Рейнольдса пронизал могильный холод темной, медленно текущей воды, но он даже не почувствовал ее ледяного прикосновения, и хотя все его тело непроизвольно содрогнулось, когда он бесшумно скользнул в реку, разум даже не заметил этого. В его сознании не осталось места ни для физических ощущений, ни для чувств, ни для каких-либо мыслей, кроме одного, до крайности простого, первобытного желания, желания, сбросившего с него тонкую оболочку цивилизации, словно этой защиты никогда не было, – желания отомстить. Отомстить или убить – в тот момент для Рейнольдса не существовало разницы между этими действиями, ее, эту разницу, не допускала абсолютная непоколебимость цели. Тот испуганный парень в Будапеште, жена Янчи, несравненный Граф – все были мертвы. Они мертвы прежде всего потому, что он, Рейнольдс, ступил на землю Венгрии, но не он стал их палачом: за это в ответе только злой гений Хидаша. Хидаш живет слишком долго.

Высоко подняв над головой карабин, Рейнольдс пробился сквозь тонкую пленку трескающегося льда, тянувшуюся от противоположного берега, нащупал ногами дно и выбрался на сушу. Наклонившись, он насыпал в расправленный носовой платок несколько пригоршней мелких камешков и песка, связал углы и двинулся дальше, даже не задержавшись, чтобы выжать одежду или стряхнуть с нее ледяную воду.

Прежде чем переплыть реку, он пробежал ярдов двести вниз по течению и теперь оказался на краю леса, изгибом уходившего к востоку и югу от дороги, где стояли два грузовика. Здесь, в тени деревьев, его не было видно, а так как земля под их грузными ветвями была покрыта очень тонкой коркой смерзшегося снега, его незаметную поступь едва ли услышали бы и с расстояния в десять футов. Он осторожно переходил от дерева к дереву, взяв карабин на ремень. Носовой платок с увесистым грузом в его руке плавно покачивался.

При всех мерах предосторожности, передвигаясь крадучись, он все-таки перемещался довольно быстро и уже через три минуты выглядывал из-за дерева рядом со стоящими грузовиками. Никого не было ни видно, ни слышно, задние двери грузовиков были закрыты, вообще не наблюдалось никаких признаков жизни. Рейнольдс выпрямился, приготовившись проскользнуть по снегу к машине Хидаша, но застыл в неподвижности, прижавшись к древесному стволу. Из-за машины вышел человек и направился в его сторону.

Сначала Рейнольдс подумал, что тот его заметил, но почти сразу отмел эту мысль и расслабился. Солдаты ДГБ не ходят охотиться на вооруженных врагов в темном лесу с оружием под мышкой и зажженной сигаретой в руке. Часовой, очевидно, просто прохаживался, чтобы на таком холоде разогнать кровь. Он прошел мимо в шести футах от Рейнольдса, и, когда начал удаляться, Рейнольдс не стал больше ждать. Он сделал большой шаг от дерева, замахнулся правой рукой и, когда часовой начал разворачиваться и открыл уже было рот, чтобы закричать, страшной силы удар платком с песком и камнями пришелся ему по затылку. Рейнольдс успел подхватить солдата вместе с оружием и бесшумно положить его на землю.

Сделав с полдесятка шагов, Рейнольдс с карабином в руке оказался перед коричневым грузовиком, у которого взрывом гранаты Графа был сорван капот и поврежден мотор. Затем он молча переместился к фургону Хидаша, и по дороге так пристально приглядывался к его задней двери, что едва не споткнулся об обмякшее тело, лежавшее на земле. Рейнольдс наклонился. Он понимал, кто это может быть, но, увидев глазами, был так потрясен, что крепко сжал ствол карабина, как будто хотел расплющить его.

