Граф прошел через прихожую, резко остановился и загородил выход рукой.

– Профессор Дженнингс, будьте добры, останьтесь в доме.

– Я? – Дженнингс удивленно уставился на него. – Остаться в доме? Мой дорогой друг, я единственный человек, который здесь не останется.

– Разумеется. Тем не менее пока побудете здесь. Шандор, проследи, чтобы он остался.

Граф повернулся и быстро зашагал прочь, не дав профессору ответить. Рейнольдс шел за ним по пятам. Тихо, с горечью он сказал:

– То есть вы хотите сказать, что достаточно одного меткого выстрела в сердце профессора, и полковник Хидаш сможет удалиться вместе с пленницами, довольный трудами этой ночи?

– Что-то в этом роде пришло мне в голову, – признался Граф.

Зыбкая галька хрустела под его ногами. Он остановился у лодки и оглядел темные холодные воды вяло текущей реки.

Грузовик и каждая фигура, каждый человек хорошо просматривались на снежном фоне, но сделалось уже так темно, что почти невозможно было различить ни форму, ни черт лица, – видны были лишь черные, плоские силуэты. Узнать можно было только Коко благодаря его огромному росту. Один человек стоял впереди всех, у самой воды, и именно к нему обратился Граф:

– Полковник Хидаш?

– Я здесь, майор Ховарт.

– Хорошо, не будем терять времени. Предлагаю совершить обмен как можно быстрее. Ночь, полковник Хидаш, уже почти наступила, вы и при свете дня достаточно коварны, и одному богу известно, как вы себя поведете в темноте. Не хотелось бы задерживаться, чтобы выяснить это.

– Я выполню свое обещание.

– Не стоит употреблять слов, смысла которых вы не понимаете… Прикажите водителям сдать назад и отъехать к лесу. Вы и ваши люди тоже отступите туда. С такого расстояния – с двухсот метров – вы не сможете различить никого из нас. Иногда бывают случайные выстрелы, но сегодня для них не время.

– Мы сделаем все в точности так, как вы сказали. – Хидаш повернулся, отдал несколько команд, подождал, пока два грузовика и его люди начнут отходить от берега реки, и затем обратился к Графу: – Что теперь, майор Ховарт?

– Вот что. Когда я подам вам сигнал, вы отпустите жену и дочь генерала, и они начнут идти к переправе. Одновременно доктор Дженнингс сядет здесь в лодку и переправится на другую сторону. Там он поднимется на берег, подождет, пока подойдут женщины, пройдет мимо них, когда они будут приближаться к реке, а затем медленно направится к вам. К тому моменту, когда он дойдет до вас, женщины должны переправиться, и будет уже слишком темно, чтобы кто-то с чьей-либо стороны мог добиться чего-то беспорядочной стрельбой. По-моему, идеальный план.

– Сделаем все так, как вы сказали, – повторил Хидаш.

Он повернулся, взошел на пологий берег и зашагал обратно к темной линии деревьев, стоявших вдалеке, а Граф смотрел ему вслед и задумчиво потирал подбородок.

– Какой-то он нынче слишком сговорчивый, как-то уж чересчур готов угодить, – пробормотал он. – Что-то… Тьфу! Моя невыносимо подозрительная натура. Что он может сделать? Время пришло. – Он позвал: – Шандор! Казак! – Когда и тот и другой вышли из домика, он спросил у Шандора: – Как там Янчи?

– Сидит, немного еще качается. Голова у него сильно болит.

– Иначе и быть не могло. – Граф повернулся к Рейнольдсу. – Хочу сказать несколько слов Дженнингсу, наедине – Янчи и я. Надеюсь, вы понимаете. Я не задержу его, всего минутку, обещаю вам.

– Да пожалуйста, сколько угодно, – глухо произнес Рейнольдс. – Мне некуда спешить.

– Знаю, знаю. – Граф поколебался, хотел что-то сказать, но потом передумал. – Поможете спустить лодку на воду?

Рейнольдс кивнул, дождался, пока Граф скроется в доме, и повернулся, чтобы помочь перетащить лодку к воде по покрытому галькой берегу. Лодка оказалась тяжелее, чем выглядела, пришлось со скрежетом тащить ее по камням, но благодаря Шандору она была спущена на воду в считаные секунды и, попав в медленное течение, теперь мягко подергивалась на канате. Шандор и Казак вернулись наверх, а Рейнольдс остался на берегу. Постояв немного, он достал пистолет, проверил, заперт ли предохранитель, и сунул оружие в карман, не выпуская из руки.

