Я не раз проделывала этот путь – от великолепной усадьбы Монтекки, расположенной на одной из главных веронских площадей, до скромного домика брата Лоренцо, что стоял на узкой тенистой улочке среди других аптекарских лавок. Сегодня я шагала, поглубже надвинув капюшон и опустив глаза в землю, вслед за нянькой, которая шла впереди, расталкивая прохожих и освобождая для меня дорогу.

На рыночной площади, как всегда, меня встретили изобилие цветов, призывные крики торговцев, толкотня домохозяек между рядов тележек с выложенными на них розовыми яблоками, румяными грушами, желтыми луковицами и подвешенными чесночными косами. Колеса сыров с толстой кожурой можно было купить как целиком, так и в нарезанном по желанию покупателя виде. Торговцы вином без устали наполняли кувшины; здесь встречались друзья, вспыхивали споры. Женщины набирали воду из фонтана, над которым возвышалась статуя Мадонны. Кого тут только ни встретишь, какую еду и напитки ни купишь! От загородки со скотом несло навозом, и я деликатно прижала к носу букетик цветов.

Я люблю наш город. Он очень старый – здесь сохранился даже древнеримский амфитеатр, где некогда, по преданию, христиан бросали на растерзание львам. На его арене раньше устраивались и театральные постановки, пока несколько сотен лет назад не произошло землетрясение (то самое, как его называют), которое разрушило одну из стен. Землетрясение 1117 года обросло множеством мифов и небылиц, но, если верить старикам, бо́льшая часть нынешней Вероны была отстроена на руинах старого города.

Моя Верона – город яркий, шумный, смрадный и дорогой моему сердцу. А если бы сейчас я узрела шагающего навстречу Лисандра с улыбкой на красивом лице и рукой, прижатой к благородному сердцу, он бы вообще стал идеален.

Но, увы, Лисандр не появился, зато на площадь выехал всадник на великолепной лошади – по всем признакам знатный молодой человек. Мне он был незнаком, похоже, в наш город приехал впервые. Юноша с восторгом вертел головой, казалось, его восхищало все, что он видел перед собой, – будто всю жизнь он провел в темнице, только сейчас вышел на свободу и наконец увидел, как сияет на небе солнышко. Он был столь обворожителен, что прохожие оборачивались, чтобы полюбоваться им, а мы с нянькой так просто замерли на месте как вкопанные. Я откинула капюшон и улыбнулась – искренняя радость юноши оказалась заразительной.

– Кто это? – спросила я, поскольку нянька знала в городе всех и помнила каждого по имени.

– Хм… – замялась она. – Кого‐то он мне напоминает…

И вдруг охнула и быстро накинула мне на лицо капюшон, чтобы скрыть от взгляда незнакомца.

Но она опоздала. Всадник бросил короткий взгляд на няньку, потом перевел его на меня, и наши глаза встретились.

– Синьорина Розалина! – воскликнул он и осторожно двинул к нам свою лошадь, стараясь не затоптать прохожих. – Синьорина Розалина, я ведь не ошибся? А рядом с ней грозная кормилица, которую я хорошо помню по прежней своей счастливой жизни в Вероне?

Незнакомец спешился и передал поводья с готовностью подбежавшему к нему нищему мальчишке, чтобы тот присмотрел за лошадью.

Теперь и я узнала этого юношу. Это был Орландо, брат и наследник герцога Стефано, который долгое время скрывался в изгнании. Он бежал из города еще мальчишкой от брата, опасаясь за свою жизнь. Теперь же Орландо стал настоящим мужчиной, стройным и сильным, с орлиным взором и широкими плечами. Я даже ахнула от удивления.

– Орландо, неужели это ты? Вот уж никак не думала…

– Что смогу вернуться? Да, я все‐таки дождался, когда мой брат-злодей помрет!

Орландо склонился и поцеловал мою руку.

– И кому я должен быть за это благодарен, как не тебе?! – воскликнул он, на всякий случай целуя руку и няньке.

Бедная нянюшка была так этим поражена, что краска бросилась ей в лицо, и она начисто потеряла дар речи – возможно, впервые в жизни.

