеть шеф. Отведи, пожалуйста.

Шандор повел Рейнольдса по узкому коридору, потом вниз по пологой лестнице, что вела в другой коридор, затем втолкнул его в первую из нескольких дверей, расположенных по обеим сторонам второго коридора. Рейнольдс споткнулся, удержался на ногах, огляделся.

Кабинет был просторный, отделанный деревянными панелями, пол покрывал линолеум, потертость которого скрашивал ветхий ковер, расстеленный перед письменным столом в дальнем конце. Помещение ярко освещалось потолочной лампой средней мощности и мощным настенным светильником на гибком кронштейне позади стола – сейчас он был направлен вниз, на столешницу, отчетливо высвечивая пистолет Рейнольдса, горку одежды и других вещей, которые еще недавно аккуратно лежали у него в сумке; рядом с вещами располагалось то, что осталось от самой сумки: изодранная в клочья подкладка, оторванная молния, разрезанная кожаная ручка. Даже четыре заклепки, укрепляющие у сумки дно, были вырваны плоскогубцами, лежавшими рядом с ними. Рейнольдс оценил про себя работу эксперта.

Полковник Сендрё стоял вблизи у стола, наклонившись к сидящему за ним человеку. Лицо этого человека было скрыто в густой тени, но на обе его руки, касающиеся бумаг Рейнольдса, падал беспощадный слепящий свет потолочной лампы. Это были страшные руки, Рейнольдс никогда не видел ничего даже отдаленно похожего, он не мог бы представить себе, что руки человека могут быть так изрезаны шрамами, переломаны, зверски изуродованы и при этом еще способны на что-то. Большие пальцы на обеих руках были раздроблены, расплющены, искривлены, кончики пальцев и ногти расплылись в бесформенную массу, на левой руке не было мизинца и половины безымянного пальца, а тыльные стороны обеих ладоней были покрыты безобразными шрамами с синевато-фиолетовыми рубцами посередине, между сухожилиями среднего и безымянного пальцев. Зачарованно глядя на эти рубцы, Рейнольдс содрогнулся невольно: похожие отметины он однажды видел на трупе, это были следы распятия. Если бы у него были такие руки, с отвращением подумал Рейнольдс, он бы точно их ампутировал. «Что же это за человек, который может жить с такими руками, и не просто жить, а даже их не стесняться?» – подумал он. Им вдруг овладело почти непреодолимое желание увидеть лицо того, кому эти руки принадлежали, но Шандор остановился в нескольких шагах от стола, и падающая черная тень не давала возможности разглядеть этого человека.

Приподняв страшными своими руками бумаги Рейнольдса, человек за столом заговорил тихим, сдержанным голосом, почти дружелюбно:

– А что, любопытные документы… Шедевр искусства подделки, я бы сказал. Будьте добры, назовите ваше настоящее имя. – Замолчав, он посмотрел на Шандора, продолжавшего массировать шею. – Что с тобой, Шандор?

– Он меня ударил, – извиняющимся тоном объяснил Шандор. – Знает, как и куда бить, и бьет сильно.

– Опасный человек, – подтвердил Сендрё. – Я же тебя предупреждал.

– Да, но он хитрый черт, – пожаловался Шандор. – Притворился, что у него обморок.

– Надо же, ударил тебя? От отчаяния, похоже, от безысходности, – заметил сухо человек за столом. – Ладно, Шандор, не надо жаловаться. Тот, кто готов к тому, что смерть придет с очередным вздохом, но не задумывается о цене… Итак, мистер Буль, пожалуйста, ваше имя.

– Я уже назвал его полковнику Сендрё, – ответил Рейнольдс. – Ракоши, Лайош Ракоши. Я мог бы придумать десяток разных имен в надежде избавить себя от лишних страданий, но не смог бы доказать, что хоть одно из них реально мое. Но я могу доказать, что мое настоящее имя, Ракоши, принадлежит мне.

– Мистер Буль, вы храбрый человек. – Сидящий за столом, покачал головой. – Но вы сами вскорости убедитесь, что в этих стенах мужество – подпорка бесполезная: вы на нее обопретесь, а она под вашим весом рухнет и рассыплется в прах. Поможет вам только правда. Будьте добры, ваше имя.

Прежде чем ответить, Рейнольдс с секунду помолчал. Он был заинтригован, озадачен и уже почти не боялся. Его заинтересовали руки, ему трудно было оторвать от них взгляд, и еще он разглядел на внутренней стороне запястья этого человека татуировку – с того места, где он стоял, она напоминала, вроде бы, цифру 2. Озадачен же он был вот почему: слишком уж во всем с ним происходящим было много непонятного, странного, не вписывающегося в его представление о ДГБ и во все, что ему рассказывали об этой организации. В отношении к нему чувствовалась какая-то сдержанность, какая-то холодная вежливость, но, впрочем, он понимал: кошка может запросто играть с мышкой, – возможно, они просто хитроумно подтачивают его решимость сопротивляться, так чтобы он меньше всего был готов к удару, когда тот будет нанесен. А вот почему отсутствовал страх, он не мог сказать, – должно быть, это происходило по каким-то неуловимым подсказкам его подсознания: разум не в состоянии был объяснить это.

