Древний поезд опасно трясся и раскачивался на плохо отремонтированном пути, содрогаясь и напрягаясь всякий раз, когда порыв снежного юго-восточного ветра налетал на него по всей длине сбоку и грозил в одно ужасное мгновение (а таких мгновений была бесконечная череда) сбросить с рельсов состав. Колеса вагона, передавая зубодробительную вибрацию через подвеску, давно отказавшуюся от неравной борьбы с уходящими годами, визжали и скрежетали в пронзительной металлической какофонии, дрожа и подпрыгивая на неровных путевых стыках. Ледяной ветер и снег со свистом проникали сквозь сотни щелей в кое-как сколоченных дверях и оконных рамах, деревянные перегородки и сиденья протестующе скрипели, словно корабль, идущий по штормовому морю. Но древний поезд упорно преодолевал белую мглу этого предвечернего часа в середине зимы, иногда неожиданно замедляя ход на прямом участке пути, а иногда разгоняясь на опасных, казалось бы, поворотах: машинист, постоянно державший руку на паровом свистке, звук которого переходил в шепот и затихал в какой-нибудь сотне метров от него в сильном снегопаде, был, очевидно, человеком, полностью уверенным в себе, в возможностях своего поезда и в знании своего маршрута.

Рейнольдс, пытающийся удержать равновесие, проходя по коридору бешено раскачивающегося вагона, не разделял уверенности машиниста – не в безопасности поезда, которая волновала Рейнольдса меньше всего, а в собственной способности выполнить стоящую перед ним задачу. Рассказав о своем плане товарищам, он вспомнил летнюю ночь под усыпанным звездами небом и поезд, неспешно пыхтящий между лесистыми склонами Вогезов – сейчас же, спустя десять минут после того, как они с Янчи купили билеты в Сексарде и беспрепятственно сели в поезд, то, что ему предстояло сделать, – то, что он обязан был сделать, – приобрело масштабы кошмарной неосуществимости.

На словах все было довольно просто. Нужно освободить профессора, а чтобы освободить его, надо отделить вагон с осужденными от остального состава, а это можно сделать, только остановив поезд и ослабив натяжение сцепки, крепящей вагон с осужденными к вагону охраны. Так или иначе он должен добраться до локомотива, что само по себе в данный момент кажется невозможным, а затем убедить машинистов остановить локомотив в нужном месте, которое он укажет. «Убедить», – мрачно подумал Рейнольдс. Возможно, ему удастся уговорить их, если они будут хотя бы сколько-нибудь дружелюбно настроены. Возможно, ему удастся напугать машинистов, но заставить их он точно не в силах. Если они откажутся подчиниться, то сделать он ничего не сможет. Кабина локомотива была для него полной загадкой, и даже ради профессора он не смог бы застрелить или отправить в нокаут машиниста и кочегара и подвергнуть сотни невинных пассажиров опасности погибнуть или получить увечья. Подумав об этом, Рейнольдс почти физически ощутил, как холодное, тупое отчаяние проникает в его сознание, и безжалостно заставил себя отбросить в сторону эти мысли.

Он уже был в самом конце вагона, держась одной рукой за поручень у окна, а другую засунув глубоко в карман пальто, чтобы скрыть подозрительную выпуклость от тяжелого молотка и фонарика, когда столкнулся с Янчи. Тот пробормотал извинения, взглянул на него, как бы не узнавая, шагнул вперед, чтобы видеть весь коридор, отступил назад, открыл дверь туалета, убедился, что там никого нет, и негромко спросил:

– Ну как?

– Не очень. За мной следят.

– Кто?

– Двое. Одеты в гражданское, плащи с поясами, без шляп. Идут за мной по пятам. Осторожничают. Если бы я не смотрел, то не заметил бы их.

– Постойте в коридоре. Дайте мне знать…

– Уже идут, – прошептал Рейнольдс.

Он бросил беглый взгляд на двух типов, которые, шатаясь, приближались к нему, а Янчи тихонько скользнул в туалет и закрыл дверь, оставив лишь узкую щелку. Тот, что шел впереди, высокий, с мертвенно-белым лицом и черными глазами, проходя мимо, безразлично взглянул на Рейнольдса, а второй прошел, как будто совсем его не замечая.

– Да, за вами следят, – сказал Янчи после того, как они скрылись из виду. – Хуже того, они знают, что вы их вычислили. Нам следовало бы помнить, что на время этой конференции за каждым поездом, въезжающим в Будапешт и выезжающим из него, ведется наблюдение.

– Вы знаете, кто это?

