Рейнольдс был уверен, что глаза и рассудок обманывают его. Он знал, что Графа убрали из игры и начальство ДГБ, державшее его на прицеле, не позволило бы ему и на дюйм сдвинуться с места. Он знал также, что последние полтора часа в этом подземелье, превращенном в паровую печь, оказали на него крайне ослабляющее действие и что его сознание, погруженное во тьму, по-прежнему шерстистое, спутанное, играет с ним всякие шутки. Но вот человек у окна неспешно отделился от стены и легкой ленивой походкой пересек кабинет. В одной руке он держал мундштук с сигаретой, другая рука помахивала парой тяжелых кожаных перчаток, и у Рейнольдса больше не осталось сомнений. Это действительно Граф, живой, совершенно невредимый, все тот же насмешливый Граф. В первый ошеломляющий момент у Рейнольдса приоткрылся рот, глаза расширились, а потом на бледном, изможденном лице начала проступать улыбка.

– Откуда, черт возьми… – начал он и тут же отшатнулся к стене – Граф ударил его своими тяжелыми перчатками по лицу и губам.

Он почувствовал, как из недавно зажившей верхней губы потекла кровь, и после всего, что он уже пережил, от этой новой боли и шока его охватила слабость, голова закружилась, и Графа он видел лишь смутно, как будто сквозь дымку.

– Урок номер один, малыш, – небрежно объявил Граф. Он с явным отвращением посмотрел на пятнышко крови на своей перчатке. – В дальнейшем будешь говорить только тогда, когда к тебе обратятся. – Он перевел брезгливый взгляд с перчаток на двух арестантов. – Комендант, этих людей вытащили из реки?

– Нет-нет, вовсе нет. – Комендант выглядел сильно расстроенным. – Они просто проходили курс процедур в одной из наших паровых камер… Это очень досадно, капитан Жольт, очень некстати. Это нарушает всю последовательность работы.

– Я бы не стал так беспокоиться, комендант, – успокаивающе сказал Граф. – Это неофициально, и, пожалуйста, не ссылайтесь на меня, но, насколько я понимаю, их привезут обратно сюда или сегодня поздно вечером, или завтра рано утром. Товарищ Фурминт очень на вас надеется и видит в вас выдающегося… мм… психолога.

– Вы уверены, что все будет хорошо? Уверены, капитан? – Комендант был встревожен.

– Абсолютно. – Граф посмотрел на часы. – Мы не можем медлить, комендант. Вы знаете, что нужно спешить. Да и потом, – улыбнулся он, – чем быстрее их увезут, тем быстрее они вернутся.

– Тогда не буду вас задерживать. – Комендант теперь был сама любезность. – Я смирился с необходимостью их временного отсутствия. Мне не терпится завершить мой эксперимент, особенно с такой знаменитой личностью, как генерал-майор Иллюрин.

– Такого шанса вам больше не представится, – согласился Граф. Он повернулся к четырем сотрудникам ДГБ. – Так, в грузовик их, живо… Коко, дитя мое, боюсь, ты теряешь свою хватку. Они же не из стекла сделаны.

Коко ухмыльнулся и принял эту информацию к сведению. Он с силой ударил Рейнольдса своей мощной ладонью по лицу, и тот отлетел к стене. Двое других схватили Янчи и грубо выволокли его из кабинета. Комендант в ужасе вскинул руки:

– Капитан Жольт. Необходимо ли… Я хочу сказать, нужно, чтобы они вернулись сюда в хорошем виде, чтобы…

– Не бойтесь, комендант, – усмехнулся Граф. – Мы тоже в своем роде специалисты, хоть и ведем себя грубовато. Объясните все, пожалуйста, полковнику Хидашу, когда он вернется, и попросите его позвонить шефу. Скажите ему, что мне очень жаль, что я разминулся с ним, но ждать некогда. Хорошо. Еще раз спасибо, комендант, и до свидания.

Сильно дрожащих в промокшей одежде Янчи и Рейнольдса погнали через двор к кузову ожидавшего их грузовика. Один из конвоиров сел в кабину с водителем, а Граф, Коко и еще один конвоир забрались в кузов и положили оружие на колени, не спуская глаз с двух арестантов. Мгновение спустя мотор завелся, грузовик тронулся с места и уже через несколько секунд проехал мимо отдающего честь часового у ворот.

Почти сразу же Граф достал из кармана карту, бегло посмотрел на нее и сунул обратно. Через пять минут он прошел мимо Янчи и Рейнольдса, откинул смотровой люк и заговорил с водителем.

– Через полкилометра отсюда влево отходит проселочная дорога. Езжайте по ней, пока я не прикажу остановиться.