Орландо и без того был в центре всеобщего внимания, теперь же прохожие слушали его слова, переводя взгляды то на него, то на меня. Да, на меня, причем смотрели на меня так, что стало ясно, что мой отец был прав: лично для меня этот город сейчас небезопасен, и это будет продолжаться, пока не затихнет скандал, вызванный смертью герцога Стефано и пересудами о моем участии. Я поглубже надвинула на глаза капюшон.

– Нет, я не убивала его, честное слово! Ну как могла я, слабая женщина, одолеть такого большого и сильного мужчину, как герцог Стефано?

– Поверь, – горячо отозвался Орландо, – я жалею, что еще много лет назад не сделал это своими руками.

Я попыталась перевести разговор на другую тему.

– Ты приехал сюда организовать похороны брата?

– Да бросьте его тело в яму для зачумленных! Мне до этого нет никакого дела!

Орландо был небрит, и короткая щетина тенью покрывала его скулы, приподнявшиеся в злобной усмешке.

– Сколько ни жги свеч и лампад за упокой его души, ничто не спасет ее от адского пламени… Правда, никто и не станет этого делать.

– Говорите тише, синьор, умоляю вас, – негромко попросила его нянька.

Орландо, наконец, обратил внимание на выражение моего лица и на нянькин испуганный голос и снова сверкнул очаровательной улыбкой, которая привлекла к нему наше внимание.

– Прошу прощения, прекрасные дамы, – сказал он и, приложив руку к груди, поклонился. – Совсем забыл, как надо вести себя в приличном обществе. Как поживают ваши родители, синьорина Розалина?

– У нас все хорошо. А как вы поживаете, сударь? Как ваши родители?

– Я за ними послал. Они жили в старом замке – их туда отослал брат в надежде, что в холоде и сырости они подхватят воспаление легких и умрут. Сейчас они едут сюда, а когда прибудут, мы вместе положим конец этому гнезду похоти и разврата.

Орландо взял поводья коня и бросил мальчишке монету.

– Простите, что задержал вас, вы, наверное, торопитесь по своим делам… но не иначе как сам Бог привел меня сюда, Розалина, чтобы я смог поблагодарить тебя. Addio [6], прекрасная Рози, наши пути еще обязательно пересекутся.

– Прямо двуликий Янус, – сказала я, пока мы с нянюшкой провожали его взглядами, – одна сторона светлая, а другая темная.

– Нельзя, чтобы тебя видели с ним, это может быть опасно. Давай-ка поскорей уйдем.

Нянька подтолкнула меня вперед; я знала, что в рукаве у нее спрятан острый нож. Мы свернули в переулок, застроенный домами аптекарей. Высокие деревья заслоняли солнечные лучи, и здесь царил полумрак.

Над дверью каждой аптеки здесь красовалась резная вывеска с обвитой змеей чашей и указанием на особенности заведения. На вывеске брата Лоренцо чаша была помечена крестом. Это значило, что хозяин посвятил свою жизнь Богу.

А вот чуть дальше – в темном тупике, которым заканчивался переулок, располагалась еще одна лавка, и чаша на ее вывеске больше походила на котел, из которого валил пар. Оттуда доносился запах колдовских зелий и отваров, а заправляли там две женщины – Агата и Нунциатина, которые на людях появлялись всегда с закрытыми лицами.

Глядя на них, брат Лоренцо всегда с тревогой качал головой. Его лавка стояла в переулке первой по правую руку, и здесь света было больше всего. Нянька открыла дверь, и колокольчик над ней брякнул. Она протянула мне корзинку, наполненную едой для брата Лоренцо, а когда я вошла внутрь, закрыла дверь за моей спиной – сама она, как всегда, отправилась обратно на рынок, закупить продуктов и повидаться с подругами.

Я оказалась в полумраке погруженной в тишину тесной лавочки, освещаемой лишь светом, что проникал сквозь два грязных окошка. Я сделала глубокий вдох, вобрав в себя запах пергамента старинных книг, бумаги, сушеных трав, целебных порошков, свежих цветов и пыльных бутылок, и впервые душевное напряжение последних нескольких дней ослабло, и на душе стало немного легче. Здесь, на плотно утоптанном земляном полу, среди этих высоких столов, я чувствовала себя как дома.