– К сожалению, да. Этот, с бледным лицом, – из ДГБ, один из подручных Хидаша. Опасен, как змея. Второго я не знаю.

– Но логично предположить, что он тоже из ДГБ. «Сархаза», естественно…

– Там еще не знают об этом. Не успели узнать. Но ваше описание уже несколько дней как разослано сотрудникам ДГБ по всей Венгрии.

– Ну да. – Рейнольдс кивнул. – Конечно… А как у вас дела?

– Три солдата в вагоне охраны – в вагоне сзади никого не будет, они никогда не ездят в тех же вагонах, что и осужденные. Они сидят с охранником вокруг растопленной печки и пускают по кругу бутылку вина.

– Справитесь?

– Думаю, да. Но как…

– Назад! – прошипел Рейнольдс.

Когда те двое вернулись, он стоял, прислонившись к окну с засунутыми в карманы руками и уставившись в пол. Рейнольдс равнодушно поднял глаза, слегка вздернул бровь, увидев, кто идет, вновь опустил их и, чуть сместив взгляд, проследил, как они, шатаясь, прошли по вагону и скрылись из виду.

– Психологическая война, – пробормотал Янчи. – Проблема.

– И не единственная. Я не могу попасть в первые три вагона.

Янчи строго посмотрел на него, но ничего не сказал.

– Военные, – пояснил Рейнольдс. – Третий спереди – вагон с проходом посередине, он набит военнослужащими. Один из офицеров развернул меня. В любом случае там ничего не сделаешь: когда я повернулся к нему спиной, то подергал ручку наружной двери – она заперта.

– Да, причем заперта снаружи, – кивнул Янчи. – Это новобранцы, в армии пытаются не допустить, чтобы они раньше времени вернулись к мирной жизни. Михаил, есть хоть какая-то надежда? Стоп-кран?

– Я не нашел ни одного во всем поезде. Ладно, что-нибудь придумаю, я должен это сделать, черт побери! У вас есть место?

– В предпоследнем вагоне.

– Я дам вам знать за десять минут. Мне нужно идти. Они могут вернуться в любую секунду.

– Давайте. Через пять минут – Батасек. Помните, если поезд там остановится, значит Хидаш догадался и связался с ними. Тогда спрыгивайте с той стороны, где вас не будет видно, и бегите что есть мочи.

– Идут, – прошептал Рейнольдс.

Оторвавшись от окна, он двинулся вперед и прошел мимо соглядатаев. На этот раз оба смотрели на него ничего не выражающими глазами, и Рейнольдс подумал: «Сколько еще пройдет времени, прежде чем они набросятся на меня?» Он пробрался, шатаясь, еще через два вагона, зашел в туалет в конце четвертого, спрятал молоток и фонарик в крошечный треугольный шкафчик, служивший подставкой для потрескавшегося жестяного умывальника, переложил пистолет в правый карман и, прежде чем выйти в коридор, обхватил оружие рукой. Это был не его бельгийский пистолет – тот у него отобрали, это был пистолет Графа, на нем не было глушителя, и Рейнольдс меньше всего хотел, чтобы ему пришлось им воспользоваться. Впрочем, если хочешь остаться в живых, воспользоваться придется: все зависит от этих двоих, что следят за каждым его движением.

Они уже ехали по окраинам Батасека, когда поезд вдруг резко сбавил скорость. В тот момент, когда Рейнольдс это понял, ему пришлось упереться всем телом, чтобы его не бросило вперед, когда сработали тормоза. Он почувствовал странное покалывание в кончиках пальцев руки, державшей пистолет. Выйдя из туалета, он прошел на середину тамбура, встал между двумя противоположными дверями – неизвестно, с какой стороны будет платформа, – убедился, что пистолет снят с предохранителя, и стал напряженно ждать. Сердце тяжело и медленно билось в груди. Поезд продолжал сбавлять ход, неожиданно его сильно наклонило, и Рейнольдсу пришлось ухватиться за стенку, когда поезд тряхнуло на стрелочном переводе, а потом так внезапно, что он потерял равновесие от перемены скорости, с шипением сработали тормоза, свисток локомотива пронзительно засвистел, поезд снова начал разгоняться, и станция Батасек превратилась в смутное воспоминание о ряде мелькающих бледных, размытых огней, сразу же теряющихся в серовато-белой снежной круговерти.

Рейнольдс расслабил руку, сжимавшую пистолет. Несмотря на лютый холод, стоявший в тамбуре, он чувствовал, что воротник рубашки намок от пота. Рука, державшая пистолет, тоже была влажной, и, подойдя к левой двери, он вынул руку из кармана и вытер ладонь о пальто.