Спустя минуту грузовик замедлил ход, затем свернул с трассы и, трясясь и подпрыгивая, понесся по узкой неровной дороге. Сплошь в рытвинах, дорога была покрыта глубоким слоем смерзшегося снега, и грузовик постоянно съезжал с одной стороны на другую, так что водителю с огромным трудом удавалось удерживать его на дороге, но ехали хоть и медленно, но уверенно. Через десять минут Граф переместился в заднюю часть грузовика и высунул голову в дверь, словно высматривая знакомый ориентир. Спустя несколько минут он, кажется, нашел, что искал. По его команде водитель остановил машину, и Граф спрыгнул на снег. За ним последовали Коко и второй конвоир. Повинуясь движению рук, которые держали оружие, Янчи и Рейнольдс спрыгнули тоже.

Граф остановил машину посреди густого леса. В стороне от дороги виднелась поляна. Граф снова скомандовал, и водитель выехал на поляну, чтобы развернуть грузовик. Машину занесло, она заскользила по заснеженной траве, но, подставляя плечи и бросив под задние колеса несколько веток, они вскоре снова смогли вытолкать ее на дорогу и поставить в направлении, противоположном тому, в котором ехали сюда. Водитель заглушил двигатель и вылез, но Граф заставил его вновь завести машину и оставить работать на холостом ходу. Он сказал, что не собирается рисковать в такой мороз и позволить двигателю замерзнуть.

Холод действительно стоял лютый. Янчи и Рейнольдс, на которых по-прежнему была все та же мокрая одежда, дрожали как в лихорадке. Ледяной воздух окрасил подбородки, уши и кончики носов в красный, синий и белый цвета, а пар от дыхания тяжело и медленно, словно дым, поднимался в неподвижном морозном воздухе.

– Всем действовать быстро! – приказал Граф. – Или хотите замерзнуть до смерти? Коко, будешь смотреть за этими. Я могу тебе это доверить?

– По гроб жизни, – усмехнулся тот злобно. – Малейшее движение – и они трупы.

– Я в этом не сомневаюсь. – Граф задумчиво посмотрел на него. – Сколько человек ты убил, Коко?

– Товарищ, я потерял счет много лет назад, – простодушно ответил Коко.

Рейнольдс, глядя на него, был уверен, что он говорит правду.

– Совсем скоро ты получишь свою награду, – загадочно произнес Граф. – Остальным взять по лопате. Есть работа, от которой вы согреетесь.

Один из конвоиров, моргая, тупо уставился на него:

– Лопаты, товарищ? Для арестантов?

– А ты думал, я тут решил огород разбить? – холодно отозвался Граф.

– Нет-нет. Просто вы коменданту сказали… Ну, я думал, мы в Будапешт едем…

Его голос умолк.

– Вот именно, товарищ, – сухо ответил Граф. – Ты вовремя понял свою ошибку – вовремя, и хватит. Думать сейчас некогда. Давайте, или мы все тут замерзнем. И не бойтесь. Землю копать не придется, все равно не получится, она как железо. Найдите в лесу какую-нибудь ложбинку, где снега нанесло, впадинку какую-нибудь, снегом засыпанную, – и… Ладно, главное, Коко понял.

– Да, понял. – Коко, ухмыляясь, облизнул губы. – Может, товарищ позволит мне…

– Положить конец их страданиям? – подхватил Граф и безразлично пожал плечами. – Можно. Двумя больше, не все ли равно, когда ты уже потерял счет?

Он скрылся в лесу за поляной вместе с тремя другими конвоирами, и даже в этом кристально чистом, звонком воздухе оставшимся было слышно, как их голоса становятся все тише и тише и превращаются в отдаленное бормотание: должно быть, Граф ведет их вглубь леса, в самую чащу. Тем временем Коко не сводил с Янчи и Рейнольдса немигающих, ядовитых маленьких глаз, и они прекрасно понимали, что он ждет малейшего повода, чтобы нажать на спусковой крючок карабина, который его огромные руки бережно держали, словно игрушку. Но они не давали ему никакого повода – если не считать неудержимую дрожь, Янчи с Рейнольдсом застыли как статуи.

Минут через пять Граф вышел из леса, похлопывая перчаткой по высоким начищенным сапогам и полам длинной шинели, стряхивая с них снег.

– Работа идет полным ходом, – объявил он. – Еще две минуты – и мы присоединимся к нашим товарищам. Они хорошо себя вели, Коко?

– Хорошо, – явно разочарованно ответил Коко.

– Не бери в голову, товарищ, – утешил его Граф. Он вышагивал взад-вперед за спиной Коко и хлопал себя по рукам, чтобы согреться. – Ждать осталось недолго. Не спускай с них глаз ни на секунду… Как… как сегодня, боль еще не прошла? – мягко поинтересовался он.