Граф лежал на снегу лицом вверх, фуражка ДГБ по-прежнему обрамляла худое аристократическое лицо, точеные орлиные черты которого после смерти стали еще более отрешенными. Нетрудно было понять, как он умер: пулеметной очередью ему вырвало половину груди. Его пристрелили как собаку и как собаку бросили лежать в темноте этой скорбной ночи, и мягко падающий снег уже начал покрывать холодное мертвое лицо. Движимый каким-то странным порывом, Рейнольдс снял с Графа ненавистную фуражку ДГБ, запустил ее в темноту, достал из нагрудного кармана мертвеца носовой платок, испачканный кровью, и бережно положил его на лицо Графа. Потом встал и подошел к двери мобильного штаба Хидаша.

К двери вели четыре деревянных ступеньки, и Рейнольдс по-кошачьи бесшумно поднялся по ним, встал на колени на верхней и заглянул в замочную скважину. За секунду он увидел то, что ему нужно было увидеть: слева – стул, справа – застеленная койка, а в дальнем конце – стол, к которому было привинчено что-то вроде беспроводного передатчика. Хидаш, он стоял спиной к двери, как раз садился за стол, и, когда его правая рука начала крутить ручку, а левая подняла трубку, Рейнольдс понял, что это не передатчик, это радиотелефон. Им нужно было об этом подумать. Хидаш не из тех, кто передвигается по стране без доступных ему средств быстрой связи, и сейчас, когда небо прояснялось, он почти наверняка вызовет авиацию в последней, отчаянной попытке остановить их, но теперь это не имеет значения. Уже слишком поздно, да и не важно – ни для тех, кого Хидаш преследует, ни для самого Хидаша.

Нащупав ручку и открыв хорошо смазанную дверь, Рейнольдс тенью проскользнул внутрь, но дверь закрыл за собой не полностью. Хидаш, чье ухо заполнял треск телефонного вызова, ничего не услышал. Рейнольдс сделал три шага вперед, сжимая в обеих руках ствол карабина, а приклад высоко подняв над головой, и, когда Хидаш начал говорить, с размаху рубанул им через плечо полковника по хрупкому механизму – тот разлетелся вдребезги.

Хидаш на секунду оцепенел в изумлении, затем резко развернулся на стуле, но упустил то единственное мгновение, когда можно было еще что-нибудь предпринять: Рейнольдс находился уже в двух шагах от него, повернув ствол карабина вперед и нацелив его Хидашу в сердце. От потрясения лицо Хидаша превратилось в каменную маску, двигались только губы, но сквозь них не вылетало ни звука. Рейнольдс медленно отступил назад, взял ключ, лежавший на койке, нащупал замочную скважину и запер дверь, не сводя глаз с полковника. Затем он снова прошел вперед и остановился, когда от дула карабина, крепко сжимаемого в его руках, до человека, сидящего на стуле, оставалось каких-нибудь тридцать дюймов.

– Полковник Хидаш, вы, кажется, удивлены, увидев меня, – негромко произнес Рейнольдс. – Вам не следовало бы удивляться – вам, как никому другому. Поднявший меч, как вы его подняли, должен лучше других знать, что этот момент наступает для каждого из нас. Сегодня он настал для вас.

– Вы пришли убить меня.

Это был не вопрос, а утверждение. Хидаш слишком часто наблюдал за смертью со стороны, чтобы не узнать ее, когда она повернулась к нему лицом. Потрясенное выражение медленно сходило с его лица, но страх еще не пришел ему на смену.

– Убить вас? Нет. Я пришел вас казнить. Убийство – это то, что вы сделали с майором Ховартом. Есть ли хоть одна причина, по которой я не должен хладнокровно пристрелить вас так же, как вы пристрелили его? У него ведь даже не было при себе оружия.

– Он был врагом государства, врагом народа.

– Господи! Вы пытаетесь оправдать свои действия?

– Они не нуждаются в оправдании, капитан Рейнольдс. Долг никогда в нем не нуждается.

Рейнольдс смотрел на него в упор:

– Вы пытаетесь найти для себя извинение или таким образом просите сохранить вам жизнь?

– Я никогда никого ни о чем не прошу.

В голосе еврея не звучало ни гордости, ни высокомерия – было одно достоинство.

– Имре – тот парень в Будапеште. Он умер медленной смертью.

– Он утаивал важную информацию. Нам было очень важно получить ее быстро.

