И у брата в голове засела мысль – поехать в буддистский храм под Петербургом. Есть там такое своеобразное место. Один монах откуда‐то из Азии сначала приехал в Петербург учиться по обмену, а потом выкупил дом в пригороде и собрал учеников. Основал свой храм. В общем, своеобразная история, как я и сказал. Брат ужасно захотел попасть туда. Может быть, он решил погрузиться в духовную жизнь, или даже стать монахом, или что‐то еще, не знаю. У брата было немного денег, но почему‐то он хотел ехать именно на попутках. Автобус или поезд ему, видите ли, не подходили. Еду на попутках, и все тут.

Брат никому не сказался и однажды ночью уехал. Жена подумала, что он опять бродит по паркам и под утро вернется. На самом деле – так я себе это представляю – брат доехал до конечной станции метро и там встал на дороге с поднятым большим пальцем. Его стали подбирать водители. Как уже было сказано выше, что‐то я знаю про это путешествие с его слов, а что‐то додумываю. Первым его мог подобрать, например, таксист, который ехал на вызов куда‐то на север. Потом брата подобрал киргиз, развозчик цветов. Он высадил брата где‐то перед Тверью. Потом брат долго шел, и никто не останавливался, вообще никто. Он шел весь остаток ночи и еще какое‐то время после рассвета, все шел и шел по обочине. Валил мокрый снег. Он наверняка падал ему за шиворот и таял на спине. Вокруг были только лес и дорожные знаки. Он уже не помнил, когда не шел по этой дороге.

Потом брат увидел на обочине машину, фургон. Может быть, водитель заправлял машину из канистры или делал еще что‐то в этом духе. Водитель нехотя согласился подвезти брата. Когда водитель закончил, он закрыл дверь, и они поехали.

Темная двухполосная дорога все тянулась и тянулась. Дворники смахивали слякоть с лобового стекла (это я достраиваю своим воображением). Перед ними все время ехала другая машина. Ее габаритные огни пропадали на поворотах и снова появлялись на прямых участках. В салоне гудела печка. Брат отогревался с холода.

Они остановились на первой заправке, какую увидели, чтобы выпить кофе (была ведь уже глубокая ночь). Кофе тогда стоил рублей тридцать или около того. Не доверяю заправкам вдоль трассы, сказал водитель, поэтому и вожу в кузове несколько канистр. Наверняка брат уже понравился водителю, и тот рассказывал ему про свою работу и тому подобное. Брат вообще нравится людям. Он, можно сказать, милый.

Они вышли с заправки со стаканчиками кофе и закурили. Водитель сказал что‐то вроде: под кофе сигаретка – самое то. Это точно, сказал ему брат. Я только черный кофе пью, сказал водитель. Без молока, спросил брат. Он начал курить не на войне, а после нее. Его жена очень удивилась, когда через несколько недель он вдруг закурил. А кофе он и до войны всегда пил с молоком, никогда без молока. По крайней мере, я не видел такого. Кофе успокаивает, сказал водитель. Как так, спросил брат. Он дает такой эффект, сказал водитель, а за рулем его не надо. К тому же я люблю кофе с горчинкой.

Они поехали дальше. Взошло солнце, задул ветер. По трассе ветром носило снег. Они опять остановились – свернули на большую стоянку дальнобойных грузовиков и зашли там в столовую. Пока водитель выбирал себе завтрак, брат пошел в уборную. На заднем дворе, не доходя до бань, сказала ему кассирша.

Брат пошел между грузовиков. Большинство, наверное, стояли темные, а у некоторых в салоне горел свет. Дальнобойщики могли собираться в дорогу или, наоборот, стелить себе постель в глубине кабины.

Брат дошел до края стоянки. За столовой находились банные кабинки, о которых сказала кассирша. А прямо перед собой брат увидел железную клетку. Внутри ходило какое‐то большое животное. Брат подошел ближе. Он разглядел, что внутри клетки ходил тигр! Ходил взад-вперед вдоль решетки, как будто часовой, и все время смотрел вдаль. Он не обращал на брата никакого внимания. Черные полоски на лбу тигра выглядели как какой‐то китайский иероглиф. Хоть тигр жил в клетке, у него были сильные ноги, и шея, и мышцы на брюхе. Он ходил по клетке бесшумно.