– До сих пор больно. – Коко свирепо глянул на Рейнольдса и выругался. – Я весь черный и синий!

– Мой бедный Коко, в последние дни очень уж непросто тебе приходится, – нежно произнес Граф.

В тишине леса словно бы прозвучал выстрел, когда яростный удар рукояткой револьвера с чудовищной силой пришелся прямо над ухом Коко. Карабин выпал из его рук, он покачнулся, вскинул глаза и рухнул на землю, как поваленное дерево. Граф почтительно сделал шаг в сторону, чтобы дать великану возможность упасть. Двадцать секунд спустя грузовик уже ехал по дороге, а лесная поляна скрылась из виду за поворотом.

Первые три или четыре минуты в кабине грузовика не раздалось ни звука, слышен был только низкий ровный шум двигателя. Янчи и Рейнольдсу хотелось спросить Графа о многом и много чего сказать, но они не знали, с чего начать, и тень кошмара, из которого они только что вырвались, еще слишком сильно сковывала их сознание. Но вот Граф сбавил скорость и остановился. Слабая улыбка озарила его тонкое аристократическое лицо, когда он полез во вместительный задний карман и достал фляжку.

– Сливовое бренди, друзья мои, – нетвердым голосом произнес он. – Сливовое бренди, и, бог свидетель, никому оно сегодня не нужно так сильно, как нам троим. Мне – потому что сегодня я умер тысячу раз подряд, особенно когда наш друг чуть все не испортил, когда увидел меня в кабинете у коменданта, а вам – потому что вы мокрые и замерзаете и легко можете слечь с пневмонией. И еще, я подозреваю, из-за того, что они не слишком хорошо с вами обращались. Я прав?

– Прав. – Это ответил Янчи, потому что Рейнольдс закашлялся и поперхнулся, когда благодатное, живительное тепло обожгло ему горло. – Обычные препараты, чтобы расколоть человека, плюс еще один, особый, который он сам только что разработал. Ну и известная тебе обработка паром.

– Догадаться было нетрудно, – кивнул Граф. – Счастливыми вы не выглядели. На самом деле странно, что вы вообще смогли стоять на ногах, но, несомненно, вас поддерживала уверенность в том, что мое появление на сцене – лишь вопрос времени.

– Несомненно, – сдержанно подтвердил Янчи. Он отпил приличную порцию, глаза его наполнились слезами, и он стал хватать ртом воздух. – Яд, чистейший яд, но я никогда не пробовал ничего даже наполовину такого хорошего!

– Бывают времена, когда от критических суждений лучше воздержаться, – признал Граф. Он приставил флягу ко рту, сделал большой глоток, как другой отпил бы воды, и сунул флягу в карман. – Очень важная остановка, но нужно двигаться: время не на нашей стороне.

Он выжал сцепление, и грузовик двинулся вперед. Рейнольдс громко запротестовал, пытаясь перекричать пронзительный рев двигателя, работающего на первой передаче:

– Но вы же расскажете нам…

– Конечно, – сказал Граф. – Но только по пути, если не возражаете. Позже объясню почему. Однако – к событиям сегодняшнего дня… Прежде всего, должен сообщить вам, что я ухожу из ДГБ, подал в отставку. Сделал это, разумеется, с неохотой.

– Разумеется, – пробормотал Янчи. – Кто-нибудь уже знает?

– Фурминт, полагаю, знает. – Граф не сводил глаз с узкой дороги, лавируя на ходу: грузовик заносило то к левой обочине, то к правой. – Письменно я его, правда, не известил, потому что оставил в кабинете с кляпом во рту и связанными руками и ногами, но вряд ли у него могли возникнуть сомнения относительно моих планов.

Ни Рейнольдс, ни Янчи ничего не сказали – что скажешь, услышав такое? В повисшем молчании тонкие губы Графа расплылись в ухмылке.

– Фурминт! – Тишину нарушил Янчи, его голос прозвучал напряженно. – Фурминт! То есть твой шеф…

– Бывший шеф, – поправил его Граф. – А кто же еще? Но позвольте мне начать с самого утра. Вы помните, что я отправил с Казаком сообщение – кстати, он и «опель» доехали в целости и сохранности?

– И тот, и другой.