Из задней комнаты доносились мужские голоса. Брата Лоренцо я узнала сразу, а вот другой голос меня несколько смутил; мне показалось, что он очень похож на…

Занавеска, разделявшая помещения, вдруг откинулась, и предо мной, озабоченно хмурясь, появился князь Эскал с какой‐то бутылкой в руке.

Мы оба очень удивились этой встрече.

– Синьорина Розалина! – воскликнул он.

– Мой князь! – приветствовала я его, присев в неуклюжем реверансе.

Кажется, он сразу заметил, что полы моего плаща покрыты пылью, и его и без того угрюмое лицо стало еще более мрачным.

– Вы что, добирались сюда пешком и без сопровождения? Одна? – сердито спросил он.

Услышав его раздраженный голос, я вздернула плечи, но сразу напомнила себе, что князь имел полное право сделать мне выговор: ведь именно он отвечал за поддержание порядка в нашем городе и заботился о том, чтобы жители Вероны не подвергались нападению средь бела дня.

– Меня сюда сопровождала няня, – заверила я его.

– Как! Знатная дама разгуливает по городу под защитой ветхой старушки?

Я рассмеялась. Может быть, не лучшая реакция, когда имеешь дело с княжескими особами.

– Нет, князь Эскал, уверяю вас, моя няня не такая ветхая, как кажется на первый взгляд. Вся Верона хорошо знает ее и уважает. Нянюшка всегда носит с собой нож, правда, воспользоваться им для защиты ей еще ни разу не доводилось. Она у нас как подтаявший ледок на реке: кажется безопасным, но шутить с ним не стоит, – чтобы не показаться князю слишком дерзкой, я скромно, хотя и запоздало, опустила глаза в землю.

По реакции князя Эскала было ясно, что мои объяснения, как и моя жалкая попытка держаться почтительно, не произвели на него впечатления.

– Какая чепуха! Когда закончите дела с братом Лоренцо, извольте отправиться домой в моем портшезе.

– Но это произойдет лишь через несколько часов.

– Неужели снадобье, за которым вы сюда пришли, так сложно приготовить?

– Я пришла сюда не просто ради снадобья. Я здесь осваиваю новое ремесло.

– Ремесло? Здесь? – удивился князь, оглядывая пыльные полки, бутылки с этикетками, каменные ступки и пестики. – И что же это за ремесло, позвольте узнать?

По суровости его тона я заранее догадалась, что доволен моим ответом он вряд ли будет.

– Я работаю у брата Лоренцо подмастерьем.

– И синьор Ромео вам это позволяет? – Казалось, что удивление князя вот-вот сменится негодованием.

Я постаралась ответить максимально дипломатично.

– Для нашей семьи брат Лоренцо всегда был преданным помощником. А я – всего лишь старая дева, которую теперь не возьмет в жены ни один веронский мужчина, и поэтому я должна сама зарабатывать себе на пропитание.

Говоря это, я понимала, что все это сущая правда: если несколько лет назад богатые купцы и сыновья аристократических семейств глядели на меня заинтересованно, то теперь на мне лежало клеймо не только разорванных обручений, но и помолвки, закончившейся смертью жениха. Убийство герцога Стефано лишило меня возможности вступить в брак столь же надежно, как нож, оборвавший его жизнь. От такой невесты всякий станет шарахаться, как черт от ладана. Кроме разве что Лисандра… Хотя многие сочтут его безумцем, если он продолжит ухаживать за женщиной, на которой лежит пятно столь серьезного подозрения.

Прошлой ночью, на дереве, Лисандр показал себя человеком рассудительным и наделенным острым умом, чего я даже не ожидала. Почему?

Откровенно говоря, рассматривая его красивое лицо и мужественную фигуру, что обычно вызывают восхищение у женщин, я была почти уверена в том, что он глуп как пробка. Ну что я за человек такой, если внешность мужчины настолько сильно влияет на мое мнение о его личности? И тогда я твердо решила, что впредь о личности мужчины буду судить, не обращая внимания на то, красив он или нет.

– Будьте осторожнее, Розалина, не позволяйте мыслям отражаться на вашем лице, – прозвучал в ушах предостерегающий голос князя Эскала.