К брату подошел водитель, который его подвозил. Он, наверное, сказал: ого, тигр, сними-ка меня рядом с ним. И зевнул. Водитель дал брату кнопочный телефон и сел на корточки. Брат несколько раз нажал на кнопку. Вряд ли снимки вышли очень четкими. Ведь стоял утренний туман, да и телефоны тогда плохо снимали. Но водитель и тигр были видны нормально. Может быть, когда брат фотографировал, фары проезжающего грузовика прошлись как раз по водителю и клетке с тигром. Водитель, мне так кажется, был толстым.

Тигр вдруг замер и посмотрел на все вокруг, как выразился брат, ужасно презрительно. Как будто вот-вот что‐то схаркнет. Потом тигр поднял ногу, прыснул мочой на прутья и снова заходил по клетке взад-вперед. Брат отдал водителю телефон. Брат просто стоял там и не знал, что делать.

Я даже не знаю, доехал он до буддистского храма или нет. В дальнейшем он не ездил в тот храм и не вспоминал его. Но после той поездки он вернулся в семью и нашел работу. Это, можно сказать, история с хорошим концом.

А по поводу тигра – брат разослал имейлы во все экологические группы, какие только нашел. Но ему везде отвечали одно и то же: что по закону с этой ситуацией ничего нельзя поделать. К сожалению, так.

Стеклянный вокзал повторяет небо и кругом все удваивает, и меня, конечно. Чтобы не передумать и не развернуться, я смотрю под ноги или высоко наверх. Я могу передумать снова. Вот уже поезд свистит.

Поезд свистит, и я уже трудно еду. Улечься не получается, то вытянусь, то сожмусь. Черные заоконные поля дергаются в зеркале на двери, серое небо с сукровичным вдали. Закат или рассвет? Ехать или не ехать? Поезд давится шпалами и стучит.

А вот у нас комната в клубе, и мне одной разрешают, ну, короче, в нее ходить. Миша сказал, без проблем можно, Егор, хватит ныть, ну и перекусить: бутерброды или там хоть что, если есть. А лапшу я не завариваю, лапша Мише слишком воняет. Но я все равно хожу, и главное, нельзя вроде, а мне можно. Егор! И я хожу. Этого вот только мама с собой все время заставляет. Ну я и разрешила ему дома заварить себе лапшу. А сами мы в клубе у нас занимались с Мишей.

В сумерках зеркало старательно показывает сидящую на правой полке: вскидывание локтей, приглаживание ко лбу челки, мотание головой. Тут же рядом дышит через сопли Егор. Егору пять лет, он лежит на сложенных горой колючих одеялах.

Ну, если в столовке поваром, то забираешь никем не тронутые продукты. А еще сдаешь картошку, то есть продаешь им, и потом ее отвариваешь им. И уже даже почищенную потом набираешь в ведра из-под майонеза. Остатки. Но я все равно не хочу быть как теть Люда, и я вообще не в Белгороде хочу. Миша говорит, надо продолжать и приходить, и заниматься, и что все‐таки при Егоре это все нам очень трудно, и тем более у Егора мама есть. И тем более это не я, потому что я ж его так рано не рожала. Ну а если она орет, что не на кого оставлять?

Поезд дергается, и ворох одеял на соседней полке медленно сползает к краю – зеркало показывает вареное копошение, Егор морщится и сопит. Я могу подняться и протянуть руку и подобрать уже съехавшие на пол одеяла, но ничего не делаю и остаюсь как есть.

Вот, кстати, Миша, хоть и радиотехник, но у него голос – просто! Я у Николая спросила, Николай – по инструментам, может ли он, как Миша, петь, и он такой: «выучи сначала заданное на дом!». Николай не разрешает мне на ты.