Казалось, прошло всего несколько мгновений, но в дверях уже появился Дженнингс. Он что-то сказал – Рейнольдс не расслышал, затем послышался густой голос Янчи, потом заговорил Граф:

– Вы… Вы простите меня за то, что я остаюсь здесь, доктор Дженнингс. – Граф колебался и говорил неуверенно – впервые за все то время, что Рейнольдс знал его. – Просто… я бы предпочел…

– Я все понимаю. – Голос Дженнингса был ровным и спокойным. – Не терзайтесь, друг мой, и спасибо вам за все, что вы для меня сделали.

Дженнингс резко отвернулся, взял Шандора за руку, которую тот протянул ему, чтобы помочь спуститься с высокого берега, и, спотыкаясь, сгорбившись, неловко побрел по гальке – до этого момента Рейнольдсу как-то не бросалось в глаза, что старик сильно сутулится. Из-за вечернего холода его воротник был высоко поднят, полы тонкого пальто трогательно хлопали его по ногам. Рейнольдс почувствовал, как сердце его разрывается от жалости к этому беззащитному, благородному старику.

– Конец пути, мой мальчик. – Дженнингс был по-прежнему спокоен, но говорил чуть хрипло. – Простите меня, мне ужасно жаль, что я доставил вам столько неприятностей – и все зря. Вы проделали долгий путь, очень долгий, и вот теперь – это. Для вас, должно быть, это тяжелый удар.

Рейнольдс ничего не ответил, он не был уверен, что подберет какой-то ответ, но уже доставал из кармана пистолет.

– Я кое-что забыл сказать Янчи, – пробормотал Дженнингс. – Do widzenia – передайте ему эти слова. Просто «do widzenia!». Он поймет.

– Я не понимаю, да и не важно. – Дженнингс двинулся к лодке и ахнул, наткнувшись на ствол пистолета, который неподвижно держал Рейнольдс. – Вы никуда сейчас не идете, профессор Дженнингс. Вы сами сможете ему это сказать.

– Что случилось, мой мальчик? Я вас не понимаю.

– Тут нечего понимать. Вы просто никуда не идете.

– Но тогда… но тогда, Юля…

– Я знаю.

– Но… но Граф сказал, что вы хотите на ней жениться!

Рейнольдс молча кивнул.

– И вы готовы… то есть вы откажетесь от нее…

– Есть кое-что важнее.

Рейнольдс произнес это настолько тихо, что Дженнингсу пришлось наклониться вперед, чтобы расслышать слова.

– Это ваше последнее слово?

– Да, это мое последнее слово.

– Я вполне удовлетворен, – произнес Дженнингс. – Больше мне ничего не нужно слышать.

Он повернулся, чтобы пойти обратно по гальке, и, когда Рейнольдс уже убирал пистолет в карман, со всей силы толкнул его. Рейнольдс потерял на предательских камнях равновесие, упал назад и ударился головой о камень, на мгновение почти потеряв сознание. К тому времени, когда он встряхнулся и, пошатываясь, поднялся на ноги, Дженнингс успел что-то громко прокричать – только много позже Рейнольдс понял, что это был сигнал Хидашу отправить Юлю и ее мать к ним, – влезть в лодку, и та уже пересекла половину реки.

– Вернитесь, вернитесь, дурак чокнутый! – хрипло закричал взбешенный Рейнольдс и, совершенно не отдавая себе отчета в тщетности своих действий, стал яростно дергать за канат, протянутый через реку, но потом вспомнил, что канат закреплен и лодка передвигается совершенно независимо от него.

Дженнингс не обратил внимания на его крик, даже не оглянулся. Нос лодки заскрежетал по гальке противоположного берега, когда Рейнольдс услышал, как от двери домика паромщика его сипло зовет Янчи.

– Что случилось? Что происходит?

– Ничего, – сказал Рейнольдс устало. – Все идет по плану. – Словно на свинцовых ногах, он взобрался на берег и посмотрел на Янчи, на его седые волосы и лицо, на кровь, запекшуюся с одной стороны от виска и до подбородка. – Вам лучше умыться. Ваши жена и дочь будут здесь с минуты на минуту – я уже вижу, как они идут по открытому пространству.

– Я не понимаю. – Янчи прижал руку к голове.