Затем опустил дверное окно на несколько дюймов, но через секунду резко поднял его и, тяжело дыша, отступил назад, чтобы прочистить глаза от снега, который метель всего за мгновение успела со свистом швырнуть ему в лицо, ослепив его. Прислонившись спиной к деревянной стенке, он неверными руками зажег сигарету.

Дело безнадежное, сказал он себе, ничего не получится. При постоянно усиливающемся ветре, порывы которого достигают сорока, если не пятидесяти миль в час, и такой же скорости поезда, движущегося едва ли навстречу ему, общая сила ветра, воющего снаружи, сравнима с силой настоящего шторма, а может, даже и больше, и шторм этот – ревущая белая стена почти горизонтально летящего снега и ледяной крупы. Ему хватило доли секунды, когда метель хлестнула его лишь мимоходом и он находился в поезде, в относительном тепле и безопасности. Одному богу известно, что будет снаружи, в течение нескольких минут, когда вся его жизнь будет зависеть только от…

Рейнольдс безжалостно отогнал эту мысль. Быстро пройдя через гармошку, ведущую в соседний вагон, он окинул взглядом коридор. Тех двоих пока не было видно. Он вернулся на прежнее место, перешел к двери с подветренной стороны, осторожно, так, чтобы его не высосало из поезда, открыл ее, оценил размер отверстия для дверной защелки в косяке, закрыл дверь, убедился, что окно легко открывается, и вернулся в туалет. Там он отрезал ножом кусочек дерева от дверцы под умывальником и за пару минут обтесал его до нужной формы и размера, чуть большего, чем отверстие для защелки. Затем снова вышел в коридор. Нужно, чтобы два соглядатая видели и продолжали видеть его: если они потеряют его из виду, начнется охота по всему составу, а в передних вагонах едет сотня, а то и две сотни солдат, которых могут позвать на помощь.

На этот раз он чуть не столкнулся с ними, когда закрывал за собой дверь туалета. Он видел, что они спешат, и на лице того, что был ниже ростом, явственно отразилось облегчение, когда он увидел выходящего Рейнольдса. Бесстрастное лицо высокого и бледного не изменилось, но он так резко замедлил шаг, что его товарищ налетел на него. Оба пошли медленнее, затем остановились в паре футов от Рейнольдса. Сам Рейнольдс не пошевелился, только прислонился к углу, чтобы найти опору – поезд сильно качало – и на всякий случай освободить руки. Бледный заметил это, и его темные бесстрастные глаза слегка сузились, потом он достал из кармана пачку сигарет и улыбнулся едва заметной улыбкой:

– Товарищ, у вас спичек не найдется?

– Да, пожалуйста.

Рейнольдс достал левой рукой коробок спичек и протянул дэгэбэшнику. В то же время его правая рука слегка шевельнулась в кармане, и сквозь тонкий габардин плаща отчетливо обозначилось дуло пистолета. Бледный уловил это легкое движение и опустил глаза, но взгляд Рейнольдса не отрывался от его лица. Через мгновение бледный поднял голову, пристально посмотрел на Рейнольдса через пламя зажигаемой сигареты, медленно отдал спички, кивнул в знак благодарности и пошел дальше. Досадно, подумал Рейнольдс, глядя им вслед, но неизбежно; это был всего лишь молчаливый вызов, пробный шар, запущенный, чтобы проверить, вооружен он или нет, и если бы он не показал им, что у него есть пистолет, они бы тут же его схватили – он был в этом уверен.

В десятый раз он посмотрел на часы. Оставалось три минуты, максимум четыре; он чувствовал, как скорость поезда заметно уменьшается по мере того, как начинается пологий подъем, и мог бы поклясться, что за окном мелькнула автомобильная дорога, идущая почти параллельно железнодорожному пути. Он думал о том, каковы шансы Графа с его ребятами успеть туда вовремя, каковы шансы, что у них вообще что-то получится. Он отчетливо слышал пронзительное завывание ветра на фоне грохота и рева состава, видел почти сплошную белую стену метели, из-за которой разглядеть что-нибудь можно было лишь на расстоянии нескольких футов, и невольно покачал головой. В такую почти арктическую погоду поезд на рельсах не чета грузовику на колесах, и он представил себе напряженное лицо Графа, вглядывающегося через все сужающиеся полосы на лобовом стекле, которое дворники тщетно пытаются очистить от падающего на него снега.