– Жена генерал-майора Иллюрина. – Рейнольдс говорил быстро, пытаясь отогнать растущее ощущение нереальности происходящего. – Ее вы зачем убили?

В первый раз на тонком, умном лице мелькнула тень какого-то чувства, но она исчезла так же быстро, как и появилась.

– Про это я не знал. – Он наклонил голову. – В мои обязанности не входит война с женщинами. Я искренне сожалею о ее смерти – хотя она и так уже умирала.

– Вы отвечаете за действия своих головорезов из ДГБ?

– Моих людей? – Он кивнул. – Они получают от меня приказы.

– Ее убили они – но вы отвечаете за их действия. Поэтому вы несете ответственность за ее смерть.

– Если вы так это формулируете, то да.

– Если бы не вы, эти трое были бы сейчас живы.

– Не знаю, как насчет жены генерала. Что касается двоих других – да.

– Есть ли тогда – спрашиваю в последний раз – хоть одна причина, по которой я не должен вас сейчас же убить?

Полковник Хидаш некоторое время молча смотрел на него, потом слабо улыбнулся. Рейнольдс мог поклясться, что улыбка его была немного грустной.

– Причин для этого много, капитан Рейнольдс, но нет ни одной, которая убедила бы вражеского агента, засланного с Запада.

Все дело оказалось в слове «Запад», но Рейнольдс понял это лишь много позже. Он знал только, что вдруг отчего-то открылся затвор шлюза, выпустив в его сознание поток картин и воспоминаний – картин того, как Янчи разговаривает с ним в своем будапештском доме, в мрачной камере мучительных пыток тюрьмы «Сархаза», в деревенском доме, когда на его лицо падал свет огня, и воспоминаний о том, что говорил Янчи, что он настойчиво повторял снова и снова со страстной убежденностью, которая вбила некоторые идеи в его сознание так глубоко, как Рейнольдс никогда не мог бы ожидать. Рейнольдс сознательно, отчаянно вытеснил из головы все, о чем говорил Янчи, все мысли и картины. Он выдвинул карабин еще на шесть дюймов вперед.

– Полковник Хидаш, встать!

Хидаш поднялся, стоя лицом к нему, свесил руки по бокам и внимательно смотрел на карабин.

– Ну что, полковник Хидаш, чисто и быстро?

– Как вам будет угодно. – Он поднял глаза от побелевшего указательного пальца Рейнольдса и встретился с его взглядом. – Я не стану вымаливать для себя то, в чем было отказано многим из моих жертв.

Еще долю секунды Рейнольдс продолжал усиливать давление на спусковой крючок, но затем, словно что-то щелкнуло у него внутри, он расслабился и отступил на шаг. Белое пламя гнева продолжало гореть в груди, гореть так же ярко, как и прежде, но при этих последних словах, словах человека, совсем не боящегося умереть, он почувствовал, как горечь поражения разливается в нем с такой силой, что Рейнольдс ощутил во рту ее вкус. Когда он заговорил, его голос был напряженным и хриплым, как будто принадлежал не ему, а кому-то другому:

– Кругом!

– Спасибо, нет. Предпочитаю умереть так.

– Кругом, – свирепо повторил Рейнольдс, – или я разобью вам коленные чашечки и разверну вас сам.

Хидаш посмотрел на его лицо, увидел, что Рейнольдс непреклонен, пожал плечами, смиряясь с неизбежным, отвернулся и, когда приклад ударил его по затылку, без единого звука рухнул на стол. Некоторое время Рейнольдс смотрел на упавшего полковника, потом выругался с горькой яростью, направленной не на Хидаша, лежащего перед ним, а на самого себя, повернулся и вышел из фургона.

Когда он спускался по ступенькам, его охватило чувство пустоты, едва ли не отчаяния. Он уже не особенно старался не выдать своего присутствия, ярость внутри его все еще не нашла выхода, и, хотя Рейнольдс не признался бы в этом даже самому себе, он обрадовался бы возможности направить карабин на людей из ДГБ, которые сейчас находились в другом грузовике, и без всяких угрызений совести расстрелять их, когда они высыпали бы наружу, а за ними горел бы свет, так же как они застрелили жену Янчи в проеме двери в доме паромщика. Вдруг он замедлил шаг, остановился и замер: до него только сейчас дошло то, что он должен был понять еще несколько минут назад, если бы не был так увлечен сведением счетов с полковником Хидашем. В коричневом грузовике было не просто тихо – там было подозрительно тихо.

