Львович отправляет всех за листочками. Как в школе, сука. Напишем, напишем, не ссы, начальник. Только ты же их в ящике запрешь. Ну, может, пару человек турнешь для показухи. Проведете вашу сраную внутреннюю проверку, которая выявит, что лейтенанта Белоусову бесит муж, что лейтенант Белоусова с ума сходит от желания подчиниться крепкому мужику, коим гражданин Белоусов не является, что лейтенанта Белоусову ни черта не заводит стрижка из барбершопа, просмотры «Игры престолов», скачанной с нарушениями законодательства РФ, привычка закрывать крышку унитаза, поездки на дачу к родителям, и вообще, вся жизнь лейтенанта Белоусовой – это коровья лепешка дерьма, которая медленно засыхает и привлекает только мух.
Она специально неразборчивым почерком пишет, что требует Львович, кладет ему на стол, идет к себе. Там никого – четыре стола пусты, Макс уволил себя по собственному желанию, где Серега и Фил, она не знает. Садится, закидывает ноги на стол, чтобы в очередной раз убедиться, что форменные туфли – уродство. Закуривает.
Скучно – пиздец.
На столе у Фила ключи от знаменитого железного шкафа. По регламенту в нем вещдоки, а по сути – избранные средства развлечения в их кабинете. Она встает, бросает окурок на пол, давит его. На тебе, скотина. Лейтенант Белоусова желает бесчинствовать.
За спиной пищит телефон. Неинтересно.
Ключ слегка заедает, поддается, она открывает шкаф. Его дверца – тяжелая и прохладная. Достает открытую бутылку портвейна, изъяли у коммерса на всякий случай, вдруг отпечатки, ха-ха, пробку долой и вот так, из горла, ммм, вкусно! Сладко на языке. Жжет в горле.
– Белоусова! Ты чо?
В дверях стоит Фил, живот оттягивает серый свитер. Он почти лыс, те волосы, что еще тешатся надеждой остаться, серебрятся в свете галогенов лампы.
– Давай за Макса, а что?
– Все и так на ушах. А ты вещдоки опустошаешь.
Он выхватывает у нее бутылку и прикладывается губами к горлышку.
– Ох, бля. Хорошо же. За Макса! – Пьет еще.
Она смеется и тянется к портвейну.
– Рано тебе еще. Ты же будущая мать!
– Ага. Хрен вам, не рожу никогда, не дождетесь.
– А муж в курсе?
– А то.
– Тогда смотри, что у меня есть.
Он роется в шкафу и достает пакетик с белым порошком.
Они примерно час обсуждают Макса, говорят громко, ржут. Она не выдерживает и признается, что всегда мечтала о таком мужике, как Макс.
Целовала бы его шрам и целовала. Чувствует, что пьяная и что лучше заткнуться, но слова лезут и лезут.
Фил кивает и слушает. Потом лезет целоваться. Она сильно бьет его в живот. Тот выдыхает и корчится от боли. Шипит «сука» и уходит, пытаясь хлопнуть дверью, но та настолько стара, что застревает в сантиметре от косяка.
Лейтенант Белоусова берет телефон.
«Беляш, привет! Это Макс» – горит на экране сообщение.
Номер незнакомый.
Так ее называл только он. Дебильный розыгрыш.
«Иди нах» – пишет она.
А сердце не унимается. Портвейн допит. Но есть еще коньяк.
«Это правда я. Ты что, поверила, что я вот так съебну?»
«Докажи».
«Твой мерс ты купила на деньги, которые взяла, когда нас вызвали на покойника в той хате на Московском».
Пауза. Пауза. Пауза.
«Они лежали в войне и мире. Там вырез был под них».
Бля. Коньяк, еще чуть-чуть. Ноги не слушаются.
«Беляш, приезжай. Хочу напоследок с тобой. Тебя хочу, Беляш. Потом сваливаю за границу».
«Что за хрень».
«Серьезно. Меня сильно подставляли, надо было мутить что‐то».
«А кто тогда там».
«Бомжа подложили».
«Макс это чо правда».