Но Рейнольдс знал: рассчитывать больше не на что. Он должен был отнестись к призрачной возможности как к тому, что обязательно сбудется. Майкл в последний раз взглянул на часы, снова вошел в туалет, наполнил водой большой фаянсовый кувшин, поставил его в шкафчик, взял оставленный там кусочек обтесанного дерева, снова открыл дверь с подветренной стороны и засунул деревяшку в отверстие для защелки, хорошенько вбив ее рукояткой пистолета. Затем закрыл дверь, мягко завел защелку в деревяшку и тщательно проверил ее: защелка не входила в отверстие, но достаточно прочно удерживалась деревяшкой. Чтобы сломать деревяшку, потребуется вес в тридцать, а может быть, в сорок фунтов.

Рейнольдс тихим, но быстрым шагом направился в конец поезда. Через один вагон из темного угла вышли двое и молча последовали за ним, но он проигнорировал их. Рейнольдс знал, что они ничего не будут предпринимать, пока находятся напротив купе с людьми, и, дойдя до конца вагона, рванул бегом через гармошку в следующий. Наконец он добрался до предпоследнего вагона. Он шел медленно, держа голову прямо, чтобы обмануть шедших за ним, но глаза его были скошены в сторону, чтобы видеть купе, мимо которых он проходил.

Янчи был в третьем. Рейнольдс резко остановился, застав соглядатаев врасплох, чинно посторонился, чтобы пропустить их, подождал, пока они отойдут футов на десять, кивнул Янчи и побежал обратно, молясь, чтобы ни на кого не натолкнуться: какой-нибудь дородный человек, перегородивший коридор, мог поставить крест на их деле.

Он услышал за спиной звук шагов, побежал быстрее, и это едва не погубило его: он поскользнулся на мокром полу, ударился головой о раму окна, упал, но заставил себя подняться, не обращая внимания на острую, почти оглушающую боль и яркий свет, вспыхнувший перед глазами, и побежал дальше. Два вагона, три, четыре – вот и его вагон, он нырнул в туалет, как можно громче захлопнул за собой дверь: он не хотел, чтобы у его преследователей хоть на мгновение возникли сомнения в том, куда подевался их подопечный, – и запер ее.

Оказавшись внутри, Рейнольдс не стал терять времени. Он поднял большой фаянсовый кувшин с водой, засунул в его верхнюю часть грязное полотенце, чтобы впиталось как можно больше воды, сделал шаг назад и со всей силы швырнул кувшин в окно. Звон оказался таким, на какой Майкл и рассчитывал, даже громче, в этом замкнутом пространстве он был оглушительным, и звук разбившегося стекла еще стоял у него в ушах, когда Рейнольдс достал пистолет, взял его за ствол, погасил свет, тихо открыл защелку и шагнул в коридор.

Соглядатаи опустили окно тамбура и выглянули наружу, стараясь высунуться как можно дальше, тесня друг друга в остром желании увидеть, что же произошло. Появившись в тамбуре, Рейнольдс, не мешкая, сделал широкий шаг, изо всех сил оттолкнулся, прыгнул, выставил перед собой ступни выпрямленных ног и врезался ими в спину ближайшего к нему дэгэбэшника. Дверь распахнулась, и один из соглядатаев, не успев даже вскрикнуть, вылетел во мрак и в метель. Другой, бледнолицый, немыслимо извивался в воздухе, ухватившись одной рукой за внутренний край двери. Лицо его было перекошено от злобы и ужаса, он бился, как дикая кошка, пытаясь втащить себя внутрь. Длилось это не более двух секунд. Рейнольдс отбросил жалость: направленное вниз движение пистолета, нацеленного в оскалившееся лицо, в последний момент, когда соглядатай инстинктивно вскинул свободную руку, чтобы защититься, изменило направление. Удар рукояткой пришелся по пальцам, вцепившимся в дверь, с такой силой, что дребезгом отдался в руке Рейнольдса до самого локтя, и в дверном проеме больше никого не было – в сгущающейся ночной тьме был слышен лишь тонкий, пронзительный крик, теряющийся в грохоте колес и погребальном вое ветра.

Рейнольдсу потребовалось несколько секунд, чтобы вытащить из отверстия для защелки и так уже неплотно сидевшую деревяшку, и надежно запереть дверь. Затем он убрал пистолет в карман, взял в туалете молоток и фонарик и направился к противоположной двери вагона, выходившей на наветренную сторону.

Тут его и настигла первая неудача, едва не погубившая Рейнольдса еще до того, как он начал действовать. Поезд двигался на юго-запад, в сторону Печа, а шквальный ветер со снегом дул с юго-востока прямо перпендикулярно направлению его движения, и на Рейнольдса снаружи словно бы давил человек с силой, несравнимой с его. Дважды, трижды Рейнольдс наваливался на дверь, но она поддавалась не более чем на дюйм.

