Вскоре после званого обеда в замке почти все жители Англии, читавшие газеты, узнали об истории, разыгравшейся в Доринкорте. О ней говорили и писали, и сведения эти производили на всех сильнейшее впечатление. Затем пронёсся слух, что старый граф окончательно не желает признавать прав своего неожиданно появившегося внука и собирается бороться с его матерью законным порядком, то есть через суд. В замке и окрестностях чувствовалось сильное волнение, и только Цедрик оставался совершенно спокойным. Правда, сначала, когда ему объяснили, в чём дело, он был слегка смущён и встревожен, но совсем не из-за уязвлённого самолюбия.

– Как это странно, – сказал он. – Как вы думаете, дедушка, они отнимут у Милочки её дом и экипаж?

– Нет! – решительно и громко сказал граф. – Они ничего не посмеют отнять у неё…

– А! Вот это хорошо, – с видимым облегчением произнёс Цедрик.

Затем он пристально посмотрел на дедушку своими большими задумчивыми глазами и произнёс грустно и нежно:

– А как же другой мальчик? Значит… значит, теперь он будет вашим мальчиком… как я был раньше вашим… правда?

– Никогда! – крикнул так резко граф, что Цедрик чуть не вскочил со стула. – Ты всегда останешься моим мальчиком, пока я жив. И, клянусь, мне иногда кажется, что у меня никогда не было других детей.

Цедрик вспыхнул от радости. Он засунул обе руки в карманы и, глядя прямо деду в глаза, сказал:

– Если так, то мне всё равно, буду я графом или нет. Я, видите ли, думал сперва, что тот мальчик, который будет графом, станет вашим мальчиком, а я… я уже не буду им… и это мне было очень неприятно.

Граф положил ему руку на плечо и привлёк его к себе.

– Они ничего не отнимут у тебя, что я смогу сохранить для тебя, – сказал он, тяжело переводя дух.

Казалось, граф забыл в эту минуту, что говорит не со взрослым, а с ребёнком, так твёрдо и решительно звучал его голос. Видно было, что он вместе с тем давал обещание самому себе.

Несколько дней спустя после того, как женщина, называвшая себя леди Фаунтлерой, виделась с мистером Хевишэмом, она явилась в замок и привезла с собой сына. Её не приняли. Лакей у входа передал ей, что граф не желает её видеть и предлагает ей обратиться к мистеру Хевишэму.

Незнакомка уехала. Она, видимо, сердилась и вместе с тем чего-то боялась. Во время своих разговоров с нею мистер Хевишэм заметил, что, несмотря на развязность манер и бойкость в словах, смелость её была напускная.

– Она, очевидно, принадлежит к самым низшим слоям общества, – говорил мистер Хевишэм, обращаясь к миссис Эрроль. – Её первый визит к графу совершенно сбил её с толку. Она была взбешена, но растерялась. Граф сперва не хотел её видеть, но я посоветовал ему поехать со мною в гостиницу, где она остановилась. Как только он вошёл, она сразу перепугалась, побледнела, но вслед за тем яростно набросилась на него, наговорила ему дерзостей и грозила судом.

Граф же, с достоинством настоящего аристократа, спокойно выслушивал её дерзости и, когда она наконец остановилась, заговорил:

– Вы уверяете, что вы жена моего старшего сына. Если это правда и если у вас достаточно веские доказательства, то закон на вашей стороне. В этом случае ваш сын – лорд Фаунтлерой. Суд нас разберёт и решит этот вопрос. Если вы выиграете процесс, то будете получать приличное содержание, но, пока я жив, я не желаю видеть ни вас, ни вашего сына. К несчастью, после моей смерти всё перейдёт к вам. Прибавлю только, что я всегда думал, что мой сын Бэвис выберет себе жену именно такого сорта, как вы.

С этими словами он повернулся к ней спиной и вышел.

Несколько дней спустя после этого происшествия миссис Эрроль сидела у себя в будуаре и писала письмо. Вдруг вбежала в комнату испуганная горничная и доложила о приходе посетителя. Девушка, видимо, находилась в сильном волнении, и глаза её чуть ли не с ужасом глядели на миссис Эрроль.

– Сам граф пожаловал! – доложила она дрожащим голосом.

Когда миссис Эрроль вошла в гостиную, она увидела высокого красивого старика с орлиным носом и длинными седыми усами.