Рейнольдс добежал до борта грузовика и прижался к нему ухом. Ничего не было слышно, вообще ничего. Он подбежал к задней двери, распахнул ее и заглянул внутрь. Ничего не видно, внутри кромешная тьма, но ему и не нужно было ничего видеть: грузовик пуст, никто там не шевелился, даже не дышал.

Внезапно открывшаяся ему правда поразила его с такой страшной силой, что он на мгновение оцепенел, лишился какой-либо способности действовать, – Рейнольдс способен был сейчас лишь прочувствовать всю чудовищность своей ошибки, ужасающую легкость, с которой его так жестоко обманули. Он мог бы догадаться – Граф подозревал это еще в самом начале, – что полковник Хидаш никогда не смирится с поражением, никогда не сдастся, тем более с такой покорной легкостью. Граф никогда бы на это не купился, никогда. Люди Хидаша, вероятно, уже двинулись к югу, чтобы переправиться через реку, и вышли тогда, когда была выпущена сигнальная ракета, а он и Казак слепо приняли за чистую монету их шумно инсценированный отход через лес. Сейчас они, должно быть, уже там, то есть они наверняка там, а его, Рейнольдса, нет с друзьями в тот самый момент, когда он нужен им, как никогда раньше, и в довершение всех глупостей, наделанных им за эту ночь, он отправил за грузовиком Шандора, человека, который мог бы их всех спасти. С Янчи остались только мальчишка да старик, а еще там Юля. При мысли о Юле и о зловеще ухмыляющемся уродливом рыле великана Коко в голове у Рейнольдса что-то щелкнуло и вывело его из оцепенения.

До берега реки было двести метров, двести метров земли, покрытой мерзлым глубоким снегом. Рейнольдс был измотан бессонницей и лишениями последних дней, тяжелые ботинки и промокшая одежда тянули вниз, но он пробежал это расстояние так быстро, как не бегал никогда раньше. У него словно выросли крылья, и снег вылетал из-под ботинок до уровня плеч – не от гнева, хотя он по-прежнему кипел в нем, а от страха, какого он прежде не испытывал.

Но этот страх не сковал, не парализовал его, а, казалось, наоборот, обострил все чувства и сделал ум необыкновенно ясным. Он, неистово размахивая руками, резко замедлил бег, приблизился к берегу реки, бесшумно перевалился через уступ на гальку, крадучись по-кошачьи, спустился к воде и без малейшего всплеска бросился в ледяной поток. Двигаясь плавно и уверенно, одной рукой держа высоко над головой карабин, он переплыл почти половину реки, когда услышал первый выстрел из дома, затем сразу же еще один, и еще.

Теперь не время было осторожничать – если такое время вообще когда-то было. Бешено вспенивая воду, Рейнольдс за несколько секунд достиг берега, коснулся дна, выбрался из воды, отчаянно скользя вовсю работающими ногами по разъезжающейся гальке, залез на уступ берега, переключил карабин с автоматического на одиночный огонь – пулемет не просто бесполезен, он опасен, если в замкнутом пространстве сражаются друзья и враги, – и, пригнувшись, вбежал в бледный прямоугольник света – дверь в дом паромщика. С того момента, как он вышел через эту же дверь, прошло не больше десяти минут.

Жены Янчи в коридоре уже не было, но коридор не был пуст. Из гостиной вышел дэгэбэшник с карабином в руке и закрывал за собой дверь. И в этот момент Рейнольдс понял, что это может означать только одно: бой внутри, если это был бой, а не просто резня, закончился. Дэгэбэшник увидел его, попытался поднять пистолет, но понял, что не успевает, и предупреждающий крик затих в его горле, когда прикладом карабина Рейнольдс со страшной силой ударил его сбоку по голове.