– Свершилось чудо. Видели бы вы, как он трогался с места. Я сказал ему, что меня отправляют в Гёдёллё для какой-то серьезной проверки. По идее, этим должен был бы заняться сам Хидаш, но он сказал мне, что у него какие-то важные дела в другом месте, в Дьёре. Итак, мы отправились в Гёдёллё – восемь бойцов, я и капитан Калман Жольт, человек, который умеет обращаться с резиновой дубинкой, но во всем остальном ужасно бездарный. Но когда мы поехали, я забеспокоился – в зеркале я увидел, как шеф очень странно на меня посмотрел, перед тем как я вышел из здания на проспекте Андраши. Нет ничего такого в том, что шеф может на кого-то странно посмотреть, он даже собственной жене не доверяет, но странно было, что так на меня смотрит человек, который не далее как на прошлой неделе похвалил меня как самого талантливого сотрудника ДГБ в Будапеште.

– Ты незаменим, – сказал Янчи.

– Спасибо… Потом, когда мы уже подъезжали к Гёдёллё, Жольт, можно сказать, бросил мне на колени бомбу. Он между делом упомянул, что утром разговаривал с шофером Хидаша и что, как он понял, полковник едет в тюрьму «Сархаза», и удивлялся, какого дьявола полковнику понадобилось тащиться в этот гадюшник. Он продолжал молоть всякий вздор, и слава богу, потому что выражение лица у меня в тот момент, если бы кто-нибудь на меня вдруг посмотрел, было наверняка еще то.

Все у меня в голове сложилось, да с таким громким щелчком, что удивительно, как Жольт его не услышал. То, что меня выпихнули в Гёдёллё, странный взгляд шефа, ложь Хидаша, то, что мне так легко удалось выяснить, что профессор находится в «Сархазе», и то, что еще легче удалось взять документы и печати из кабинета Фурминта. Боже мой, мне хотелось дать себе пинка, когда я вспомнил, что Фурминт без всякой надобности постарался сообщить мне, что собирается провести совещание с какими-то офицерами, тем самым дав мне понять, что его кабинет некоторое время будет пуст – это было в обеденный перерыв, когда в приемной никого не было… Как они раскусили меня, я никогда не узнаю. Готов поклясться, что всего за сорок восемь часов до этого я считался самым надежным офицером в Будапеште. Но это так, к слову.

Нужно было действовать, разобраться со всем этим раз и навсегда, я знал, что мои мосты уже сожжены и мне терять нечего. Я должен был действовать, исходя из того, что обо мне знают только Фурминт и Хидаш. Очевидно, Жольт ничего не знал, чего тут было еще ожидать, он слишком глуп, чтобы ему можно было что-то доверить, а Фурминт с Хидашем, понятное дело, настолько недоверчивы, что не рискнули бы никому про все это рассказать. – Граф широко улыбнулся. – В конце концов, если их лучший человек перебежал на другую сторону, откуда им знать, насколько далеко распространилась гниль?

– Действительно, откуда? – согласился Янчи.

– Вот именно. Приехав в Гёдёллё, мы сразу же отправились в мэрию, а не в наше местное отделение, там тоже велось расследование, вышвырнули мэра и взяли дело в свои руки. Я оставил там Жольта, спустился вниз, собрал людей и сказал им, что до пяти часов вечера их задача – ходить по кафе и барам, выдавая себя за недовольных дэгэбэшников, и выслеживать, нет ли подстрекательских разговоров. Работа как раз для них. Я дал им изрядную сумму денег, чтобы они могли насладиться местным колоритом, – еще несколько часов они будут безостановочно пьянствовать.

Затем я в состоянии сильного возбуждения помчался обратно в мэрию и сообщил Жольту, что обнаружил нечто чрезвычайно важное. Он даже не удосужился спросить, что именно, выскочил со мной из кабинета, весь сияя оттого, что скоро сбудутся его мечты о повышении. – Граф кашлянул. – Опустим неприятную часть. Достаточно сказать, что сейчас он пребывает в заброшенном подвале в пятидесяти метрах от мэрии. Он не связан и не пострадал, но для его освобождения понадобится кислородно-ацетиленовый резак.

Граф замолчал, остановил грузовик и вышел из машины, чтобы очистить лобовое стекло. Уже две или три минуты шел довольно сильный снег, но ни один из двоих пассажиров этого не заметил.

– Я взял документы моего незадачливого коллеги. – Граф снова был за рулем и продолжил рассказ. – Через сорок пять минут, сделав по пути одну остановку – чтобы купить бельевую веревку, – я был у дверей нашей штаб-квартиры, а еще через минуту – в кабинете Фурминта; сам факт, что мне это удалось, свидетельствовал о том, что Фурминт и Хидаш, как я и предполагал, действительно не распространялись о моем отступничестве.