Интересно, как он мог разглядеть мое лицо в этом тусклом свете?

Прежде чем я успела задать ему этот вопрос, из-за занавески торопливо вышел брат Лоренцо и, увидев меня, просветлел лицом. Монах поспешил мне навстречу, и мы обнялись.

– Рози! Рози! Я так боялся, что ты…

Он очень любил меня, я это знала. Добрыми друзьями мы с ним были чуть ли не с самого моего рождения. Но сейчас его радость при встрече со мной казалась уж слишком бурной. Разве что…

– Вы слышали о том, что случилось ночью?

– Весь город взбудоражен, и я с ужасом думал, что и ты могла пострадать.

– Как видите, я жива и здорова.

Он отступил от меня на шаг, переменившись в лице: сейчас на меня смотрел не близкий друг, а благочестивый монах.

– Как твой духовник, я должен спросить: есть ли на душе у тебя что‐нибудь… в чем ты хотела бы исповедаться?

Я поняла, о чем он спрашивает.

– Больших грехов у меня на душе нет, святой отец. Божьих заповедей я не нарушала.

Он с облегчением вздохнул.

– Я был уверен, что ты ответишь мне именно так, но, будучи у многих духовником, я наслышался в жизни всякого… – Он опустил печальные глаза в пол, потом снова поднял их на меня. – Если захочешь исповедаться, приходи ко мне в любой час.

– Брат Лоренцо, разве я всегда не поверяла вам свои грехи?

Лоренцо отлично знал мой голос, так что исповедь моя не могла остаться анонимной.

– Вчера вечером на меня вылили целый ушат злословия, и, боюсь, сегодня толки уже идут по всему городу. Ибо, как справедливо заметил мой папа, смысл жизни некоторых людей лишь в том, чтобы творить зло и приносить людям страдания. Но порой эти страдания падают на их же голову и жалят их самих.

Я рассказала ему, что произошло с Порцией.

– Глупая женщина. Ее родители будут очень недовольны ее возвращением.

Бросив взгляд через мое плечо, брат Лоренцо обратил внимание, что князь все еще стоит рядом с нами, – промах, несвойственный доброму монаху, внимательному к звуку колокольчика на двери. Брат Лоренцо поклонился.

– Могу ли я вам еще чем‐нибудь служить, мой князь? – спросил он.

– Нет, – сказал Эскал и протянул монаху свою бутылку. – Отправь это через надежного человека моей сестре. И распорядись, чтобы сюда доставили мой портшез: в нем синьорина Розалина вернется домой.

Брат Лоренцо положил пухлые ладони мне на плечи и заглянул в лицо.

– Голубушка, не встретили ли вы по дороге какой‐либо опасности?

– Нет, но…

– Женщина – существо более слабое и умом, и телом, чем мужчина, и ей не годится брать на себя подобные решения, – заявил князь, несокрушимо уверенный в своей правоте.

Брат Лоренцо отпустил мои плечи и отошел в сторону.

– Вы, как всегда, правы, мой князь, – сказал он.

Я тоже должна была согласиться с князем Эскалом. Да, именно должна, но почему‐то не смогла выдавить ни слова. Я всю свою жизнь слышу подобные слова и стараюсь не замечать их острых уколов. Но произнесенные холодным аристократическим тоном, они впились мне в мозг, как кровососущие клещи в кожу, и в груди у меня закипело раздражение.

Брат Лоренцо неопределенно смотрел куда‐то в пространство между нами.

Князь Эскал пододвинул высокий табурет к стойке возле окна.

– А пока ты ходишь, я останусь с синьориной Розалиной, а заодно понаблюдаю, как она обучается твоему ремеслу.

Я бросила взгляд на брата Лоренцо, пожала плечами, но спорить не стала. Мне пришло в голову, что князь желает без посторонних глаз обсудить со мной события прошлой ночи, а кроме того, мне самой было интересно, не узнал ли он новостей.

Брат Лоренцо взял у князя бутылку и вышел за дверь.

Завязывая фартук, я внутренне сгорала от нетерпения.

– Мой князь, если вашего портшеза сейчас здесь нет, как же тогда вы сами сюда добирались?

– Как и вы, я пришел пешком.