Снова перевернув карабин, Рейнольдс носком ботинка осторожно открыл дверь. Одним быстрым, охватывающим все взглядом окинув представшую перед ним картину, он понял, что бой и правда окончен. Рейнольдс увидел в комнате шестерых бойцов ДГБ, четверо из которых были еще живы: один лежал почти у его ног в той странной обмякшей расслабленной позе, какая бывает только у мертвых, другой – у стены справа, недалеко от того места, где сидел Дженнингс, положив голову на колени и медленно покачивая ею из стороны в сторону. В дальнем углу один из людей Хидаша наставил карабин на истекающего кровью Янчи, другой привязывал его руки к стулу, на котором Янчи сидел, а неподалеку Казак, лежа на спине, отчаянно боролся с человеком, который, лежа на нем сверху, наносил ему короткие удары по голове. Казак продолжал сопротивляться, и сопротивлялся он так: вокруг шеи его противника был обвит шестнадцатифутовый кнут, и Казак изо всех сил тянул на себя кнутовище, неумолимо и медленно удушая дэгэбэшника, чье лицо приобрело странный синеватый оттенок. Посередине комнаты стоял великан Коко, держа под мышкой девушку и презрительно игнорируя ее бесполезные попытки вырваться, и ухмылялся в зверином предвкушении. Боец, дерущийся с Казаком, перестал бить его, протянул правую руку назад, пошарил на ремне и из ножен вытащил нож.

Рейнольдса обучали, и обучали безжалостно, старые профессионалы-военные, не раз бывавшие в подобных ситуациях и выживавшие, потому что не требовали от противника сдаться и не тратили ни доли секунды на ненужное обнаружение своего присутствия. Те, кто распахивал дверь пинком и говорил: «Добрый вечер, джентльмены», никогда не доживали до того, чтобы об этом потом рассказывать. Дверь еще тихо раскачивалась на петлях, когда он произвел первый из трех рассчитанных, раздельных, выверенных выстрелов. Первый отбросил напавшего на Казака в угол комнаты, нож выпал из его поднятой руки и со стуком упал на пол, второй достался тому, который наставил карабин на Янчи, а третий – связывавшему Янчи руки. Рейнольдс прицеливался с почти нечеловеческой неторопливостью, чтобы сделать четвертый выстрел – в голову великану Коко, который, защищаясь, выставил девушку перед собой, и тут ствол чьей-то винтовки ударил по его карабину и левому предплечью, отчего оружие с грохотом упало на пол. Когда Рейнольдс открывал дверь, за ней стоял еще один дэгэбэшник, он был полностью спрятан за ней – наверное, дэгэбэшник подумал, что это возвращается тот, кто только что вышел, но тут Рейнольдс сделал свой первый выстрел.

– Не стреляй в него, не стреляй! – прохрипел Коко.

Небрежным толчком он отшвырнул девушку через всю комнату на диван, а сам стоял, положив руки на бедра, и на его мрачно-злобном лице отразилась борьба между яростью по поводу того, что только что произошло, и восторгом – перед ним Рейнольдс, который сейчас бессилен что-либо сделать. Эта борьба продлилась недолго – чья-либо жизнь, даже жизнь его товарищей, мало что значила для Коко, – и по его звероподобному лицу расползлась ухмылка какого-то богомерзкого предвкушения.

– Проверь, нет ли у нашего друга оружия, – приказал он. Второй сотрудник ДГБ наскоро обыскал Рейнольдса, пошарив руками по его одежде, и повертел головой. – Отлично. Лови. – Коко перебросил карабин своему товарищу и не спеша отер ладони о китель. – Пришло время с вами рассчитаться, капитан Рейнольдс. Или, может, забыли?