Все оказалось до смешного просто. Мне нечего было терять, я все еще был официально вне подозрений, а ничто не приносит такого успеха, как наглость, особенно если она имеет масштабный характер. Фурминт был так ошеломлен, увидев меня, что я успел просунуть ствол пистолета ему между зубов, прежде чем его отвисшая челюсть вернулась в исходное положение; он ведь окружен всякими новомодными ручками и кнопками звонков, призванными спасти ему жизнь в чрезвычайной ситуации, но они, как вы понимаете, не могли защитить его от такого умельца, как я.

Я заткнул ему рот кляпом и велел написать собственной рукой письмо под мою диктовку. Фурминт – храбрый человек, и он сильно сопротивлялся, но ничто так не побеждает высокие моральные принципы, как дуло пистолета, которое воткнули тебе в ухо. Письмо было адресовано коменданту тюрьмы «Сархаза» – а он знает почерк Фурминта так же хорошо, как свой собственный, – и содержало разрешение передать вас двоих мне, то есть капитану Жольту. Затем он подписал письмо, поставил на нем едва ли не все печати, какие только мы смогли найти в его кабинете, положил в конверт и запечатал своей личной печатью – во всей Венгрии не сыщется и десятка человек, которые ее видели. Мне повезло, я видел, но Фурминт про это не знал.

У меня была двадцатиметровая веревка, и, когда я закончил, Фурминт был связан, как куренок под жарку. Он мог пошевелить только глазами и бровями и делал это с большой выразительностью, когда я поднял трубку телефона прямой линии с «Сархазой» и заговорил с комендантом, точно скопировав – могу этим гордиться – голос Фурминта. Мне кажется, Фурминт начал понимать многое, что озадачивало его за последний год. Как бы то ни было, я сказал коменданту, что посылаю за этими арестантами капитана Жольта, а также отправляю с ним письменное разрешение, написанное моей рукой и заверенное моей личной печатью. Никаких затруднений возникнуть было не должно.

– А что, если бы там все еще был Хидаш? – полюбопытствовал Рейнольдс. – Он же, кажется, уехал совсем незадолго до того, как вы стали звонить.

– Не могло быть ничего лучше и проще. – Граф небрежно махнул рукой и тут же быстро схватился за руль – грузовик повело к кювету. – Я бы просто приказал Хидашу немедленно доставить вас обратно, а по пути перехватил бы его… Во время разговора с комендантом я время от времени кашлял и чихал и говорил так, чтобы мой голос казался немного хриплым. Я сказал коменданту, что сильно простудился. На это у меня были причины. Затем я через настольный микрофон связался с приемной и сказал, чтобы в ближайшие три часа меня не беспокоили ни по какому поводу, даже если со мной захочет поговорить какой-нибудь министр. Я не оставил им сомнений в том, что произойдет, если мои приказы не будут выполнены. Я думал, что у Фурминта случится апоплексический удар. Затем, продолжая говорить голосом Фурминта, я позвонил в транспортный отдел, приказал немедленно пригнать грузовик для майора Ховарта и распорядился выделить четверых людей, чтобы сопровождать его, – мне они были ни к чему, но надо было взять их ради соблюдения местного колорита. Потом я запихнул Фурминта в шкаф, запер его, вышел из кабинета, запер его тоже, а ключ забрал с собой. Затем мы отправились в «Сархазу»… Интересно, о чем сейчас думает Фурминт? И Жольт? И трезв ли еще кто-то из парней, которых я оставил в Гёдёллё? И представьте себе лица Хидаша и коменданта, когда они начнут понимать, что произошло! – Граф мечтательно улыбнулся. – Весь день мог бы об этом думать.

Следующие несколько минут они ехали молча. Снегопад еще не слепил глаза, но усиливался, и Графу приходилось не отвлекаться от дороги на разговоры. Рядом с ним Янчи и Рейнольдс, на которых целительно подействовали тепло, шедшее в кабину от двигателя, и вторая порция бренди из фляги Графа, чувствовали, как их замерзшие тела постепенно отогреваются, как ослабевает и мало-помалу прекращается непрерывная дрожь, а в онемевшие ноги и руки вонзается тысяча иголок – это мучительной и восхитительной болью восстанавливалось кровообращение. Рассказ Графа они выслушали почти в полном молчании и продолжали молчать: Рейнольдс не мог придумать, что бы можно было сказать по поводу этого удивительного человека и его истории, а уж с каких слов начать его благодарить, он и вовсе не представлял. К тому же он не без оснований полагал, что от благодарности Граф просто отмахнется.

– Кто-нибудь из вас видел машину, на которой приехал Хидаш? – неожиданно спросил Граф.

– Я видел, – ответил Рейнольдс. – Черный русский «ЗИС» – размером примерно с дом.

