Шпага, которой Титания наносила мне удары, была запачкана кровью герцога Стефано, и я знала, что в рану может попасть инфекция, а значит, герцог руками Титании все‐таки добьется своего. Кстати, нянюшка и по сей день утверждает, что только ее усилиями меня удалось вернуть с того света, куда я одной ногой уже успела ступить. Я же ничего не помню после того, как мой стилет пронзил грудь Титании и на мгновение в ее глазах промелькнуло нечто вроде понимания и глубокой печали.
Я надолго слегла – меня мучили ужасный жар и озноб, потом наступила невероятная слабость во всем теле, и лишь через месяц я смогла самостоятельно поесть – немного каши, салата с утиным яйцом и крапивой, и выпить разбавленного водой вина. Насколько серьезным было положение, я поняла, когда увидела матушку. Узнав, что я пришла в себя, она прибежала в мою комнату, так крепко прижала меня к груди, что я чуть не задохнулась, с жаром расцеловала и залила мое лицо слезами. Ее любовь исцелила меня окончательно – я решила отныне и навсегда держать свой характер в жесткой узде.
Еще через несколько недель ко мне допустили брата и сестер – они вошли в комнату притихшие, будто объятые благоговейным страхом. Это очень меня расстроило, и нянька велела им вести себя естественно – «как дикие звереныши», чем рассмешила меня чуть не до слез.
Да уж, слезу пускать я стала удивительно легко.
Вскоре официальный визит нам нанесла и княжна Изабелла.
В этот раз она вела себя иначе: ведь она пришла не затем, чтобы поиграть с детьми, а как представительница семьи главы города. Изабелла принесла угощения с княжеской кухни, которые должны были способствовать моему скорейшему выздоровлению. Они оказались безвкусными, хотя побуждения княжны были самые благие. Княжна провела много времени у моей постели, хвалила мою смелость и то, как я наказала злодейку. Мне было непривычно видеть эту девочку в таком необычном образе, но княжна держалась естественно и выполнила свои обязанности с достоинством.
Однако, когда Изабелла вышла и в коридоре ее встретили дети, она с легкостью отбросила величавые манеры: послышались взрывы радостного смеха, шуточки и крики.
Как приятно, когда в твоем маленьком мире все в порядке.
Через несколько дней я нашла силы спуститься во внутренний дворик и посидеть в тени лимонного дерева. Солнечный свет зарядил меня здоровьем и волей к жизни, и я поняла, что окончательно пришла в себя.
На столе передо мной лежала доска из оливкового дерева, а на ней всевозможная снедь: инжир, яблоки, сыр, хлеб, копчености и кусочки колбасы. Вид и аромат пищи наполняли меня энергией и желанием жить.
Нянюшка села от меня по левую руку, а мать по правую. Они улыбались и вытирали глаза с таким видом, будто для них я родилась заново.
Впрочем, так оно, пожалуй, и было.
Скоро явился и папа, а за ним Эмилия и Чезарио. Живот у мамы был уже настолько большой, что она спокойно смогла поставить на него свой бокал, и мы смеялись, глядя, как ребенок пытается толкнуть его ножкой.
– Наверно, хорошо будет в мяч играть, – предсказала нянюшка.
– Не сомневаюсь, уж она точно будет, – отозвался папа.
Раздались протестующие возгласы, правда не со стороны Чезарио.
– Зачем мне еще один сын? – покачал головой папа. – У меня уже есть сын, смотрите, какой крепкий пацан…
Бахвалиться здоровьем – плохая примета, и, чтобы отвести дурной глаз, нянюшка притянула Чезарио поближе и слегка поплевала ему на голову.
– Да и дочка у меня боевая: так и рвется в драку со злом, когда могла бы доверить это дело отцу! – продолжил он, бросив на меня шутливо-возмущенный взгляд.
– Папа, я бы так и сделала. Честное слово! Но мысль о том, что Титания жива, казалась мне тогда совершенной нелепостью. Даже и сейчас так кажется, несмотря на это, – я указала на свой ярко-красный, еще не до конца заживший шрам, – ведь и вправду, поверить в такое почти невозможно.
– Ромео, ты же знаешь, что твоя дочь права, – кивнула мама.
– От своей правоты она у нас чуть не погибла, – парировал папа, который в последнее время все больше ворчал.
– Я просто покоя себе не находила, вот и решила лично проверить. Ты уж прости меня, папа, – сказала я, глядя на него щенячьи-виноватыми глазами. – Уж ты бы справился с Титанией одной левой, я в этом не сомневаюсь.
– Хм… – хмыкнул он, скрестил руки на груди и откинулся на спинку кресла.