Ах вот почему на нем высокие кожаные сапоги, кстати довольно старые и потертые.

– Мне это позволительно, потому что я мужчина, – продолжил он, – и я умею владеть оружием, – он коснулся висящего на поясе кинжала, – так что я ничем не рискую. В довершение у меня есть надежные телохранители, специально обученные защищать мою жизнь.

В довершение?.. Мое раздражение многократно усилилось. Что еще за дурацкий оборот? В довершение… Я прекрасно понимала, что князь своим обществом оказывает мне честь. Но это… в довершение? Этот архаичный оборот, сказанный надменным тоном, вызывал желание высыпать на его чванливую голову банку дурно пахнущей травы.

– Вы что, забыли, чем собирались заняться? – спросил князь Эскал.

До меня дошло, что я продолжаю стоять как столб – руки за спиной держатся за узел фартука, а глаза шарят по полке в поисках подходящей банки с содержимым позловоннее. Я завязала бантик и опустила руки. В моих венах бурлило столько злости, что я наверняка не смогла бы приготовить для матери доброе снадобье – боюсь, не подействует.

– Кто же из ваших телохранителей вас сегодня сопровождает? – спросила я. – Марцелл? Олоферн? Или, может, Дион?

– Вообще‐то, Марцелл.

– Понятно.

О Марцелле воспоминания у меня были не очень приятные.

– А почему вас это интересует?

– Так. Марцелл – человек весьма достойный.

Я усвоила это после того, как у нас с ним состоялся до смерти скучный разговор.

– Марцелл обладает весьма ценными воинскими навыками, – сообщил мне князь Эскал. – В тот день, когда отец освободил меня из темницы, Марцелл явился в Верону и открыто объявил о своем намерении служить дому Леонарди. Отец считал необходимым меня охранять, ибо я долгое время провел в заточении и подвергался пыткам. Заметив, как Марцелл умело владеет клинком, папа взял его на службу. Теперь Марцелл командует моей гвардией и пользуется всеобщим уважением.

– Я тоже очень его уважаю, – отозвалась я.

В самом деле, почему я не должна его уважать, ведь в вопросах, касающихся кровавых драк, князь Эскал разбирается лучше меня, на то он и правитель Вероны. Я решила вернуться к теме пеших прогулок по городу.

– А жители Вероны узнают вас на улицах? – спросила я.

– О да! И им очень нравится, что я свободно общаюсь с ними, интересуюсь их делами, выслушиваю жалобы. Я бы не хотел, чтобы у нас вспыхнул еще один бунт, ведь это может нанести урон не только моей семье, но и всему городу. Поэтому я стараюсь внимательно прислушиваться к тому, что они говорят.

Ну что ж, весьма похвально. Он и впрямь хороший правитель, наверное поэтому и обо мне так печется. Я сделала глубокий вдох… и с шумом выпустила воздух, когда он сказал:

– Я хотел бы обсудить с вами таинственные обстоятельства смерти герцога Стефано.

– Я же тут ни при чем! – отрезала я.

Наш разговор начинал настораживать меня.

– Я знаю это, как никто другой, – кивнул князь.

Ну да: вместо того чтобы предупредить меня и помешать наткнуться на мертвое тело, он просто исподтишка за мной наблюдал. Наблюдательный наш! И все же – я бросила взгляд на его руку – на пальцах князя до сих пор остался след от моих зубов. Пусть остается ему на добрую память, чтобы не очень‐то свысока смотрел на меня.

Выбрав на полках брата Лоренцо одну из глиняных баночек с целебными мазями, я подвинула ее через стол к князю.

– Будет лучше, если вы смажете мой укус этим снадобьем.

Князь открыл банку, понюхал и сморщился.

– Будет щипаться?

– Ну что вы трусите как маленький? Укус человека опасен, может заразить весь организм. Вы же по улицам разгуливаете, сами говорите, что это опасно, и, чтобы защитить свою жизнь, надо быть здоровым и крепким, вы со мной согласны?

Наблюдая, как князь, морщась, мажет рану, я чувствовала удовлетворение: приятно, что я смогла отплатила ему за высокомерие.

– А кинжал из груди герцога Стефано достали? – спросила я.