– Знаю. Цельный стальной кузов и пуленепробиваемые стекла. – Граф сбавил скорость и подъехал к нависавшей над обочиной группе деревьев. – Вряд ли Хидаш не узнает один из своих грузовиков и проедет мимо. Давайте посмотрим, как там обстоят дела.

Он остановился и спрыгнул в снежную круговерть. Рейнольдс и Янчи последовали за ним. Через пятьдесят метров они были у пересечения с главной дорогой, на которой ровным, гладким слоем лежал свежевыпавший снег.

– Похоже, с тех пор, как пошел снег, здесь никто не проезжал, – заметил Янчи.

– Согласен, – ответил Граф и посмотрел на часы. – Почти три часа прошло, как Хидаш выехал из «Сархазы», а он сказал, что не позже чем через три часа вернется. Ждать осталось недолго.

– Может, просто перекрыть дорогу нашим грузовиком и остановить его? – предложил Рейнольдс. – Это отсрочит их действия еще на пару часов.

Граф с сожалением покачал головой:

– Это невозможно. Я думал об этом, но это бесполезно. Во-первых, люди, которых мы оставили в лесу, вернутся в «Сархазу» за час – максимум за полтора. А потом, чтобы взломать такую бронированную машину, как «ЗИС», нужен лом или динамит, но дело даже не в этом: в такую погоду водитель почти наверняка не заметит грузовика, пока не будет слишком поздно, а этот «ЗИС» весит тонны три. Он разнесет наш грузовик, а если мы хотим остаться в живых, надо, чтобы машина осталась целой.

– Он мог проехать сразу после того, как мы съехали с дороги, и до того, как пошел снег, – предположил Янчи.

– Вполне возможно, – согласился Граф. – Но, думаю, надо дать ему несколько минут…

Он вдруг замолчал, прислушался; Рейнольдс тоже услышал нарастающий глухой гул мощного двигателя.

Они успели съехать с дороги и укрыться под кронами деревьев. Машина – это, несомненно, был черный «ЗИС» Хидаша – пронеслась в вихрящемся снегу с шипением и хрустом зимних широких шин и почти мгновенно пропала из виду, оставив за собой повисшую тишину. Рейнольдс разглядел на переднем сиденье шофера, а на заднем – Хидаша. Рядом с ним вроде бы сидел, съежившись, еще кто-то помельче, но точно сказать было нельзя. Они бросились к грузовику, и Граф выкатил его на дорогу: уже через несколько минут начнется охота, так что времени остается в обрез. Граф едва успел переключиться на верхнюю передачу, как опять сбавил скорость и остановил грузовик у небольшого леска, через который были протянуты на столбах телефонные провода. Почти сразу же из-за деревьев, спотыкаясь, вышли и побежали к грузовику два человека, полузамерзшие от лютого холода, в одежде, так залепленной снегом, что они больше походили на ходячих снеговиков. Оба несли под мышкой по какой-то коробке. Увидев через ветровое стекло Янчи и Рейнольдса, они, широко улыбаясь, радостно замахали руками, и теперь стало понятно: это были Шандор и Казак; выражение их лиц явно говорило о том, что они приветствуют друзей, вернувшихся с того света. Они забрались в кузов грузовика со скоростью, какую могли позволить их замерзшие конечности, и через пятнадцать секунд Граф уже снова крутил баранку.

Дверца смотрового люка позади кабины открылась, и взволнованные Шандор с Казаком засыпали Графа и Рейнольдса вопросами и поздравлениями. Через пару минут Граф передал назад свою флягу с бренди, и Янчи, воспользовавшись внезапным затишьем в разговоре, задал вопрос:

– Что это за коробки они тащили?

– Та, что поменьше, – комплект монтера для прослушивания проводов, – объяснил Граф. – В каждом грузовике ДГБ есть такой комплект. По дороге сюда я остановился в трактире в Петоли, отдал его Шандору и велел ему следовать за нами в район «Сархазы», забраться на телефонный столб и прослушивать секретную линию между тюрьмой и Будапештом. Если бы комендант продолжал сомневаться и захотел бы получить подтверждение, то Шандор бы ответил: я велел ему говорить через носовой платок, как будто это простуженный Фурминт – я ведь уже сообщил коменданту, что мне нездоровится, – которому стало намного хуже.

– Боже правый! – Рейнольдс не смог скрыть своего восхищения. – Есть ли что-нибудь, о чем вы не подумали?

– Думаю, есть, но такого мало, – скромно признался Граф. – В любом случае эта предосторожность была излишней: комендант, как вы сами видели, ничего не заподозрил. Всерьез я боялся только того, что эти недоумки из ДГБ, которые были со мной, вдруг назовут меня при коменданте майором Ховартом, а не капитаном Жольтом, как я научил их меня называть по причинам, как я сказал, которые Фурминт лично объяснит им, если кто-нибудь из них проговорится… В другой коробке – ваша обычная одежда, которую Шандор тоже привез из Петоли на «опеле». Я сейчас сделаю остановку, вы сможете заскочить в кузов и переодеться… Шандор, где ты оставил «опель»?