Времени оставалось совсем немного – минут семь, максимум восемь. Он схватился за металлическую ручку вверху окна и одним судорожным рывком опустил его. Если бы Рейнольдс не упал на пол, то шумно ворвавшийся в открытое окно ветер со снегом снес бы его на другую сторону вагона. Все оказалось даже хуже, чем он себе представлял: теперь он понимал, что машинист замедляет ход не из-за уклона, а потому, что хочет удержать поезд на рельсах, и на одно нехорошее мгновение у Рейнольдса возникло искушение отказаться от всей этой самоубийственной затеи. Но тут он подумал о профессоре, одиноко сидящем в прицепном вагоне с шайкой закоренелых преступников, о Янчи и всех остальных, чьи судьбы зависят от него, о девушке, которая от Рейнольдса отвернулась, когда он хотел с ней попрощаться, и в следующее мгновение он уже стоял на ногах, задыхаясь от пулями летящего на него снега, жестоко хлеставшего по лицу и словно высасывавшего воздух из легких. Рейнольдс изо всех сил навалился на дверь, раз, два, три раза, стараясь не думать о том, что, если ветер внезапно стихнет, он беспомощно вывалится на снег, и с четвертой попытки ему удалось просунуть в щель носок ботинка. Затем он втиснул в нее предплечье, потом плечо и, наконец, высунулся наполовину, изо всех сил надавил руками на дверь, нащупал правой ступней покрытую смерзшимся снегом подножку и просунул в приоткрытую дверь левую ногу. И тут молоток и фонарик, лежавшие у него в кармане, зацепились за косяк двери, и он почти минуту, показавшуюся ему вечностью, простоял, застряв между дверью и внешней стенкой вагона, лихорадочно пытаясь освободиться и боясь, что в любой момент кто-нибудь появится в коридоре, чтобы выяснить, откуда это несется со свистом по вагону снежная вьюга. И вдруг с него посыпались пуговицы, лопнула ткань пальто, и он высвободился – это произошло рывком, отчего правая нога соскользнула с подножки, и он на мгновение повис, держась только левой рукой и левой ногой, так и зажатой дверью. Затем медленно, преодолевая боль, Рейнольдс выпрямился – правой рукой было не за что зацепиться, – снова встал на подножку, немного постоял, пока не вернул контроль над собой, освободил левую руку, ухватился за внутреннюю сторону открытого окна и рывком выдернул левую ступню. Дверь с грохотом захлопнулась. Теперь он был полностью снаружи, держась одними немеющими пальцами левой руки, да еще его прижимал к вагону напористый ветер.

Уже наступили сумерки, но, хотя было еще довольно светло, он ничего не видел – метель превратила его в слепца, на ощупь пробирающегося в слепом мире. Рейнольдс знал, что находится в самом конце вагона, угол вагона был всего в футе от места, где он стоял, но, хотя можно было протянуть правую руку почти на два фута за угол, он не мог найти ни малейшего выступа, который дал бы ему хоть какую-то опору. Полностью вытянув левую руку, он попытался правой ногой нащупать что-нибудь и нашел узкий боковой стальной элемент буферного крепления, но он находился под слишком острым углом, и им нельзя было воспользоваться. Он попытался найти сам буфер, но это ему не удалось.

Левое предплечье начинало болеть оттого, что на него приходился вес всего тела, а пальцы уже так онемели, что невозможно было понять, скользят они или нет. Он снова выпрямился, поменял руки, обругал себя за глупость, вспомнив о фонаре, снова поменял руки и опять откинулся назад и как можно дальше за угол, на этот раз направив луч мощного фонаря сквозь мрак и снег. Ему потребовалось всего две секунды, чтобы увидеть все, что нужно было увидеть, и запомнить взаимное расположение бокового стального элемента позади вагона, соединительной гармошки и стального буфера, беспорядочно прыгающего из стороны в сторону при каждом толчке состава, вызывающем резкое изменение положения относительно противоположного буфера на соседнем вагоне. Рейнольдс стремительно выпрямился, сунул фонарик обратно в карман и не стал медлить, потому что понимал: если он хоть на мгновение задумается о том, что может промахнуться, поскользнуться и быть мгновенно раздавленным насмерть под колесами поезда, то уже никогда не сможет заставить себя сделать то, что надо сделать сейчас, сразу же, не думая о последствиях. Он передвинул обе ноги, пока они не оказались на самом краю подножки, отпустил левую руку, замер, прижатый к краю стенки вагона одним лишь напором ветра, затем направил правую ступню в слепое пространство, при этом его тело выгнулось далеко влево. На мгновение он застыл в воздухе, поезда Рейнольдс сейчас касался только носком ботинка, а затем, когда носок соскользнул с обледенелой подножки, его подхватил ветер, и он прыгнул вперед, в темноту.

