Только во время путешествия миссис Эрроль сообщила Цедрику, что не будет жить в одном доме с ним. Мальчик, услышав это, был так огорчён, что мистер Хевишэм сразу оценил предусмотрительность графа, пожелавшего, чтобы мать поселилась недалеко от сына и могла часто видеться с ним. Было ясно, что иначе он не вынес бы разлуки. Но миссис Эрроль так ласково, так нежно уговаривала его и дала ему почувствовать, что будет совсем близко около него, что в конце концов он успокоился.

Миссис Эрроль не считала удобным объяснить ему причину такого решения.

– Я нахожу, что лучше не говорить ему об этом, – сказала она мистеру Хевишэму. – Всё равно он не поймёт и будет огорчён и оскорблён. Кроме того, мне кажется, что Цедди меньше станет любить графа, если узнает, что тот так сильно не любит меня. Он никогда не видел проявления ненависти и жестокости, и для него будет тяжёлым ударом узнать, что кто-нибудь может ненавидеть меня. Пускай узнает правду, когда подрастёт. Это гораздо лучше и для графа. Это воздвигло бы стену между ними, хотя Цедди совсем ребёнок.

Итак, Цедрик узнал только, что существует какая-то таинственная причина, почему его мама не может жить вместе с ним, которую ему объяснят, когда он вырастет. Сначала он очень огорчился, но потом, под влиянием увещаний матери, рисовавшей ему лишь светлые картины его будущей жизни, он примирился со своей судьбой. Однако мистер Хевишэм не раз видел, как мальчик, задумавшись, сидел на палубе и глядел на море, не по-детски вздыхая.

– Мне всё это очень не нравится, – сказал он как-то мистеру Хевишэму. – Но в жизни бывает много разных невзгод, с которыми нужно мириться! Так говорит Мэри, и я слышал, как мистер Гоббс тоже говорил это. К тому же Милочка желает, чтобы я жил с дедушкой, потому что, видите ли, все его дети умерли, а это так печально. Жалко человека, у которого все дети умерли.

При знакомстве с маленьким лордом всех особенно восхищал тот серьёзный тон, с которым он разговаривал со взрослыми. Он был такой миловидный мальчик, цветущий и кудрявый, что, когда он сидел, обняв колени своими пухленькими ручками, и вёл серьёзный разговор, слушатели его испытывали громадное наслаждение. Мало-помалу сам мистер Хевишэм привязался к Цедрику и очень полюбил его общество.

– Значит, вы постараетесь полюбить старого графа? – спросил как-то адвокат мальчика.

– Конечно, – ответил Цедрик, – он мой родственник, и, разумеется, надо любить своих родственников; а кроме того, он очень добр ко мне. Если кто-нибудь делает для вас так много и хочет, чтобы у вас было всё, что вы пожелаете, вы, конечно, станете любить его, даже если он не ваш родственник.

– А как вы думаете, полюбит ли вас дедушка? – спросил мистер Хевишэм.

– Конечно, ведь всякий дедушка должен любить своего внука.

Не успели пассажиры оправиться после морской болезни и появиться на палубе, как познакомились с романтической историей маленького лорда Фаунтлероя. Все без исключения заинтересовались мальчиком, который бегал по палубе, говорил с матросами или расхаживал с матерью или с худощавым старым адвокатом. Он всем нравился и со всеми быстро становился на дружескую ногу.

Дамы от души смеялись над оригинальными выходками Цедрика, а дети, с которыми он играл, приходили в восторг от разных придуманных им игр. Но больше всего он подружился с матросами, которые рассказывали ему необычайные истории о морских разбойниках, ужасных кораблекрушениях и необитаемых островах. Они научили мальчика делать узлы из верёвок и строить игрушечные кораблики. Он приобрёл массу сведений о стеньгах[10] и грот-мачте[11]. В разговоре Цедрик стал часто употреблять разные матросские выражения и однажды ужасно насмешил группу пассажиров, сидевших на палубе и кутавшихся в платки и пальто, заявив с экспрессией:

– Пропадай мои распорки, как сегодня холодно!