– Не важно. – Рейнольдс нашарил сигарету и закурил. – Мы выполнили нашу часть сделки, и Дженнингс отправился к ним. – Он посмотрел на сигарету, светящуюся в его сложенной чашечкой руке, затем поднял глаза. – Я забыл. Он просил передать вам слова «do widzenia».

– Do widzenia? – Янчи отнял руку от головы и в замешательстве уставился на кровь, оставшуюся на пальцах, а потом как-то странно посмотрел на Рейнольдса. – Он это сказал?

– Да. Он сказал, вы поймете. Что это значит?

– «Прощайте» – польский вариант «Auf Wiedersehen». «До свидания».

– Боже мой, боже мой! – чуть слышно произнес Рейнольдс.

Он щелчком отправил сигарету в темноту, повернулся и медленными шагами прошел через прихожую в гостиную. В дальнем углу, у камина, стоял диван, и старый Дженнингс, без шляпы и пальто, качая головой из стороны в сторону, пытался принять сидячее положение. Рейнольдс, за которым чуть позади шел Янчи, пересек комнату и, положив руку старику на плечо, попробовал его успокоить.

– Что случилось? – мягко спросил Рейнольдс. – Граф?

– Он был здесь. – Дженнингс потер болевшую челюсть. – Вошел, достал из сумки две гранаты и положил их на стол. Я спросил, для чего гранаты, он ответил: «Если они собираются вернуться в Будапешт на этих грузовиках, то их ждут адские неприятности». Потом подошел и пожал мне руку – и это все, что я помню.

– Так все и было, профессор, – тихо ответил Рейнольдс. – Подождите здесь. Мы скоро вернемся, и самое большее в течение двух суток вы увидите своих жену и сына.

Рейнольдс и Янчи вышли в прихожую. Янчи сказал:

– Граф. – В его голосе звучала теплота, что-то похожее на благоговение. – Он умрет, как жил, – никогда не думая о себе. Гранаты на случай, если они отрежут нас от границы.

– Гранаты! – В глубине души Рейнольдса медленно нарастал гнев, перемешанный с тоской, – странный гнев, какого он никогда раньше не испытывал. – В такой час вы говорите о гранатах! Я думал, он ваш друг.

– Такого друга, как он, больше не найти, – просто и убежденно сказал Янчи. – Это лучший друг, который был у меня когда-нибудь, другого не будет, а раз так, я не стал бы его останавливать, даже если бы мог. Граф хотел умереть, он хотел умереть с тех пор, как я его знаю, просто для него было делом чести откладывать это как можно дольше, чтобы дать как можно большему числу страдающих людей возможность жить, быть свободными и счастливыми, прежде чем он сам получит возможность умереть. Вот почему для Графа не существовало такого понятия, как риск: он каждый день своей жизни играл со смертью, но не открыто, и я всегда знал, что, когда выпадет шанс, которым можно будет воспользоваться с честью, он ухватится за него обеими руками. – Янчи покачал окровавленной головой, и в свете, льющемся из гостиной, Рейнольдс увидел, что его выцветшие серые глаза затуманены слезами. – Вы молоды, Михаил, вы не можете представить себе, как это тоскливо, бессмысленно, ужасающе пусто – проживать один нескончаемый день за другим, когда желание жить уже давно в вас умерло. Я такой же эгоист, как и любой другой человек, но не настолько, чтобы покупать свое счастье за счет его счастья. Я любил Графа. Пусть сегодня ночью снег ему будет пухом.

– Мне искренне жаль, Янчи, – с непритворной печалью произнес Рейнольдс, и он знал в глубине души, что ему действительно очень жаль, но чего или кого, он бы в этот момент не смог сказать: он точно знал лишь, что огонь гнева в нем медленно нарастает, разгораясь сильнее, чем когда-либо.

Они стояли у входной двери, и Рейнольдсу пришлось напрячь зрение, чтобы разглядеть хоть что-нибудь на белоснежном пространстве по ту сторону реки. Он ясно увидел Юлю и ее мать, медленно продвигающихся к берегу. Графа пока нигде не было видно. Но зрение постепенно набирало силу после того, как яркий свет комнаты остался позади, и наконец он различил его движущуюся фигуру – едва заметное размытое пятно на фоне темной линии леса. Рейнольдс вдруг понял, что Граф находится слишком близко к деревьям, а Юля с матерью не прошли и половины открытого пространства.