Рейнольдс знал, что Коко намерен убить его, и убить не как-нибудь, а непременно голыми руками, чтобы при этом получить удовольствие. Своей левой рукой он ничего не мог сделать, было такое ощущение, что она сломана, и еще какое-то время будет ни на что не способна. В глубине души Рейнольдс понимал, что у него нет ни единого шанса и сдерживать Коко получится от силы несколько секунд, но он сказал себе, что если бы такой шанс и выпал, то именно сейчас, пока не началась схватка, пока еще сохраняется возможный элемент неожиданности, и с этой мыслью Рейнольдс бросился через комнату и в прыжке ударил ногами в грудь великана. Коко был почти застигнут врасплох – почти, но не совсем. Получив удар, он крякнул от боли и, молотя руками, дернулся в сторону, при этом одной рукой Коко двинул Рейнольдсу по затылку, да так, что тот, чуть ли не кувыркнувшись, больно ушибся спиной о стену возле дивана. Рейнольдс охнул, разом выдохнул из себя весь воздух и несколько мгновений лежал неподвижно, но потом, несмотря на сильную усталость и боль, заставил себя снова подняться на ноги – если ступни Коко настигнут его, пока он еще лежит на полу, то ему уже никогда не встать. Он выступил навстречу надвигающемуся на него великану и изо всех оставшихся сил врезал по оскаленной физиономии; кулак с неприятным звуком налетел на твердую кость и плоть, но Коко, с презрением проигнорировав удар, с невероятной силой ткнул его в солнечное сплетение, отчего тот зашелся в мучительном кашле.

С такой силой Рейнольдса никогда не били, он представить себе не мог, что кто-то способен так сильно ударить человека. Коко был силен как бык. Несмотря на страшную боль под грудью, несмотря на то что ноги стали резиновыми и его грозила захлестнуть волна тошноты, он все еще стоял на ногах, но только потому, что держался раскинутыми руками за стену, к которой его швырнуло. Ему показалось, что девушка позвала его, но Рейнольдс не был в этом уверен – он как будто внезапно оглох. В глазах тоже все расплылось и потускнело, он лишь смутно различил Янчи, судорожно пытающегося высвободиться из удерживающих его веревок, когда тот увидел, что Коко снова приближается к Рейнольдсу. Без всякой надежды Рейнольдс бросился вперед в последней отчаянной попытке одолеть своего мучителя, но Коко сделал шаг в сторону, рассмеялся, положил Рейнольдсу на спину ладонь, с бешеной силой швырнул его через всю комнату, и тот, врезавшись в косяк двери, медленно сполз на пол.

На несколько мгновений сознание покинуло его, затем медленно вернулось, и он ошарашенно потряс головой. Коко по-прежнему стоял посреди комнаты: уперев руки в бока, торжествуя каждой черточкой покрытого шрамами злобного лица и по-волчьи растянув губы в предвкушении грядущего удовольствия. Коко хочет его смерти, смутно понимал Рейнольдс, но при этом, чтобы он умирал медленно. Ну, с такими темпами осталось недолго. Сил больше не было, приходилось бороться за каждый вдох, а ноги почти уже отказали.

Превозмогая слабость и головокружение, он кое-как поднялся и стоял теперь, покачиваясь и сознавая лишь то, что комната кружится, тело горит, на губах соленый привкус крови, а его несокрушимый враг стоит посередине комнаты и смеется. «Один раз, – тупо сказал себе Рейнольдс, – он может убить меня только один раз», – и уже протянул руки назад, чтобы неверными шагами сделать последний рывок, когда вдруг увидел, что выражение лица Коко изменилось. В комнату медленно вошел Шандор, железной рукой обхватил грудь Коко и загнал его в угол.

Рейнольдс никогда потом не забудет, какой вид был у Шандора в тот момент: он словно принадлежал не к этому миру, а вышел из ледяных чертогов скандинавской мифологии. С того момента, как Шандор бросился в ледяную реку, прошло пятнадцать минут, может быть, двадцать, и большую часть этого времени он провел на морозе. Чуть ли не весь Шандор был покрыт льдом, снег, налипший на ледяную корку, тоже успел превратиться в лед. В свете масляной лампы паромщика он сверкал и блестел в этом своем потрескивающем жестком ледяном одеянии, как какой-то гость-призрак из сказочного чужого мира.

