Дверь купе щелкает и отъезжает вправо, и я подтягиваю ступни к себе.

– Так, здесь никто у меня в Окуловке не выходит? Окуловка? – говорит голова проводницы. В высокую прическу бьет желтый уставший свет. – Так, тут женщина у меня дальше едет.

Защелкивается дверца. Отраженная занавеска с окна взлетает и укладывается назад. Секундный сквозняк уносит духоту и кислый запах.

За дверью, в коридоре, тяжело катят по ковру чемоданы. У других всегда с собой очень много вещей. Слышно перестраиваются в животе поезда железки. Мать говорила, если спишь и видишь железо – к добру. И орала, что у меня ледяные, как железо, ноги.

И, короче, я сказала, что мне не нравится на повара, но она сказала, а на кого ты еще хочешь, и я сказала, что не знаю, и она сказала: «а я тебе что». Я люблю, например, Питер, не то что этот Белгород. И хоть я даже в Питере не была. Но я еще этот год буду учиться на вокале. А так я немного играю на инструментах, но Миша, конечно, смеялся, когда я спросила, что не так.

Если честно, я все‐таки поваром не собираюсь. И я так ей и сказала, а она мне: «и как ты будешь», а я ей: «не знаю», и она мне: «а я тебе что». Я в Питере хочу, и не поваром. Но сейчас я бесплатно занимаюсь по вокалу.

Я пытаюсь уснуть и смотрю на говорящую полуприкрытыми глазами. Ей мало места, и она сдвигает Егора к стене.

Да подвинься, ну!

Егор послушно отползает, и зеркало его уже не вмещает.

И вот, короче, у нас преподает Миша, и он учился в… – как ее? – на магистратуре, и он радиотехник, и вокал, короче, это его жизнь. И один раз Миша сказал, что надо задержаться, а все стали расходиться, и мы с Мишей сидели, и он мне разрешает на ты. Миша обожает Питер! У нас в клубе есть комната, там можно, например, покушать; мне можно, хоть и другим ученикам нельзя, но мне – мне‐то, конечно, давно можно. Я занимаюсь вокалом, потому что, кстати, не надо петь песни на немецком, а в школе еще когда училась, заставляли учить их и петь. Именно что на немецком, а я, что ли, знаю его, немецкий этот? И все, перестала из-за этого туда.

В обе стороны за дверью ходят пассажиры. Кто‐то просит осторожнее, он несет горячее, осторожнее, у него в руках кипяток, и кипяток прольется. Сквозь стены проникает кислый запах ошпаренной лапши. Вот в этом как раз возрасте я ела кучерявую лапшу всухую, а специи ссыпала на ладошку и касалась вытянутым языком. Губы по краям журились и розовели. При матери, за столом, надо было есть лапшу как написано на упаковке. Заливать и четыре минуты ждать, тихо-тихо поднимать тарелку-крышку, пот с нее не терять на стол. Без яйца, конечно, и без курицы – это просто красиво сфотографировали, чтобы мать покупала ее своим детям. Так и сказали – она ходила разбираться в магазин.

А может горячий кипяток не обжечь человека? Егор возник на моей кровати и спрашивает, показывая на себя. Я вижу в отражении рубцеватый затылок и малиновые, будто жеваные уши. Мокрые замызганные шорты. Бежевая сандалия в руке.

Ну может горячий кипяток не обжечь человека? Или не может? Или может? Когда придет за мной моя мама? Ты ведь не мама! Он начинает ныть и лупит меня сандальей по ноге.

Егор воет, и я просто рассматриваю его молча. Очень давно я уже сбегала от него. На вокзале, из маленького окошка рядом, воняло горелым маслом. Придет ли за мной наша мама? Живот не бурлил уже, а тихо, без звука, болел.

А мне учиться на повара мама сказала, но я не хочу, чтобы не пропускать вокал, и у нас клуб в Белгороде, хотя до этого я хотела на кого‐нибудь в другом месте, но там деньги, и я когда узнала, это был просто капец.

Дверь купе отъезжает снова, прическа проводницы просовывается внутрь:

– Кофе? Чай? Снековая продукция?

Я отворачиваюсь к стене и лежу.

За дверью кто‐то спрашивает бумагу для туалета. Тогда в поездах о таком никто не говорил. А я мыла тамбур какой‐то склизкой тряпкой. Махровая тухлятина в размокших коробках, серое белье со штампами, мороженое, козинаки, чай. Миша дал на побег слишком мало денег и знал, что про него‐то ничего не расскажу. Он говорил, ты же тут, на вокале была, ты же как бы и не виновата! Могла бы и не оставлять своего Егора одного. Сама притащилась на занятие, говорил, а какое занятие, если оно по средам? Ну, а я что тебе? Я-то тебе что?

Плакать на вокзале от голода перед собой было очень стыдно. И теперь Егор ходит за мной и все время воет, и у Егора шрамы от кипятка везде.

Проводница распахивает дверь, пропуская вперед себя чемоданы:

– Новеньких к вам, – она растягивает до серебряного зуба рот, – подселяю!

Входящие занимают нижнюю и обе верхних полки. Весь путь до моей станции ничего не говорят.

И опять стеклянный вокзал повторяет небо и кругом все удваивает, и меня, конечно. Чтобы не передумать и не развернуться, я смотрю под ноги или высоко наверх. Я боюсь передумать снова. Я боюсь смотреть в окна и зеркала. Вот свистит, отъезжая, поезд. Привет, Белгород. Егор, привет.

Суп из крапивы

Картофель 2 шт.

Морковь 1 шт.

Лук 1 шт.

Яйцо 1 шт.

Пучок свежей крапивы 1 шт.

Соль

Воду вскипятить, картофель порезать кубиками и замочить в воде, лук и морковь обжарить на сковородке до золотистого цвета (сначала кладем лук, потом добавляем морковь), положить в кипящую воду, добавить картофель.

За крапивой идти в поход. Брать самую яркую и самую маленькую, за стебли. Есть теория, что стебли не жалят. Она не работает. Ваня сразу заплакал, Соня посмотрела на него и трогать ничего не стала. Зажмурить глаза: это не очень больно. Ничто не очень больно, если правильно дышать.

Крапиву обдать кипятком. Посчитать деньги. Хотя не надо, и так понятно, до конца недели есть только 346 рублей. На это можно прожить 5 дней, если только картошка, макароны и суп из крапивы. Шесть, если сама буду есть только раз. Через шесть дней зарплата. Отставить панику.

В суп положить крапиву и разбить яйцо. У нас было два, но Ваня разбил одно, пытался спрятать, желтый круг растекся по пальцам соплями. Заплакал. Соня молча смотрела.

Подавать горячим, с сухарями или свежим хлебом.