– Смотрите! – Рейнольдс схватил Янчи за руки. – Граф почти на месте, а Юля и ваша жена едва двигаются. Во имя всего святого, что с ними такое? Их поймают, их застрелят – а это что, черт возьми, было?

Громкий всплеск в тишине ночи ошеломил его своей неожиданностью, словно гром среди ясного неба. Он выбежал на берег и увидел, что холодная темная вода реки вскипает и пенится от ударов невидимых рук: Шандор заметил опасность раньше, сбросил с себя шинель и китель, и мощные руки понесли его к противоположному берегу, как торпеду.

– Михаил, с ними что-то случилось. – Янчи тоже был уже на берегу, в его голосе звучали напряжение и тревога. – Одна еле идет – это, наверное, Катерина, – видите, она едва передвигает ноги. Как все это выдержит Юля…

Шандор был уже на той стороне, он вышел из воды, прошагал по гальке и без усилий поднялся на метровый уступ, как будто его здесь не было. И едва он оказался наверху, они услышали гулкий взрыв – наверняка это была граната, – донесшийся из леса за открытым пространством, затем новый взрыв, когда отзвуки первого взрыва еще не погасли среди деревьев, и сразу за этим отрывистый треск автоматического карабина. Потом повисла тишина.

Рейнольдс поморщился и посмотрел на Янчи, но было очень темно, и выражения его лица было не разглядеть, он только слышал, как тот что-то бормочет себе под нос, но слов Рейнольдсу было не разобрать: похоже, Янчи бормотал на украинском. Времени на то, чтобы выяснять это, не оставалось: возможно, как раз в этот момент Хидаш уже склонился над человеком, которого он принял за профессора Дженнингса…

Шандор подбежал к женщинам, обхватил обеих за плечи и устремился с ними по покрытому коркой снегу обратно к реке – можно было подумать, что он ведет за руки двух быстроногих бегунов, хотя на самом деле он фактически нес их на себе. Обернувшись, Рейнольдс увидел Казака, тот стоял за его спиной.

– У нас неприятности, – быстро объяснил Рейнольдс. – Беги в дом, выставь в окно пистолет-пулемет и, когда Шандор будет ниже уровня…

Но Казак уже мчался к дому, раскидывая ногами гальку. Рейнольдс снова повернул голову, сжимая и разжимая кулаки от волнения и досады на свою беспомощность. Осталось тридцать ярдов, двадцать пять, двадцать, а из леса, как ни странно, по-прежнему не доносилось ни звука, там не было никакого движения, и Рейнольдс уже начал было надеяться на чудо, когда услышал возбужденные крики со стороны деревьев, отрывистую, как лай собаки, команду, и тут же раздался трескучий кашель-стаккато автоматического карабина. Первые пули просвистели в нескольких дюймах от головы Рейнольдса. Он мгновенно упал на гальку, увлекая за собой Янчи, и стал в бессилии бить по камням ладонью, а пули, не задевая их, с жалобным воем пролетали над головами. Но даже в этот момент он успел удивиться: почему стреляет только один человек? Почему Хидаш не пустил в ход весь свой арсенал?

Затем, хотя звук и заглушался толстым покровом снега, до слуха Рейнольдса донеслись глухие удары ног, и через мгновение, окруженный взвихренным снегом, Шандор, как разъяренный бык, спрыгнул с уступа противоположного берега, держа на весу Юлю и ее мать. Со скрежетом и хрустом они приземлились на рассыпающуюся под ногами гальку, пролетев не менее десяти футов. Шандор, спотыкаясь, еще пытался восстановить равновесие на предательских камнях берега, как заработал пулемет – это Казак рассчитал время так, чтобы не потерять ни секунды. Вряд ли он мог кого-то разглядеть на темном фоне деревьев, но вражеский пулемет выдал свое положение красным огнем, вырывавшимся из ствола. Почти сразу стрельба из леса затихла.

Шандор успел добежать до лодки и уже сажал в нее первую из своих спутниц. Мгновение спустя он посадил вторую, одним мощным рывком протащил перегруженную лодку по гальке и с такой силой начал перебирать руками по канату, что вода, кипящая у форштевня, образовала носовую волну, сверкавшую белизной даже в темноте ночи.

Янчи и Рейнольдс, поднявшись на ноги, стояли с вытянутыми руками у кромки воды, готовые встретить лодку и вытащить на берег, когда меньше чем в сотне футов над их головами раздалось шипение, тихий треск, вспыхнул ослепительный белый свет, и почти сразу же открыли огонь пулемет и несколько винтовок – снова из-за деревьев, но гораздо дальше к югу, оттуда, где лес изгибался, подходя к реке.