Дэгэбэшник, стоявший у двери, застыл от потрясения с открытым ртом, затем сделал видимое усилие, чтобы прийти в себя, бросил на пол один из карабинов – он держал свой и тот, что ему передал Коко, – попытался направить оставшийся на Шандора, но опоздал. Шандор схватил карабин, вырвал его у дэгэбэшника, словно палку у маленького ребенка, и свободной рукой оттолкнул дэгэбэшника к стене. Тот выругался, сделал два быстрых шага и с рычанием бросился на противника, но Шандор просто схватил его за шиворот, описал дэгэбэшником полный круг в воздухе и с чудовищной силой швырнул через всю комнату, так что тот, ударившись о стену, на мгновение гротескно повис на ней, словно удерживаемый там невидимыми руками, а потом грохнулся на пол, как сломанная, отслужившая свое кукла.

Когда боец ДГБ бросился на Шандора, Юля соскользнула с дивана и прыгнула на спину Коко, обхватив его руками и пытаясь задержать хотя бы на секунду. Но руки девушки даже не смогли сойтись на великаньей груди Коко, он легко освободился от ее хватки, оттолкнул девушку в сторону, даже не взглянув на нее, и, навалившись на потерявшего равновесие Шандора, стал наносить ему размашистые удары, словно бы работал кувалдой. Шандор тяжело рухнул на пол, Коко прыгнул на него сверху и обхватил горло Шандора своими огромными руками. Торжествующей ухмылки на лице Коко уже не было, блеска предвкушения в его маленьких черных глазках не было тоже: он дрался за свою жизнь и знал это.

Некоторое время Шандор лежал неподвижно, а Коко неумолимо сжимал ему горло железными пальцами, вкладывая в это всю свою мощь, отчего его массивные плечи сгорбились. Но вот Шандор зашевелился, поднял руки и схватил Коко за запястья.

Рейнольдс, все еще слабый и едва способный стоять на ногах, и Юля, крепко державшая его за руки, как зачарованные смотрели на эту картину. Тело Рейнольдса пронизывала боль, но даже сквозь боль он как будто вновь ощутил что-то вроде той муки, которую испытал, когда Шандор во время их первой встречи схватил его за предплечья и сжал их – просто сжал, а не так, как сейчас, глубоко впившись кончиками скрюченных пальцев в сухожилия на запястьях Коко.

Сначала на лице Коко отразилось потрясение – он не мог поверить в происходящее, – затем боль, а потом страх, когда запястье сдавило, словно в тисках. Пальцы, обхватывающие горло Шандора, стали медленно разжиматься. Продолжая держать Коко за запястья, Шандор чуть оттолкнул его в сторону, встал, потянул противника на себя, быстро отпустил запястья и обхватил великана, прежде чем тот успел понять, что происходит.

Рейнольдс сначала подумал, что Шандор собирается отшвырнуть Коко от себя, и по выражению облегчения, на миг появившемуся у противника на лице, можно было понять, что тот думает точно так же, но если это и было правдой, то вскоре пришли разочарование, боль и страх, и все это в то мгновение, когда Шандор сильно надавил головой на грудь Коко, высоко поднял плечи и стал сжимать великана в смертельных объятиях. Коко, должно быть, окончательно понял, что из этих объятий ему уже никогда не вырваться. Страх в его глазах сменился на ужас, исказивший черты лица, от недостатка воздуха лицо стало синевато-красным, изо рта вырвался гортанный стон, лишенные дыхания легкие отчаянно пытались вдохнуть, а кулаки в бешенстве лихорадочно колотили Шандора по спине и плечам – с таким же эффектом он мог бы бить ими о гранитную скалу.

Рейнольдсу эти мгновения запомнились не тем, как Коко в панике молотит руками, не его потемневшей, искаженной болью физиономией и даже не лишенным какого-либо выражения лицом Шандора с его по-прежнему добрым взглядом, а тем, как потрескивал лед, пока Шандор все сильнее, все безжалостнее сжимал Коко, и ужасом, отразившимся на лице Юли. Рейнольдс прижал девушку к себе и, прикрыв Юлины уши, изо всех сил пытался не дать ей слышать хриплый, страшный вопль, заполнивший комнату, а затем медленно затихший и оборвавшийся.