– Там, в лесу. Чтоб никто не видел.

– Ну и ладно. – Граф махнул рукой, как бы закрывая вопрос. – Все равно не наш был. Ну что ж, господа, охота началась или начнется с минуты на минуту, и охотники на нас – люди мстительные. Все пути отхода через западную границу, от магистралей до велосипедных дорожек, будут перекрыты как никогда раньше: при всем моем уважении к вам, мистер Рейнольдс, генерал Иллюрин – самая крупная рыба, которая когда-либо рисковала вырваться из их сетей. Нам придется очень постараться, чтобы спастись, и я не слишком высоко оцениваю наши шансы. И думаю сейчас, что же делать дальше.

Никаких предложений пока ни у кого не было. Янчи сидел, глядя прямо перед собой, его изрезанное морщинами лицо под густыми седыми волосами было спокойно и беззаботно, и Рейнольдс, пожалуй, мог бы поклясться, что уголки его рта тронула легкая улыбка. Ему самому сейчас меньше всего хотелось улыбаться, и под мерный рев грузовика, несущегося из белесого непрозрачного снежного мира позади в белесый непрозрачный снежный мир впереди, он мысленно перебирал свои успехи и неудачи с того момента, как четыре дня назад оказался в Венгрии. Получавшийся список не вызывал у него ни радости, ни гордости. К успехам можно было отнести только контакты, которые он завязал, в первую очередь с Янчи и его людьми, а также с профессором – хотя тут он не был по-настоящему доволен, ведь без Графа и Янчи даже эта встреча была бы невозможна. Что касается неудач… Рейнольдс поморщился, осознав, какой получается длинный перечень: его хватают сразу же после прибытия, ДГБ бесплатно получает магнитофонную запись, которая все испортила, потом он попадает в ловушку, устроенную Хидашем, и его спасает Янчи со своими людьми. Кроме того, Янчи спасает его от того, чтобы поддаться действию препарата в «Сархазе», он чуть не предает своих друзей и себя, изумившись при виде Графа в кабинете коменданта. При мысли об этом Рейнольдс заерзал на сиденье. Словом, он потерял профессора, бесповоротно разлучил профессора с его семьей, стал виновником того, что Граф потерял должность, которая только и позволяла организации Янчи успешно работать, – и, что самое горькое, он лишился всякой надежды на то, что дочь Янчи когда-либо будет снова к нему благосклонна. Рейнольдс впервые признался себе самому, что у него была такая надежда, и надолго замолк в растерянности от такого признания. Почти физическим усилием воли он отбросил мысли об этом, а когда заговорил, то знал, что может сказать только одно.

– Я хочу кое-что сделать, и сделать это в одиночку, без никого, – медленно произнес он. – Найти поезд. Я хочу отыскать тот поезд…

– А разве мы этого не хотим! – громко воскликнул Граф и ударил рукой в перчатке по рулю с такой силой, что чуть не сломал его, а его аристократическое лицо озарилось восторженной улыбкой. – Дружище, мы все хотим этого! Посмотрите на Янчи – последние десять минут он только об этом и думает.

Рейнольдс пристально посмотрел на Графа, затем, не торопясь, на Янчи. Теперь он понял, что на лице Янчи действительно начинала проступать улыбка, и, пока он смотрел, улыбка становилась все шире. Янчи повернулся к нему:

– Я знаю эту страну как свои пять пальцев. – Он говорил почти извиняющимся тоном. – Примерно пять километров назад я отметил, что Граф поехал на юг. Не думаю, – сдержанно добавил Янчи, – что по ту сторону границы с Югославией нас ждет радушный прием.

– Так не пойдет. – Рейнольдс упрямо покачал головой. – Я, только я один. Все, к чему я до сих пор прикасался, шло наперекосяк, каждый раз это был очередной шаг к лагерям. В следующий раз Граф не приедет с грузовиком ДГБ. На каком поезде едет профессор?

– Вы сделаете это в одиночку? – спросил Янчи.

– Да. Я должен это сделать.

– Этот человек сумасшедший, – объявил Граф.

– Я не могу. – Янчи покачал седой головой. – Не могу позволить вам сделать это. Поставьте себя на мое место и признайте, что вы можете быть эгоистом. У меня, к сожалению, есть совесть, с которой я должен буду жить, и мне не хотелось бы, чтобы она всю оставшуюся жизнь мучила меня бессонными ночами. – Он устремил взгляд вперед через лобовое стекло. – И что еще хуже: как я буду всю оставшуюся жизнь смотреть в глаза дочери?