– Сбей ракету! – крикнул Рейнольдс Казаку. – Не обращай внимания на дэгэбэшников. Сбей эту чертову ракету!

Ослепленный ярким светом, он бросился в реку, услышал, как Янчи прыгает за ним следом, негромко выругался, когда бортом лодки его больно ударило в коленную чашечку, схватился за планширь, рывком вытащил лодку на пологий галечный берег, пошатнулся, когда одна из пассажирок, неосторожно вставшая в лодке, подалась вперед, на него, удержался на ногах и подхватил ее на руки как раз в тот момент, когда сигнальная ракета над рекой погасла так же внезапно, как и вспыхнула. В эту ночь Казак проявил себя на все сто. А из леса за рекой по-прежнему продолжались кашель и болтовня стрельбы – оттуда уже стреляли по памяти, и пули свистели и отскакивали от камней совсем рядом.

Рейнольдс не сомневался в том, кто у него на руках: наверняка это жена Янчи, Юля не могла быть настолько хрупкой и легкой. После ослепляющего света ракеты темнота стала совсем непроницаемой. Ориентируясь на усеянный галькой склон, Рейнольдс шагнул вперед и чуть не рухнул на камни от боли в парализованном на мгновение колене. Он высвободил одну руку, ухватился за туго натянутый канат, чтобы устоять на ногах, и услышал удар, как будто кто-то упал на землю. Мимо пробежал кто-то, послышались шаги человека, тот тоже поднимался наверх, и Рейнольдс со стиснутыми зубами, превозмогая боль, захромал по гальке так быстро, насколько мог. Просвистевшая пуля задела рукав пальто. Трехфутовый уступ берега, на который нужно было забраться с болевшей ногой, да еще держа на руках женщину, казался ему непреодолимым препятствием, но тут чьи-то сильные руки подхватили его, и он оказался на самом верху уступа с женщиной на руках, не успев толком понять, что происходит.

Прямоугольник бледного света – дверь дома паромщика – был не далее чем в десяти футах, и хотя пули бились о каменную кладку и с воем улетали в темноту, Янчи, первым добравшийся до дома, снова появился в проеме двери, рискованно стоя на фоне света. Рейнольдс хотел было крикнуть, предупредить, но передумал: если кто-то из стрелков взял его на прицел – а на это нужно всего каких-то пару секунд, – живым Янчи не быть. Рейнольдс двинулся вперед, услышал, как женщина, которую он нес, что-то сказала, интуитивно, не понимая слов, понял, чего она хочет, и осторожно поставил ее на ноги. Она неуверенно сделала два-три шага и бросилась в протянутые руки того, кто ее ждал, тихо повторяя: «Алекс! Алекс!» Потом женщину охватила дрожь, она тяжело привалилась к нему, словно бы ее ударили сзади, и это было все, что Рейнольдс успел увидеть: Шандор втащил всех в прихожую и с грохотом захлопнул за собой дверь.

Юля полусидела-полулежала в дальнем конце коридора. Ее пытался поддержать встревоженный доктор Дженнингс. Рейнольдс в два шага оказался около девушки и опустился на колени. Веки ее были закрыты, лицо бледное, на лбу виднелся намечающийся синяк, дышала она неглубоко, но ровно.

– Что с ней? – хрипло спросил Рейнольдс. – Ее… ее…

– С ней все будет хорошо. – Звучный голос Шандора за его спиной звучал обнадеживающе. Он наклонился, поднял Юлю на руки и повернулся лицом к гостиной. – Она упала, когда вылезала из лодки, и, похоже, ударилась головой о камни. Я отнесу ее на диван.

Рейнольдс смотрел, как великан, с промокшей одежды которого не переставая капала вода, понес девушку, как малого ребенка, в гостиную. Медленно встав, он чуть не столкнулся с Казаком. Лицо юноши сияло от восторга.

– Тебе надо быть у окна, – тихо напомнил Рейнольдс.

– Уже не надо. – Казак улыбался во все лицо. – Они перестали стрелять и ушли к машинам – я слышал их голоса в лесу. Мистер Рейнольдс, я пристрелил двоих. Двоих! Я видел, как они упали, когда светила ракета, как раз перед тем, как вы крикнули мне сбить ее.