Хохот присутствующих очень удивил Цедрика. Мальчик слышал это выражение от одного старого моряка по имени Джерри, который, судя по его словам, совершил чуть ли не две-три тысячи путешествий, почти всегда оканчивавшихся крушением корабля у островов, густо населённых кровожадными людоедами.

Иногда в дурную погоду, когда пассажиры прятались в каюты, группа взрослых друзей маленького лорда начинала просить его рассказать некоторые эпизоды из жизни мистера Джерри. Мальчик с величайшим удовольствием исполнял их желание, и можно с уверенностью сказать, что ни на одном пароходе, пересекавшем Атлантический океан, не бывало более популярного пассажира, чем маленький лорд Фаунтлерой.

Через одиннадцать дней пароход прибыл в Ливерпуль, а на двенадцатый день вечером Цедрик сел с матерью и мистером Хевишэмом в экипаж, который с вокзала повёз их прямо в Корт-Лодж. Было уже темно, и потому они не могли рассмотреть дома. Цедрик заметил только, что они ехали по аллее, обсаженной высокими деревьями. Затем экипаж остановился у ярко освещённого подъезда.

Мэри приехала с парохода раньше них и стояла теперь с другими слугами в ожидании прибытия господ. Цедрик весело выпрыгнул из экипажа, увидел стоящую Мэри и с радостным криком бросился к ней.

– Как вы попали сюда раньше нас? – спросил он. – Милочка, посмотри, Мэри уже здесь, – воскликнул он, целуя девушку в её грубую красную щёку.

Ожидавшие слуги с любопытством глядели на мальчика и его мать. Они уже много слышали о них обоих, помнили, как рассердился граф, узнав о женитьбе сына, прекрасно понимали причину, почему она будет жить здесь, а ребёнок в замке, а также хорошо знали, что маленький лорд является наследником огромного состояния.

– Нелегко будет жить этой крошке со сварливым дедом! – перешёптывались они, глядя на мальчика.

Но, думая так, они ещё не знали, какого рода маленький лорд был перед ними, они не понимали характера будущего графа Доринкорта.

Тем временем Цедрик, не дожидаясь, по обыкновению, посторонней помощи, быстро сбросил с себя пальто и стал осматривать огромную переднюю, увешанную по стенам картинами и оленьими рогами.

До сих пор он никогда не видал ничего подобного.

– Какой красивый дом, Милочка, не правда ли? Я очень рад, что ты будешь тут жить! Такой большой дом! – воскликнул он.

Мэри повела их наверх, в обширную, обитую ситцем спальню. В камине ярко горел огонь, а на белом меховом ковре спокойно спала большая белоснежная персидская кошка.

– Её прислала вам экономка из замка, очень добрая женщина, – объяснила Мэри. – Она говорит, что кошка, которая спит на ковре, сделает комнату более уютной. Она рассказала, что очень любила капитана и горюет о нём. И я ей сказала, что капитан оставил после себя сына, такого же красивого и доброго, как он сам.

Переодевшись с дороги, Цедрик с мамой спустились по лестнице в другую большую комнату, с низким потолком и тяжёлой мебелью. Огромная тигровая шкура лежала перед камином, по обеим сторонам которого стояли два кресла. Белая кошка, отправившись за Цедриком вниз, тотчас же последовала его примеру и разлеглась подле него на тигровой шкуре. Цедрик занялся кошкой и не обращал внимания на разговор матери с адвокатом. Миссис Эрроль была очень взволнована и бледна.

– Можно ему переночевать со мною? Ведь ему не надо сегодня же быть в замке? – спросила она.

– Конечно, можно, – так же тихо ответил мистер Хевишэм. – Ему не надо сегодня уходить на ночь.