«Приезжай, Беляш, я долго о тебе мечтал».
Кабинет смазывается, она видит только пятна – столы соединяются в одну сплошную линию, линолеум как будто жидкий, а свет от лампы можно пощупать.
«Где ты».
«Недалеко, на Татарке и Пушкина дом».
«Если ты лжошь…»
«Увидишь».
Он сбрасывает адрес.
Она идет в туалет, сгибается перед унитазом, засовывает в рот ладонь целиком, но ничего не выходит. Ключи в руке, про «мерс» он знает, только он. Он. Макс. Она открывает воду, снимает блузку, проводит холодными мокрыми руками по груди, животу. Засовывает пальцы в трусы, нюхает. Одевается.
В кабинете распахнутый шкаф нарушает регламент. Она роется внутри, потому что хочет порадовать Макса. Если это правда он. Находит – черная блестящая юбка. D и G. Достает из полиэтилена, протирает влажными салфетками, скидывает свою, меряет чужую. Сидит, и хорошо сидит. Макс. Для тебя.
Пишет: «Еду».
Трезвая лейтенант Белоусова так не поступила бы. Она вслух произносит эту фразу, и язык не может четко связать слова. Сука. Куда я. А разве не этого хотела? Разве не за такое надо благодарить по утрам жизнь? И вообще, я написала заявление, все, меня нет. Может, с ним, за границу?
Она ведет машину осторожно, слишком резко жмет на тормоз. Тут ехать – пять минут, почти по прямой. Сворачивает с Дзержинского на Татарскую, улица пуста, можно и прибавить газу. Пугается скорости, снова вдавливает тормоз слишком сильно, «мерс» ведет в бок, и он чпокается в столб.
Она выходит, бьет ногой по серебристому крылу. Вон дом. Хер с ним. Оставлю тачку здесь. Пикает сигналкой и идет. Лейтенант Белоусова объявляет режим «насрать». Смеется громко, пусть все слышат.
«Дверь открыта».
Она поднимается на пятый этаж, подъезд тих, ни телевизоров в квартирах, ни ругани, ни детского плача. Ноги дрожат, и она держится за перила. Лестничные пролеты накладываются один на другой, кажется, что их слишком много, но вот ступеньки заканчиваются – четыре двери, люк на чердак, детский велосипед, черная железная дверь, добро пожаловать.
Она заходит. Темно. Коридор, справа комната, дверь открыта. Останавливается в проеме.
Он сидит в кресле у большой кровати. Весь в черном, на голове – маска с прорезями для глаз. Прикладывает палец к невидимым губам. Лейтенант Белоусова испытывает головокружение.
И желание.
Он встает, подходит и крепко хватает ее за плечи.
– Макс?
Он кивает.
И ей как будто достаточно.
Он рвет одежду на ней. Уверенно и методично, как мясник обдирает шкуру. Она остается в одной юбке. Снимает туфли. Летит на кровать, комната вращается.
– Я хочу… – шепчет она. – С тобой. Уехать. И вдруг начинает рыдать.
Он рычит.
Сдавливает ей грудь. Ведет рукой по шее, по лицу, пальцы взъерошивают волосы. Она хочет перевернуться набок, спрятаться в подушке, но он крепко прижимает тело, сидит сверху на ней, она чувствует тяжесть Макса, чувствует, какой он здоровый, мощный, сильный, как она и хотела. Слез больше нет.
– Иди ко мне! – зачем‐то кричит она, ведь он уже здесь, рядом.
Она вспоминает, что хотела бы зацеловать его шрам, и тянется рукой к маске, но он перехватывает руку, достает из-за спины наручники и смыкает кольцо на ее запястье. Лейтенант Белоусова задержана.
Ей кажется, что он волнуется, и это заводит, значит, он ждал этой встречи, фантазировал о ней и теперь не совсем понимает, что именно хочет сделать, а она готова на все, она пришла сюда на съедение, залезла в рот волку, так пусть закрывает пасть.
Он спускает с себя штаны, лезет к ней под юбку, тащит трусы вниз, входит в тело лейтенанта Белоусовой с громким выдохом. Никогда ей не было так. Боже. Спасибо. Да. Я благодарна, благодарна.
