Я пришла в себя от химической вони, бьющей в нос, точно отработанный апперкот. Веки распахнулись, подставляя зрачки под удар яркого света. Лампы анатомички все так же слепили глаза, оставляя на картине моего бытия радужные пятна ожогов.

Под носом обнаружилась чья-то рука, заботливо придерживающая комок ваты – не иначе как пропитанный каким-то раствором.

В горле запершило вплоть до приступа кашля – запах был настолько резким, что напрочь продирал гортань. Не в силах больше выносить это издевательство, я резко мотнула головой, отводя нос. И тотчас же поняла, что зря: на смену химикатам пришел запах морга. Меня снова замутило, но теперь менее интенсивно – обморочная слабость брала свое.

– А ты спрашивал, зачем в морге нашатырь! – донесся до меня голос патологоанатома Леопольда. – Смотри, как быстро в себя пришла.

Ответом ему стало бурчание Сусинского. Правда, слов я так и не расслышала, да и не посчитала нужным акцентировать на них внимание. На данный момент все мои мысли сосредоточились вокруг одной-единственной личности. И личность эта не заставила себя ждать.

– Послушайте, – прозвучал сбоку знакомый тембр, – я понимаю, мы начали наше знакомство немного не с того…

Я подскочила, заодно обнаруживая, что медики заботливо уложили меня на каталку. Приятного в этом открытии было предельно мало – оказаться на месте, где только что мог лежать труп, было откровенно мерзко. Вопль брезгливого возмущения уже собирался сорваться с моего языка, как пальцы нащупали под собой разовую медицинскую пеленку.

Выдох.

Ну, хотя бы так.

Глаза тем временем судорожно заметались по помещению в поиске причины моего недавнего обморока. А найдя искомое, едва не отправили меня в новый.

За письменным столом эскулапа, вальяжно отвалившись на спинку стула, сидел мертвец.

Но это была лишь половина беды. Вместо головы молодого бородача на меня взирала морда черной собаки.

Из моего горла исторгся вопль, невольно извергший вполне определенное ругательство.

– Знаете, чисто формально я кобель, – обиделся Ануфрий Борисович.

Я же продолжала вопить. В этот раз меня никто не затыкал, следуя совету последнего. И, к его печальной правоте, в морг и вправду не нагрянуло ни единого любопытного индивида.

Лишь когда мой крик потихоньку сошел на нет, Сусинский презрительно фыркнул.

– Уж за полгода могла бы и привыкнуть…

– К чему привыкнуть?! – перебила я Вольдемара. – К восставшим мертвецам?!

Губы Безбородского недовольно поджались.

– Перед тобой всего лишь фантош. – Коллега флегматично махнул рукой. – По сути, такой же, как и ты. Только иного характера.

Сердце от стресса колотилось как бешеное, но дыхание все же начало постепенно приходить в норму.

Не сказать, что слова Безбородского сумели меня успокоить, но все же они заставили меня посмотреть на ситуацию под новым углом.

– Вы… один из них? – с трудом предположила я.

Голова черного пса качнулась в согласном кивке.

– Я повелитель Запада, Хентиаменти Инпу, – представился ее носитель. – Бог бальзамирования, последнего пути и проводник усопших в загробный мир.

– Думаю, тебе он больше известен как Анубис, – внес ясность Вольдемар, и в этот миг я и сама поразилась своей недогадливости.

– Мне не принципиально, каким из имен меня будут называть, – добавил бог бальзамирования. – За последние сто лет я вполне адаптировался отзываться на «Ануфрий Борисович».

На осознание следующего факта ушло чуть больше времени.

– Значит, ваши фантоши – это…

– Мертвые, – подхватил Анубис. – Те, кто усоп, но еще не был предан погребальному обряду.

Я нервно сглотнула, спешно слезая с каталки.

Знакомство выдалось не из приятных. Нахождение с Инпу в одном помещении заставляло колени невольно подкашиваться.

Привыкание давалось мне слишком сложно.

Наверное, стаж служения фантошем должен был облегчить мое восприятие данной ситуации. Но нет. Трясти от этого меньше не стало.

Одно дело – знать, что твой преподаватель умеет вселяться в своих учеников и обращаться в птицу. Совсем другое – стоять рядом с ожившим трупом, только что при тебе же лежавшим на каталке.

Кроме того, что-то все равно не хотело складываться в голове в единую картину. Что-то выбивалось из ее целостности, делая пазл разрозненным.

– Ваша голова, – наконец поняла я. – Она… появилась на фантоше? Как вы смогли призвать ее, находясь в человеческом теле?

Ануфрий Борисович хекнул.

– А я, барышня, несколько отличаюсь от прочих богов, – скалясь, проговорил он. – Тут, понимаете, есть некоторый момент… Этакое мое отличие… Как бы вот вернее выразиться…

– У него нет своего тела, – прервал разглагольствования бога Вольдемар.

– Да, – кивнул Анубис. – У меня нет собственной физической оболочки. И никогда, по правде, не было. Поэтому существовать в материальном виде я могу только внутри собственных фантошей.