– Не понимаю…

– Конечно не понимаете, – вмешался Граф, и голос его прозвучал почти весело. – Ваша исключительная преданность работе, возможно, и достойна восхищения – я, если честно, так не считаю, – но она делает вас слепым в отношении вещей, абсолютно очевидных старшим. Однако мы спорим, а это бесполезно. Полковник Хидаш уже бьется в припадке в кабинете нашего уважаемого коменданта. Янчи?

Ему нужно было какое-то решение, и Рейнольдс это понимал.

– Ты знаешь все, что нам нужно знать? – спросил Янчи у Графа.

– Естественно, – с обиженным видом ответил Граф. – Пока выводили арестантов, у меня было четыре минуты. И я не потратил эти минуты впустую.

– Очень хорошо. Ну вот, Михаил. Информация в обмен на нашу помощь.

– Похоже, у меня нет выбора, – с горечью сказал Рейнольдс.

– Признак умного человека – он знает, когда проигрывает спор. – Граф почти мурлыкал. Он затормозил, достал из кармана карту, убедился, что она видна Шандору и Казаку через смотровой люк, и ткнул в нее пальцем. – Вот Цеце – здесь профессора сегодня посадят на поезд, вернее, уже посадили. Специальный вагон прицеплен в хвосте.

– Комендант что-то такое говорил, – сказал Янчи. – Несколько крупных ученых…

– Ха! Ученых? Несколько отпетых преступников, которых отправляют в сибирскую тайгу, чего они и заслуживают. С доктором Дженнингсом тоже не будут церемониться – это вагон для осужденных, только и всего, скотовоз с передней загрузкой, комендант этого не скрывал. – Он провел пальцем по линии железной дороги до того места, где она пересекалась с автомобильной, идущей на юг от Будапешта. Этим местом был городок Сексард, в шестидесяти километрах к северу от югославской границы. – Поезд остановится здесь. Затем он поедет вдоль автомобильной дороги, идущей на юг до Батасека, – она проходит прямо через него, – а потом повернет на запад к Печу и полностью разойдется с автомобильной дорогой. Это где-то между Сексардом и Печем, господа, и тут возникает довольно серьезная проблема. Я бы пустил под откос множество поездов, но только не тот, что везет сотни моих нынешних соотечественников. Это обычный поезд.

– Могу я взглянуть на карту? – попросил Рейнольдс.

Это была крупномасштабная карта дорог, но на ней также были отображены реки и холмы. Рейнольдс смотрел на нее, его волнение нарастало, мыслями он вернулся на четырнадцать лет назад, в те дни, когда был самым молодым младшим офицером в Управлении специальных операций Великобритании. Сейчас это казалось безумной идеей, но и тогда эта идея была безумной… Он указал на карте место чуть к северу от Печа, где дорога из Сексарда после участка почти в сорок километров снова начинала идти параллельно железной дороге, и посмотрел на Графа:

– Вы сможете пригнать грузовик до прибытия поезда?

– Если повезет, если дороги не будут перекрыты и, главное, если Шандор вытащит меня из кювета, когда я в него свалюсь, то да, думаю, что смогу.

– Очень хорошо. Вот что я предлагаю. – Рейнольдс быстро и коротко изложил свой план и, закончив, посмотрел на остальных. – Ну как?

Янчи медленно покачал головой, а Граф сказал как отрезал:

– Это невозможно. Не получится.

– Один раз получилось. В горах Вогезы, в сорок четвертом. В результате взлетел на воздух склад боеприпасов. Я об этом знаю, потому что там был. А что вы предлагаете?

Некоторое время все молчали, затем Рейнольдс заговорил снова:

– Вот именно. Как сказал Граф, умный человек знает, когда он проиграл спор. Мы теряем время.

– Да, теряем. – Янчи уже принял решение, и Граф кивнул в знак согласия. – Можно попробовать.

– В кузов, переодеваться. – Граф тоже принял решение. – Я уже еду. Поезд прибывает в Сексард через двадцать минут. Я буду там через пятнадцать.

– Только бы дэгэбэшники не приехали через десять, – мрачно добавил Рейнольдс.

Граф почти машинально оглянулся через плечо:

– Это невозможно. Хидаша пока не видно.

– Есть такая вещь – телефон.

– Была. – Это заговорил Шандор. Он показал Рейнольдсу кусачки, которые держал в своей огромной руке. – Шесть кабелей – шесть обрывов. «Сархаза» полностью отрезана от внешнего мира.

– Я, – скромно заметил Граф, – обо всем подумал.