Стоит ей закрыть глаза, как все прыгает и кружится. Все тело сводит в судороге, она орет громко, потому что хочет выкричать всю свою жизнь, чувствует, что он тоже сейчас взорвется, вдруг думает про презерватив, которого у него не было, ну и ладно, Макс, ладно, пусть ты оставишь во мне себя, я этого действительно хочу. Он вздрагивает внутри нее. И еще. Из него будто вышел весь воздух. Она лежит, и ей кажется, что рай оказался в пятиэтажке на перекрестке Татарской и Пушкина.
Макс встает, со спущенными штанами уходит. Открывается кран, она слышит воду и как он сморкается. Глаза открывать не хочется. Как только она снова посмотрит на мир, все опять будет так же хреново.
Шаги, шаги. К ней. Ключ возится в наручнике. Одна рука свободна. Он вкладывает ей в ладонь, горячую, металлический холодок. И уходит. Лейтенант Белоусова понимает, что хлопает тяжелая черная дверь. Макс снова оставил ее одну.
Она освобождает себя, встает, держится за голову, чтобы унять то постоянное круговое движение, остановить карусель. Идет в ванную, встает под душ, включает очень горячую воду, помогает. На крючке чужое полотенце, когда‐то бывшее белоснежным. Вытирается, идет в туалет, поднимает крышку унитаза. Пописать не получается, ничего у нее сегодня не получается. Идет на кухню, стерильно чистую, рыскает по шкафчикам и находит единственную кружку, с малинкой на боку, открывает кран, набирает воды, пьет. Рядом стоит мусорное ведро. Пустое. На дне одиноко лежит спрей для носа.
Лейтенант Белоусова надеется, что сегодня она забеременела.
Это сочинение про моего старшего брата. В тот раз брат оказался на дороге, потому что явно был не в себе. Я знаю эту историю с его слов, а он не особо много нам рассказывал. Но хотя бы что‐то. Мне придется немного додумывать от себя, постараюсь не увлекаться.
Так вот, перед этим брат несколько месяцев избегал и свою жену, и Василису, и нас. Почти совсем с нами не общался. Что он видел на войне – об этом мы понятия не имели. Может быть, он видел что‐то ужасное, может быть, и ничего такого. Или на него могла подействовать общая атмосфера, в которой он находился (то есть армия и война). Он ведь не горел желанием туда идти. Его забрали после того, как он не поступил в институт с первого раза. Мы просто понимали, что брат никак не может прийти в себя, и не приставали к нему с вопросами.
Только один раз брат что‐то нам рассказал. Зимой, по его словам, они очень долго жили в вагонах на какой‐то заброшенной станции. Солдаты ставили в плацкартах печки, выбивали верхние окошки и просовывали туда трубы от печей. И все время, пока они жили на станции, их снимал какой‐то режиссер. Он постоянно ходил за ними по пятам то с кинокамерой, то с диктофоном. Снимал их даже в полевой бане – как они моются, стирают белье и тому подобное. Сначала они стеснялись, а потом привыкли к режиссеру и не обращали внимания. Потом режиссер уехал. Вроде бы фильм даже был сделан, и его показали. То ли на кинофестивале, то ли где‐то еще. Но брат его не посмотрел. Он совсем не интересовался, что да как с этим фильмом.
Той осенью, когда брат вернулся, Василисе уже был год и сколько‐то месяцев. Он увидел ее первый раз. Не знаю, что брат тогда почувствовал. По-моему, он и сам не знал. Жена брата училась, работала и снимала квартиру (семья помогала деньгами). И брат зажил с ними. Он не стал никуда поступать, работать тоже не пошел. Мне кажется, он просто не мог. Его образ жизни в то время был, в основном, такой, что днем он спит, а ночами занимается йогой по видеоурокам или гуляет в парке. Мы все, понятно, переживали за него. Особенно жена. Она просыпалась ночью и ждала, когда он вернется домой из очередного своего парка. Часто он приходил под самое утро. В общем, она с ним намаялась.