Приземлился он одним коленом на боковой выступ, голенью другой ноги сильно ударился о буфер, а его вытянутые руки врезались в неохотно подавшийся бок гармошки, соединяющей вагоны. По инерции правая нога заскользила по застывшему металлу буфера, но он судорожно напряг мышцы ноги и зацепился ступней за самую узкую часть буфера. Колени свесились вниз, к проносящемуся внизу пути. Несколько секунд он висел так, поддерживаемый только противодействующим усилием рук и одной голени, гадая, не сломана ли нога, а потом почувствовал, как руки, несмотря на все усилия, начали беспомощно скользить вниз по гладкому, покрытому снегом материалу гармошки. Он в отчаянии выбросил левую руку, больно ударился ею о заднюю стенку вагона, который только что покинул, толкнул ее и почувствовал, как напряженные, вытянутые пальцы скользнули в узкую щель между вагоном и гармошкой. Он вцепился в шершавый край упрочненной прорезиненной ткани, словно желая пробить ее скрюченными пальцами, и через три секунды уже стоял на боковом выступе, крепко держась левой рукой и не в силах унять дрожь, вызванную приложенными усилиями.

Но дрожь была вызвана только этой причиной. Рейнольдс, испугавшийся всего несколько мгновений назад так, как не боялся никогда прежде, уже перешел призрачную границу между страхом и тем странным миром безразличного и бескорыстного равнодушия, который лежит за его пределами. Правой рукой он нащупал нож с подпружиненным лезвием, раскрыл его со щелчком и вонзил острие в материал на уровне пояса: в этот момент внутри через гармошку могли проходить люди, много людей, но ему было все равно. Несколько секунд он энергично пилил материал лезвием и прорезал в нем отверстие, достаточно большое, чтобы вместить носок одной ноги, а на высоте головы сделал еще одно – чтобы ухватиться рукой. Затем он просунул носок правой ноги в первое отверстие, левую руку – во второе, поднял вверх и вогнал нож по самую рукоятку в верхнюю часть гармошки, чтобы можно было надежно зафиксировать руку. И вот он забрался наверх, отчаянно вцепившись в рукоятку ножа. Сильнейший ветер грозил перебросить его на другую сторону бешено вибрирующей гармошки.

С первым вагоном – четвертым спереди – все оказалось относительно легко. По всей его длине наверху шла узкая металлическая обшивка для вентиляционных жалюзи, и ему потребовалось меньше чем полминуты, чтобы, лежа на подветренной стороне крыши и склонив лицо от пронизывающей вьюги, перебирая руками по обшивке, перебраться в дальний конец. Все это время ноги Рейнольдса свешивались через край, но он ничего не мог с этим поделать: упереться бы носками в желоб, но он забит смерзшимся снегом.

Рейнольдс уже осторожно тянул руку над гофрами следующей гармошки между вагонами и едва успел отпустить обшивку вентиляции, за которую можно было надежно держаться, как понял, какую ошибку совершил. Ему следовало бы перемахнуть, нырнуть на другую сторону, а не подставлять себя этому ревущему ветру, начинавшему налетать порывами, то почти сдувая его через дальнюю сторону яростно качающейся гармошки, то ослабевая так неожиданно, что ему приходилось изо всех сил держаться, чтобы не свалиться. Но, пригнувшись как можно ниже и перебирая руками от одной складки к другой, Рейнольдс благополучно добрался до конца третьего вагона. Проползти по нему оказалось тоже довольно легким делом, и, добравшись до передней стороны, он сел, свесил ноги на следующую гармошку, низко наклонился и перемахнул через промежуточное пространство. Он сильно ободрал колено, ударившись об обшивку второго вагона, но зато сумел надежно ухватиться. Спустя всего несколько секунд Рейнольдс уже был на передней части второго вагона и тут, опустив ноги на гармошку, увидел колеблющиеся, ныряющие лучи фар, исчезающие и снова появляющиеся сквозь вихрящийся снег на дороге, идущей параллельно железнодорожному полотну всего в двадцати ярдах от него. Радость, охватившая Рейнольдса, на мгновение прогнала все мысли об усталости и холоде, об онемевших бесчувственных руках, которые не смогут служить ему долго: конечно, ехать на этой машине в слепящем снегу мог кто угодно, но Рейнольдс был странным образом уверен, что это тот, кто надо. Он снова пригнулся, встал на носки и прыгнул на крышу первого вагона; уже оказавшись там и ничком беспомощно заскользив по ней, он понял, что у этого вагона, в отличие от остальных, нет идущей по верху вентиляционной обшивки.