Миссис Эрроль посмотрела на сына. Он беспечно лежал на тигровой шкуре; огонь из камина освещал его золотистые кудри и раскрасневшееся хорошенькое личико; мальчик ласкал кошку, которая мурлыкала, видимо довольная нежной лаской ребёнка. Миссис Эрроль слабо улыбнулась.

– Граф Доринкорт даже не подозревает, что он берёт у меня, – грустно сказала она и посмотрела на мистера Хевишэма. – Пожалуйста, передайте ему, что я предпочитаю не брать у него денег.

– Как? Неужели вы отказываетесь от назначенного вам содержания? – с удивлением воскликнул мистер Хевишэм.

– Да, – ответила она просто. – Я волею-неволею принуждена жить в его доме, потому что только здесь я могу быть близко к моему ребёнку. Но у меня есть небольшие средства – их достаточно для скромного существования. Он так не любит меня, и я буду чувствовать, будто за деньги продала ему Цедрика. А я ведь отдаю сына только ради его блага и потому, что его отец хотел бы этого.

Мистер Хевишэм потёр свой подбородок.

– Я передам ваши слова, – сказал он наконец.

Вскоре подали обед. Все сели за стол. Белая кошка преспокойно уселась на стуле подле Цедрика и сладко мурлыкала в продолжение всего обеда.

Когда поздно вечером мистер Хевишэм приехал в замок, его сейчас же попросили к графу, который сидел в кресле подле камина: его больная нога покоилась на стуле. Из-под сдвинутых бровей он зорко посмотрел на мистера Хевишэма и сразу почувствовал, что, несмотря на кажущееся спокойствие, адвокат сильно взволнован.

– Ну, что, приехали, Хевишэм? Что хорошего? – спросил он.

– Лорд Фаунтлерой и его мать находятся в Корт-Лодже. Они доехали благополучно и чувствуют себя отлично.

Старый граф что-то промычал и нетерпеливо задвигал рукою.

– Рад слышать это, – сказал он. – Пока прекрасно. Ну, что ещё?

– Сегодня лорд Фаунтлерой останется у матери, а завтра я привезу его в замок.

Граф опирался локтем на ручку кресла; он поднял руку и закрыл глаза.

– Хорошо… Что дальше? Я просил вас не писать мне с дороги, а потому ничего не знаю. Что представляет из себя мальчишка? До матери мне нет дела. Какого сорта мальчуган?

Мистер Хевишэм осторожно произнёс:

– Трудно судить о характере семилетнего ребёнка.

Граф был сильно предубеждён, он быстро вскинул глазами и грубо вскричал:

– Невоспитанный, грубый дурак, должно быть? В нём сказывается американская кровь, не так ли?

– Я не думаю, чтобы американская кровь повредила ему, – сухо и взвешивая каждое слово, ответил мистер Хевишэм. – Я мало знаю детей, но мне кажется, что лорд Фаунтлерой славный мальчик.

Мистеру Хевишэму пришла в голову хитрая мысль, что, пожалуй, будет лучше, чтобы граф не был подготовлен к первой встрече с внуком и судил о нём исключительно по собственному впечатлению.

– Здоров он? Хорошего роста? – спросил лорд.

– На вид очень здоров и довольно высок для своих лет, – ответил адвокат.

– Хорошо сложен и достаточно благообразен? – продолжал спрашивать граф.

Чуть заметная усмешка пробежала по тонким губам мистера Хевишэма. Перед ним встал образ прелестного ребёнка, оставленного им в Корт-Лодже, беззаботно лежащего на тигровой шкуре, с разметавшимися кудрями и ясным розовым детским личиком.

– Красивый мальчик, мне кажется, красивее, чем обыкновенно бывают мальчики, милорд. Но позволю себе заметить, вы найдёте его несколько непохожим на большинство английских детей.

– Я не сомневался в этом, – прохрипел граф, страдая от приступа подагры. – Банда нахальных попрошаек – вот что представляют из себя американские дети. Я достаточно слышал об этом.