– Да. Небольшой такой, лезвие острое, длиной примерно с мой средний палец – такой легко спрятать.

Пальцы у князя длинные, так что…

– Вполне достаточно, чтобы достать до сердца, – заметила я.

– Да, и удар оказался весьма точен. Клинок вошел между ребер, и герцог умер мгновенно. Убийца – настоящий знаток своего дела.

– Судя по выражению лица герцога, он узнал своего убийцу и удивился, увидев его. Скорее, даже испугался.

Я разгладила на коленях фартук и подвинула поближе ступку и пестик.

– Кто же смог так испугать герцога Стефано? – покачал головой князь.

– Вот именно! Казалось, что он настолько бесстрашен, что не боится никого и способен вызвать на дуэль хоть самого дьявола.

Мне самой стало страшно от этих слов; я бросила на князя Эскала испуганный взгляд и перекрестилась. Тот последовал моему примеру. Конечно, я сказала чистую правду, но упоминать дьявола всуе не следовало – это все равно что приглашать его в гости.

– Мне сказали, что вы были свидетельницей ссоры между герцогом Стефано и родителями Титании.

Я снова бросила на князя быстрый взгляд, на этот раз удивленный.

– Да, – ответила я и передала ему подробности.

Князь кивнул.

– Очень похоже на то, что слышал и я, а ради денег этот Брамбилья способен на любые подвиги.

Интересно, кто шпионит на князя? Его телохранители? Или кто‐то другой наушничает ему о том, что происходит в Вероне?

– Но теперь, когда герцог Стефано мертв, вернуть свои деньги семья Брамбилья не сможет, – заметила я. – Хотя… в Верону вернулся его брат и наследник Орландо.

Мне пришлось рассказать о неожиданной встрече на площади.

– Уже вернулся? Так быстро? Это меняет дело…

– Именно. И это как‐то… – в воздухе явно витало словечко «подозрительно».

– Если задаться вопросом, кому выгодна смерть герцога Стефано, то Орландо…

– Да. Ему эта смерть точно на руку.

Я не стала спорить с князем, хотя Орландо мне нравился: уехал из города не по своей воле и вернулся совсем другим человеком.

– Он сказал, что послал за своими родителями, и когда они прибудут, то… – я прищурилась, стараясь слово в слово припомнить, что он сказал, – «придет конец гнезду похоти и разврата».

– Обязательно вызову Орландо к себе, задам кое‐какие вопросы и предупрежу, чтобы думал, о чем и с кем он говорит.

– И предупредите его о семействе Брамбилья.

– Да, и об этом тоже. Я добьюсь, чтобы в Вероне наконец воцарился мир. Я не допущу, чтобы над мертвым телом презренного герцога разразилась новая война.

– Я тоже обещаю быть осторожной и следить за своими словами, – вставила я прежде, чем князь сам напомнил бы мне об этом.

Он снисходительно кивнул – жест хоть и не столь раздражающий, как словесные упреки, но все равно противный.

– Вспоминая события последних дней, я должна признаться, что ничего не понимаю, – сказала я, подходя к пыльным полкам и выбирая бутыли, необходимые для изготовления лекарства. – А вы, случайно, не знаете, почему герцог Стефано ни с того ни с сего сделал мне предложение?

– Вы красавица, – он сказал это так, словно другого объяснения и не требовалось.

– Чепуха, – отмахнулась я. – Я была красавицей бо́льшую часть своей жизни.

Князь издал лающий звук. Впрочем, возможно, он так смеется…

Я с удивлением заглянула ему в лицо.

– Я говорю так не из тщеславия, сударь. По сравнению с матерью и сестрами я – серая мышка, и убеждаюсь в этом тысячу раз на дню.

– Красота – это отличительная черта всего вашего семейства, – согласился он.

– Красота этой розы, – я ткнула пальцем в свое почти двадцатилетнее лицо, – уже успела слегка увянуть, а раньше герцог Стефано не обращал на меня внимания. И вдруг неделю назад этот самый жадный, презренный и опасный в Вероне человек решил взять меня в жены, причем без приданого. Чуть ли не силой заставил отца отдать меня ему. Почему?

– Боюсь, в этом есть моя вина, – вздохнул князь.