На миг его вновь охватила паника, и он стал лихорадочно шарить руками по льдистой, скользкой поверхности в поисках чего угодно, за что можно было бы зацепиться. Рейнольдс заставил себя успокоиться: если продолжить так молотить ногами и руками, не будет даже того небольшого коэффициента трения, который сейчас есть между ним и поездом, и он беспомощно скатится навстречу собственной гибели. Здесь должны быть какие-то вентиляторы, отчаянно твердил он себе, и вдруг понял, что́ они могут из себя представлять: это маленькие трубы с крышечками наверху, расположенные по три-четыре на вагон. Одновременно он понял и другое: поезд резко поворачивает против ветра – и центробежная сила медленно, но неумолимо толкает его к краю.

Он скользил ногами вперед, лицом вниз, яростно колотя носками по крыше вагона в попытке разбить смерзшийся снег, заполнивший желоб, и зацепиться хотя бы ступнями. Но снег превратился в лед, Рейнольдс тщетно пытался его расколоть и понял, что потерпел неудачу, когда его голени больно ударились о край крыши вагона. А поезд все продолжал огибать этот бесконечный поворот.

Его колени уже упирались в край крыши, а пальцы, скрюченные, как твердые когти какой-нибудь хищной птицы, скребли гладкий лед, ломая ногти. Он знал, что его уже ничто не спасет, и никогда впоследствии не смог бы объяснить, какой странный подсознательный инстинкт – ведь в этот момент приближения гибели его разум полностью перестал работать – заставил его выхватить нож, раскрыть его нажатием кнопки и вогнать лезвие в крышу за миг до того, как его бедра достигли бы края и он прошел бы точку невозврата.

Сколько времени он пролежал, вытянувшись и держась за нож, Рейнольдс не смог бы сказать. Возможно, это были считаные секунды. Постепенно он понял, что пути снова выпрямились, центробежная сила отпустила свою мертвую хватку и он снова может передвигаться, хотя и с особой осторожностью. Дюйм за дюймом Рейнольдс медленно подтянул ноги на крышу, вынул нож, воткнул его дальше и постепенно втащил себя наверх. Мгновение спустя, продолжая опираться только на нож, он нашел первую вентиляционную трубу и вцепился в нее так, как будто не собирался никогда выпускать ее из рук. Но ему пришлось это сделать, времени оставалось всего две или три минуты. Нужно было добраться до следующей трубы. Он протянул руку в ее направлении, поднял нож и вонзил его в лед, но нож со звоном ударился о какой-то металл, вероятно, о головку болта, и когда он поднес его к глазам, то увидел, что лезвие отломилось у самой рукоятки. Он отбросил рукоятку, уперся ногами в вентиляционную трубу и, оттолкнувшись, прокатился по крыше, сильно ударившись о следующую трубу, находившуюся всего футах в шести. Через несколько секунд, снова отталкиваясь ступнями и двигаясь от одной вентиляционной трубы к другой, он добрался до третьей, затем до четвертой, и тут понял, что не знает, какой длины вагон, есть ли здесь еще трубы – и не получится ли так, что, оттолкнувшись еще раз и проехавшись по верху вагона, он беспомощно соскользнет через переднюю часть вагона и упадет под колеса поезда. Рейнольдс решил рискнуть, уперся ногами в трубу и уже собирался оттолкнуться, когда его осенила мысль, что, чуть приподнявшись, он сможет увидеть отсюда кабину локомотива и, возможно, разглядеть благодаря ее яркому свету край этого вагона, ведь снегопад наконец-то начал ослабевать.

Он встал на колени, плотно зажав трубу между бедер, и его сердце замерло, когда он увидел в каких-то четырех футах от себя край вагона, четко вырисовывающийся на фоне красных отблесков огня в открытой топке локомотива. В самой кабине, сквозь снежные вихри, он мельком увидел машиниста и кочегара – тот поворачивался и наклонялся, перебрасывая лопатой уголь из тендера в топку. И еще он увидел солдата с карабином, гревшегося у зияющей красной пасти топки. Его не должно было там быть – но такого поворота событий стоило ожидать заранее.