– Ну, нет, у него это не нахальство, – сказал мистер Хевишэм. – Дело в том, что он больше жил среди взрослых, чем среди детей, а потому чисто детская наивность уживается у него с преждевременной серьёзностью.

– Просто американская наглость! – настаивал старый граф. – Они это, конечно, называют ранним развитием и детской непринуждённостью!

Мистер Хевишэм редко возражал благородному лорду, в особенности во время приступа подагры. В такие минуты всегда было лучше оставлять его одного. Несколько минут длилось молчание. Нарушил его мистер Хевишэм.

– У меня к вам поручение от миссис Эрроль, – заметил он.

– Не хочу слышать ни о каких её поручениях, – закричал граф. – Чем меньше буду слышать о ней, тем лучше…

– А между тем это очень важно: дело в том, что она отказывается от содержания, которое вы хотите назначить ей.

– Что такое? – спросил видимо озадаченный граф.

Мистер Хевишэм повторил свои слова.

– Она говорит, что в этом нет необходимости, тем более что отношения между вами далеко не дружественные…

– Не дружественные! – дико закричал лорд. – Я её просто ненавижу! Корыстолюбивая, крикливая американка! Видеть её не хочу!

– Вы вряд ли имеете основания называть её корыстолюбивой, милорд, – возразил мистер Хевишэм. – У вас она не только ничего не просит, но даже не принимает предложенных вами денег.

– Всё это только для того, чтобы порисоваться! – бурчал благородный лорд. – Она воображает очаровать меня своим умом. Ничего подобного! Всё это лишь американская беззастенчивость! Я не желаю, чтобы она жила как нищая у ворот моего парка. Она мать мальчика, она занимает известное положение и потому должна жить соответственным образом. Она должна получать деньги, хочет она этого или нет!

– Но она не будет их тратить, – вставил мистер Хевишэм.

– Мне нет до этого дела, тратит она их или нет! Они будут ей посылаться. У неё не должно быть повода говорить людям, что ей приходится жить как нищей, потому что я ничего не делаю для неё… Она, очевидно, хочет восстановить против меня мальчика. Воображаю, чего только она ему обо мне не наговорила!

– Вы ошибаетесь, милорд, – возразил мистер Хевишэм. – У меня есть другое поручение, которое вам докажет, что она этого не сделала.

– Слышать о нём не хочу! – кричал граф, задыхаясь от гнева и возбуждения.

Но мистер Хевишэм тем не менее изложил и это поручение:

– Она просит вас не говорить лорду Фаунтлерою ничего такого, что дало бы ему понять, что вы разлучили его с нею ввиду своего плохого отношения к ней. Мальчик очень любит мать, и она уверена, что это воздвигло бы стену между вами. Она утверждает, что он не может понять этого и станет бояться вас или, во всяком случае, меньше любить. Она хочет, чтобы при вашем первом свидании никакой тени не было между вами.

Граф откинулся на спинку кресла. Его глубоко запавшие глаза так и горели из-под нависших бровей.

– Что такое? – воскликнул он, всё ещё задыхаясь. – Неужели вы думаете, что она ничего не сказала своему сыну?

– Ни одного слова, милорд, – холодно ответил адвокат. – Могу вас в этом уверить. Мальчик убеждён, что вы самый милый и любящий дедушка. И так как, будучи в Нью-Йорке, я в точности исполнял все ваши указания, он, без сомнения, считает вас образцом великодушия.

– Считает? Так ли это? – усомнился граф.

– Даю вам слово, что мнение лорда Фаунтлероя о вас будет зависеть исключительно от вас самих. И если вы позволите мне высказать своё мнение, то я думаю, что вы больше расположите мальчика к себе, если постараетесь не отзываться резко об его матери.

– Ба-ба-ба! – промычал граф. – Мальчишке всего-то семь лет!

– Да, но эти семь лет он провёл неразлучно с матерью, и она является единственной его привязанностью, – возразил мистер Хевишэм.