Эмилия подсела поближе ко мне и усмехнулась: я заметила, что малышка потеряла еще один зуб. Скоро у нее вырастет полный рот коренных зубов, а еще через несколько лет тело примет округлые формы, и моя младшая сестра станет взрослой девушкой.
Я обняла ее и прижала к себе. Она поняла меня без слов, а папа отвел глаза.
– Как поживает Орландо? – спросила я, чтобы сменить тему.
– Благодаря помощи брата Лоренцо, слава богу, поправился, – ответила мама. – Его родители были так благодарны нашему монаху, что пожертвовали монастырю кругленькую сумму, а один молодой художник решил изваять статую, где оба они изображены в виде восхваляющих Бога ангелов.
– Это хорошо, – улыбнулась я. – Я так рада! Орландо достоин счастливой жизни. Если повезет, я подыщу ему достойную жену.
– У тебя так хорошо получается подбирать пары – ты просто прирожденная сваха, – согласилась сестра.
– Только, Рози, себе не ищи никого, – сказала мама. – Ты у нас семейный талисман, наше сокровище, на тебе держится жизнь каждого из нас. Мы будем беречь и лелеять тебя и, обещаю, никогда больше не станем подыскивать женихов.
Я и представить себе не могла, что моя эскапада принесет такой результат. Выходит, они решили оставить меня дома, беречь и лелеять, как талисман? Но как же это…
– Никаких женихов? – возмутилась я. – Мама, а как же Лисандр? Разве он недостоин меня? Или уже не проявляет интереса к женитьбе?
– Я уже говорила тебе, дитя мое, – сказала мама, пожимая мне руку, – что приданое за тобой мы даем небольшое и семья Маркетти может им не прельститься. И не захочет с нами породниться… Так оно и вышло. Маркетти действительно обратились к нам с предложением о браке, но, когда начались переговоры и они услышали о размере приданого, тут же отступили.
Угрюмое выражение на папином лице заменилось озабоченным, и он наклонился ко мне.
– Прости, Рози, – горячо сказал он, – мне кажется, их глупостью больше всего возмущен сам Лисандр.
– Действительно, Лисандр остался верен тебе, об этом говорят его частые визиты к нам, – подтвердила мама, бросив многозначительный взгляд на няньку.
– Тем не менее дело застопорилось, – добавил папа.
– Ох, – тяжело вздохнула я.
Еще бы не вздыхать. Еще несколько месяцев назад я мечтала до конца своих дней остаться в семье Монтекки, но теперь такое будущее уже не казалось мне слишком желанным. Сейчас я бы хотела пережить вместе с Лисандром все радости и тяготы любви. Я была бы счастлива родить ему прекрасных детей. А получается, мне светит перспектива до конца жизни заниматься счетоводством, домашним хозяйством, заботиться о братьях и сестрах и устраивать их судьбы, выдавая замуж за веронских аристократов.
Только не за князя Эскала, поспешно сказала я себе. Мою помощь он отверг в самых недвусмысленных выражениях.
– Что‐то я немного устала, – сказала я вслух.
Это была правда: уже целый час я хожу по дому, сижу за столом, ем… Впрочем, это все, на что я пока способна. Родители сразу забеспокоились, нянька обняла меня, чтобы помочь подняться.
Я надеялась, что у меня хватит сил дойти до комнаты, не отдыхая на пути. И мне это хоть и с трудом, но удалось. Добравшись до кровати, я тут же провалилась в сон.
Проснулась я глубокой ночью с ощущением, будто на меня, как тяжелое одеяло, снова навалилась болезнь. Вставать не хотелось – так бы и лежала всю оставшуюся жизнь, но у организма есть свои потребности, и им надо подчиняться. Я поднялась с кровати, нашла ночной горшок, воспользовалась им и, убедившись, что нянька крепко спит под пледом, и стараясь ступать по полоске лунного света, подошла к балкону.
Ночной сад предстал передо мной картиной, полной выразительных контрастов черного и белого, глубоких теней и ярко освещенных, лоснящихся листьев, которые чуть трепетали под прохладным ветерком ранней осени. В настенных светильниках горели факелы. Я опустилась в кресло и попыталась сосредоточиться на настоящем, не думая о своем печальном одиноком будущем.
Вдруг до моего слуха донесся тихий свист, словно птичка мелодичным пением хотела привлечь к себе милого друга. Я не могла не улыбнуться.
Свист, однако, не прекращался, повторяясь снова и снова, становясь назойливым. В какой‐то момент мне даже захотелось свернуть этой неугомонной птице шею и отдать ее повару на суп, и, как раз когда я размышляла, что очень люблю хорошо прожаренное птичье мясо, через перила балкона перелетел и чиркнул по полу небольшой камешек.