Рейнольдс нащупал пистолет, но руки потеряли чувствительность, и он даже не смог просунуть замерзший указательный палец в спусковую скобу. Он убрал пистолет в карман и быстро поднялся на ноги, наклонившись под ветром далеко вперед и продолжая зажимать трубу между ног. Теперь – все или ничего. Он сделал один короткий шаг, на втором шаге подошва его правого ботинка уперлась в край вагона, он оказался в воздухе, а затем, проскользив вниз по насыпанному в тендер крошащемуся углю, приземлился, задыхаясь, на плечо и бок у подножки.

Все трое: машинист, кочегар и солдат – повернулись и уставились на него. На их лицах читалось недоумение, они явно не могли поверить своим глазам, и выглядело это довольно комично. Минуло секунд пять – пять драгоценных секунд, позволивших Рейнольдсу немного отдышаться, – прежде чем солдат оправился от изумления, резко сдернул с плеча винтовку, вскинул приклад и бросился к распростертому на полу Рейнольдсу. Рейнольдс схватил онемевшими пальцами кусок угля – первое, что попалось под руку, – и в отчаянии швырнул в кинувшегося на него солдата. Тот пригнулся, и уголь пролетел у солдата над головой, даже не задев его. Но кочегар не промахнулся, полотно лопаты ударило солдата по затылку, и тот рухнул на подножку.

Рейнольдс кое-как встал на ноги. В разорванной одежде, с кровоточащими, побелевшими от мороза руками и лицом, перепачканным угольной пылью, он представлял собой невероятное зрелище, но сейчас ему было не до этого. Он уставился на кочегара – рослого кудрявого парня в рубашке с рукавами, высоко засученными наперекор лютому холоду, потом перевел взгляд на солдата, лежащего у его ног.

– Жара. – Парень ухмылялся. – Его внезапно накрыло.

– Но почему…

– Слушай, друг, я не знаю, за кого ты, но я знаю, против кого я. – Он оперся на лопату. – Мы можем тебе помочь?

– Конечно можете!

Рейнольдс быстро объяснил, что ему нужно, и двое железнодорожников переглянулись.

– А что потом будет с нами, когда… – Старший, машинист, колебался.

– Вот! – Рейнольдс распахнул полы пальто. – Веревка. Возьмите ее, пожалуйста, – у меня руки не слушаются. Можете связать друг другу запястья. Это должно…

– Конечно! – Младший усмехнулся, а машинист потянулся к рычагу пневматического тормоза. – Нас взяли на гоп-стоп. Их было пятеро или шестеро, не меньше. Бывай, друг.

У Рейнольдса не было времени благодарить этих людей, которые так запросто помогли ему, не думая о себе. Поезд быстро замедлял ход на этом уклоне, и нужно было попасть в хвостовой вагон до полной остановки, пока сцепка не натянулась и еще можно было отцепить его. Он спрыгнул с нижней ступеньки кабины, кувыркнулся, встал на ноги и побежал в обратную сторону. Поезд уже почти остановился, мимо него прополз вагон охраны, и он успел на мгновение, согревшее его сердце, увидеть Янчи, стоящего в открытой двери в задней части вагона, и уверенно держащего в руке пистолет.

Раздался лязг и грохот сталкивающихся буферов, локомотив остановился, и Рейнольдс, включив фонарик, поднял буксирные серьги и отбил молотком фланцевую муфту пневматического тормоза. Потом поискал трубу парового отопления, но ее не было – зачем осужденным тепло? – и разъединил все звенья сцепки между последним вагоном и поездом. Буферные пружины разжались, и все вагоны подались назад. Янчи со связкой ключей, свисающей с одной руки, и пистолетом в другой, перешел из вагона охраны в вагон для перевозки скота, а Рейнольдс успел ухватиться за поручень, когда вагон охраны с силой ударился о вагон-скотовоз, отчего тот покатился вниз по длинному, пологому склону, на который они только что въехали.

Где-то через милю после того, как они отъехали от основного состава, Рейнольдс начал поворачивать большое тормозное колесо, находившееся снаружи вагона, а Янчи наконец нашел нужный ключ от вагона, пинком распахнул дверь и посветил фонариком внутрь. Еще через полмили Рейнольдс окончательно заблокировал колесо и мягко остановил вагон под взглядами улыбающегося Янчи и доктора Дженнингса, который сначала был ошеломлен, потом какое-то время не мог поверить в происходящее, а сейчас ликовал как мальчишка. Они едва успели выйти из вагона и направиться на запад, где, как они знали, пролегала дорога, как услышали крик и увидели, что к ним кто-то пробирается по глубокому снегу. Это был Граф, вся его аристократическая сдержанность исчезла, он кричал, вопил и размахивал руками как сумасшедший.