– Да, я так и понял. – Рейнольдс кивнул. Вот почему больше не выпускались ракеты: обоюдоострое оружие в руках Хидаша для него же обернулось катастрофой. – Ты всех нас спас этой ночью. – Он похлопал гордого юношу по плечу, повернулся к Янчи и замер.

Янчи стоял на коленях на грубом деревянном полу, обняв руками жену. Рейнольдс видел женщину со спины и сразу заметил в ее пальто под левым плечом круглое отверстие с красными краями. Отверстие было совсем маленькое, крови было немного, и пятно не расползалось широко. Рейнольдс медленно прошел по коридору и опустился рядом с Янчи на колени. Янчи поднял белую, испачканную кровью голову и посмотрел на него невидящими глазами.

– Она мертва? – прошептал Рейнольдс.

Янчи молча кивнул.

– Боже мой! – Каждая черточка лица Рейнольдса показывала, как он потрясен. Умереть! И не когда-нибудь, а сейчас!

– Михаил, Бог милосерден, и Его понимание намного выше моих заслуг. Только сегодня утром я спрашивал Его, почему Он не дал Катерине умереть, почему Он не сделал так, чтобы она умерла… Он простил мне мое самомнение. Он гораздо лучше меня знает, что кому нужно. Михаил, Катерина умерла еще до того, как ее настигла пуля. – Янчи покачал головой, как человек, восхищающийся величием всего происходящего. – Может ли быть что-либо прекраснее, Михаил, чем уйти с этой земли без боли в минуту своего величайшего счастья? Смотрите! Посмотрите на ее лицо – видите, как она улыбается.

Рейнольдс только молча кивнул. Ему нечего было сказать, он не мог подобрать слова, его разум оцепенел.

– Мы оба благословлены. – Янчи говорил почти бессвязно, как будто с самим собой; он разжал руки, чтобы можно было смотреть на лицо жены, и голос его звучал мягко от воспоминаний. – Михаил, годы были добры к ней, время любило ее почти так же сильно, как и я. Двадцать лет назад, двадцать пять лет назад летней ночью мы плыли по Днепру – и сейчас я вижу ее такой, какой видел тогда. Время не тронуло ее. – Он сказал что-то очень тихо, и Рейнольдс его не расслышал, но затем голос Янчи вновь зазвучал отчетливее. – Михаил, помните ее фотографию, ту самую, на которой, как вам показалось, Юля получилась более чем удачно? Теперь вы видите: это не мог быть никто другой.

– Да, Янчи, это не мог быть никто другой, – эхом отозвался Рейнольдс. Он вспомнил фотографию смеющейся красивой девушки и посмотрел вниз, на мертвую голову, лежащую на руках Янчи, на тонкие седые волосы, на серое лицо, изможденное, истощенное, – ему никогда раньше не приходилось видеть таких лиц, ужасно измученное лицо, изрезанное глубокими морщинами преждевременной старости из-за немыслимых лишений и невзгод, и он почувствовал, что глаза его слепнут. – Это не мог быть никто другой, – повторил Рейнольдс. – На портрете она вышла не совсем удачно.

– Я так и говорил Катерине, я всегда ей это говорил, – пробормотал Янчи.

Он отвернулся, низко склонив голову, и Рейнольдс понял, что он хочет остаться один. Пошатываясь, точно слепой, Рейнольдс встал, нащупал рукой стену, чтобы опереться на нее, и медленно пошел прочь. Оцепенение его разума нехотя уступило место сначала путаному водовороту противоречивых мыслей и чувств, затем все это постепенно прояснилось и успокоилось, и в голове осталась только одна мысль, одна твердая, неколебимая цель. Тихий гнев, который тлел в нем весь вечер, теперь разгорелся в мощное белое пламя, поглотившее его ум, его мысли, исключив все остальное. Но когда он тихо заговорил с Шандором, в нем нельзя было бы заподозрить даже намека на эту пылающую ярость.

– Можно попросить тебя пригнать сюда грузовик?

– Сейчас, – пообещал Шандор. Он жестом указал на девушку, лежащую на диване. – Приходит в себя. Нам нужно спешить.

– Спасибо. Мы не задержимся. – Рейнольдс отвернулся и посмотрел на Казака. – Казак, проследи тут за всем. Я быстро.

Он прошагал по коридору, прошел мимо Янчи и Катерины, даже не посмотрев на них, взял прислоненный к стене карабин и вышел, тихо затворив за собой дверь.