– Вы, должно быть, миссис Эрроль? – спросил он.

– Да, – ответила она просто.

– А я граф Доринкорт.

Он немного помолчал и посмотрел в её поднятые на него глаза. Они так напоминали большие ясные и наивные глазки внука, которые он в последние месяцы каждый день видел подле себя, что старик невольно вздрогнул и отрывисто сказал:

– Я пришёл вам сказать, что я намерен оспаривать притязания той женщины и всеми силами буду бороться против неё. Права Цедрика…

Миссис Эрроль прервала его на полуслове:

– Мой сын не должен получить того, что ему не принадлежит. Эта женщина, может быть, любит своего сына так же, как и я Цедрика. И если она была женой вашего старшего сына, то её сын – лорд Фаунтлерой, а мой – нет.

Она говорила и глядела на графа так же спокойно и уверенно, как Цедрик, и это нравилось старому деспоту, перед которым всегда все трепетали.

– Я полагаю, – сказал насмешливо граф, – что вы в душе были бы довольны, если бы мой внук не сделался графом Доринкортом.

Её прекрасное молодое лицо залил румянец.

– Бесспорно, прекрасно быть графом Доринкортом, я это знаю, милорд, но я больше забочусь о том, чтобы мой сын был таким же, каким был его отец, – добрым, честным и искренним человеком.

– Другими словами, явился бы диаметральной противоположностью своему деду, не так ли? – заметил иронически лорд.

– Я не имею чести вас знать, – возразила миссис Эрроль, – но я знаю, что Цедрик любит вас.

– А как вы думаете, любил ли бы он меня, если бы знал причину, почему я не пригласил вас жить вместе с ним? – сухо спросил граф.

– Не думаю, – ответила миссис Эрроль. – Я потому и скрыла это от него.

– Хорошо! – заметил отрывисто граф. – Не всякая женщина поступила бы так.

С этими словами он принялся ходить взад и вперёд по комнате и всё энергичнее дёргал свои длинные усы.

– Да, он меня любит, и я его люблю, – сказал он наконец. – Признаюсь, что до него я никогда никого не любил. Он понравился мне с первой минуты. Я стар, жизнь мне надоела, а он прямо-таки оживил меня. Я горжусь им, и мне отрадно было думать, что после моей смерти он с достоинством займёт моё место, место главы нашего дома, а теперь, теперь я глубоко несчастен…

Голос его дрожал. Он забыл свою гордость, и на его суровых глазах даже навернулись слёзы.

– Я приехал к вам, – продолжал граф, – именно потому, что глубоко несчастен. Сознаюсь, что я ненавидел вас, ревновал вас к сыну, и вот теперь под влиянием этого неожиданного удара всё изменилось. После того как я увидел эту гадкую, вульгарную женщину, которая называет себя женой моего сына Бэвиса, мне захотелось познакомиться с вами. Я человек недобрый, старый сумасброд… и я виноват перед вами… Мой внук очень похож на вас, а он – вся моя жизнь… Теперь я в большом горе и потому пришёл к вам… Ради него будьте добры ко мне, если можете…

Всё это он говорил отрывисто и, как всегда, сурово, но старик, видимо, был убит горем, и миссис Эрроль стало жаль его. Она встала, подвинула ему кресло и мягко сказала:

– Садитесь, милорд, вы совсем измучились, отдохните немножко…

Такое внимание было для него новостью. Он не привык встречать по отношению к себе ни ласки, ни нежности, совершенно так же, как не привык слышать противоречия со стороны других. Молодая женщина в эти минуты напоминала ему внука, и он беспрекословно последовал её приглашению. Кто знает, может быть, это горькое разочарование являлось хорошим уроком в его жизни. Не будь этого несчастья, он, по всей вероятности, продолжал бы ненавидеть её по-прежнему, а теперь он пришёл к ней с повинной головой. Под влиянием её тихого голоса он мало-помалу успокоился.

Перед отъездом граф окинул взглядом комнату.

– Вам нравится ваш дом? – спросил он.

– Очень нравится, – ответила миссис Эрроль. – Это очень уютная комната.

– Позвольте мне бывать у вас, чтобы поговорить иногда немного.

– Сколько угодно, милорд, – ответила молодая женщина.

Граф вышел и сел в карету. Оба выездных лакея просто опешили от изумления при виде столь неожиданного оборота дела.