– Мистер Буль, мы ждем.

Рейнольдс не уловил ни малейшего намека на раздражение, который пробивался бы сквозь выверенную терпеливую интонацию.

– Я могу сказать только правду. Я уже сказал вам ее.

– Ну что ж. Раздевайтесь догола.

– Нет! – Рейнольдс быстро посмотрел по сторонам, но между ним и дверью стоял Шандор. Он оглянулся, полковник Сендрё держал в руке пистолет. – Черта с два я разденусь!

– Не глупите, – устало сказал Сендрё. – У меня пистолет, а Шандор, если понадобится, разденет вас силой. Раздевать людей, быстро, хоть и неаккуратно – ну там порвать пальто или рубашку, – это у него получается. Вам будет гораздо проще раздеться самому.

Рейнольдс подчинился. Ему расстегнули наручники, и через минуту снятая одежда валялась у его ног. Он стоял и дрожал от холода. На предплечьях от пальцев Шандора выступили красно-синие пятна.

– Шандор, неси одежду сюда, – приказал человек за столом и посмотрел на Рейнольдса. – Сзади вас на скамье есть одеяло.

Рейнольдс с удивлением посмотрел на него. Довольно неожиданно, что они сделали упор на его одежде, а не на нем самом, – похоже, ищут улики, которые могли бы его выдать; но то, что они любезно (в такую холодную ночь это можно назвать проявлением доброты) предложили ему одеяло, не лезет ни в какие ворота.

У него вдруг перехватило дыхание, и он напрочь забыл обо всем: человек, сидевший за столом, встал и странной деревянной походкой пошел осматривать одежду.

Рейнольдс прекрасно разбирался в лицах, в их выражении, характере людей – в этом у него была хорошая подготовка. Он мог ошибиться, и ошибался часто, но грубых ошибок у него не случалось никогда, и он знал, что сейчас тоже не может сильно ошибаться. Лицо вставшего из-за стола теперь было полностью освещено, и в сравнении с ним эти страшные руки казались каким-то кощунственным просчетом, чем-то несправедливо неправильным. Усталое, морщинистое лицо человека среднего, пожилого возраста не соответствовало густым, белым, как снег, волосам, – лицо, как будто искусно выточенное переживаниями, горем и страданиями, какие Рейнольдс даже отдаленно не мог себе представить, излучало больше великодушия, мудрости, терпимости, понимания, чем Рейнольдс видел когда-либо у кого-нибудь на лице. Это было лицо человека, все повидавшего, все знающего, все пережившего, но сохранившего сердце ребенка.

Рейнольдс медленно опустился на скамью, машинально закутываясь в выцветшее одеяло. Заставляя свой мозг думать отстраненно и ясно, он в отчаянии пытался привести в порядок калейдоскопический водоворот спутанных, противоречивых мыслей, мелькающих в его голове. Но успел продвинуться только до первой неразрешимой загадки: как этот человек может работать в такой сатанинской организации, как ДГБ, – когда испытал четвертое и последнее на этот день потрясение и почти сразу после этого получил ответ на все вопросы, которые его мучили.

Дверь рядом с Рейнольдсом распахнулась, и в комнату вошла девушка. Рейнольдс знал, что среди сотрудников ДГБ есть не только женщины – в его рядах служат опытные мастера любых изуверских пыток, какие только можно себе представить, но даже в самом смелом полете воображения Рейнольдс не смог бы отнести ее к этой категории. Она была чуть ниже среднего роста, лицо юное, невинное, чистое, без всяких следов порока. Одной рукой она крепко придерживала плед, прикрывающий ее тонкую талию. Растрепанные золотистые волосы оттенка созревающей кукурузы падали ей на плечи. Костяшками пальцев она протирала заспанные глаза темного васильково-синего цвета. Она заговорила, голос был сонный, впрочем, нежный и мелодичный, хотя, кажется, с ноткой легкого раздражения.

– Что это вы болтаете, до сих пор не спите? Уже час ночи, второй час, я хочу немного поспать.

Она заметила на столе груду одежды и, обернувшись, увидела Рейнольдса, сидящего на скамейке и облаченного в старое одеяло. Глаза у нее расширились, и она невольно сделала шаг назад, еще крепче держа свой плед.

– Янчи, кто… кто это?