Голос его звучал расслабленно и размеренно. А я все не могла понять, кого мне напоминает его поведение: обходительного аристократа или бомжа.

– В остальное же время я являюсь сущностью нематериальной, – продолжал рассказ Ануфрий. – Бесплотной идеей, как любят выражаться мои собратья. Вот только им для выхода из бесплотного состояния нужно перерождаться. А мне – нет. Я могу взять любое мертвое тело и сделать его своим.

Пальцы его забарабанили по письменному столу.

– Вот только… Как вы, барышня, могли догадаться, перемещения мои ограничены стенами этого холодильника, и от божественных битв за свет я отрезан.

Ануфрий поднялся со стула и заходил по моргу туда-сюда, будто измеряя его шагами.

– Я даже за дверь выйти не могу, – посетовал он. – Без поддержания необходимой температуры мой фантош начнет неимоверно быстро разлагаться.

Мертвец прошествовал до порога, остановился на секунду. А затем танцующим движением развернулся на пятках и последовал в обратном направлении.

– Могу вселиться в другой труп. В другом морге. Но и там буду испытывать те же лишения, – продолжал он.

Бог бальзамирования говорил об этом настолько легко и непринужденно, словно арендуемые им тела никогда не были живыми и всегда принадлежали только ему. Каждая его реплика усиливала в глотке ощущение першения. В горле будто застрял противный несглатываемый ком.

Однако помимо прочего, что-то еще напрягло меня в его словах.

– Не понимаю, – покачала головой я. – Если чтобы избежать разложения вам нужен холод, то почему вы не отправитесь на битву? Ведь в космосе как раз низкие температуры?

– Температура – это, конечно, важно, – кивнул черный пес. – И все же решает далеко не она. Даже если на улице настанет ядерная зима, пробыть в чужом теле дольше, чем положено, у меня все равно не выйдет. Мое пребывание само собой разлагает тела. В лучшем случае я могу пробыть в одном теле пару часов. Суммарно. А дальше начнется уже заметный процесс гниения.

– Это… жутко, – пополам с кашлем выдавила я. – Хорошо, что другие боги не оказывают такого влияния на тела своих фантошей…

Откликом мне послужила звенящая тишина. Многозначная и нагнетающая. Если бы в морге могли стрекотать сверчки – я бы обязательно их услышала.

А затем Безбородский тихо кашлянул в кулак.

– Подожди, ты не знала?..

По коже пробежались мурашки. С ужасом я почувствовала, как отяжелевшая голова начинает идти кругом.

– А ты думаешь, почему я в свои восемнадцать выгляжу на все двадцать семь? – Вольдемар беззвучно усмехнулся. – Я служу Тоту пять лет. И Лес набрал свой гигантский рост не на пустом месте. И Анка в свои четырнадцать неспроста похожа на Памелу.

– Пребывание бога в живом теле ускоряет процессы метаболизма, – вклинился в беседу Леопольд. – Ускоренный метаболизм ведет к ускоренному старению. А в случае детского организма – к ускоренному взрослению.

Ануфрий отрывисто кивнул, подтверждая слова патологоанатома.

– Разгон метаболизма взрослого человека может закончиться для него фатально при наличии разных патологий. Именно поэтому боги используют подростков – так гораздо меньше рисков погубить симбиозом свою марионетку.

Больше всего мне сейчас хотелось услышать, что они пошутили и все сказанное в последнюю минуту было лишь глупым розыгрышем.

Но нет. Лица всех троих выглядели крайне серьезно. Да и приведенные доводы звучали убедительно.

В коленях появилась дрожь.

Безбородский, Лес, Анка… Да я ведь и сама изменилась за прошедшие месяцы. Подросла – несмотря на извечные голодовки. Стала выглядеть взрослее и телом, и лицом.

Метаморфозы, казавшиеся мне спонтанными и нелогичными, вдруг резко обрели объяснение. Вот только объяснение это было откровенно страшным. Услышать, что наши тела подвергаются пагубному воздействию, было жутко.

– Поэтому чем моложе фантош, тем дольше наш собрат сможет им пользоваться, – подвел черту черный пес. – И чем дольше его будут эксплуатировать, тем старше он в итоге будет выглядеть.

Факт этот оставил у меня внутри гложущее чувство омерзения.

– Они же дети… – пробормотала я. – Просто дети…

– Те, кто впустил в себя вечность, априори не могут зваться детьми, – покачал головой Ануфрий Борисович.

От его слов мне снова стало нехорошо.

Ануфрий же вернулся к письменному столу, но не стал садиться – лишь бедром оперся о спинку стула.

– Как тебя, говоришь, величают?

– Анжела. – Ответ вышел безрадостным и совершенно неохотным.

– Анжелика, стало быть… Ну что же, Анжелика…

«Что же» – я так и не узнала. Потому как тело, заимствованное богом, вдруг резко распласталось на полу. Обрушилось на кафельное покрытие, будто снова потеряло признаки жизни.

Но нет.

Конечности забились в конвульсиях, в хаотичной тряске ударяя по плитке. Голова вновь обрела человеческое лицо. Из-под ног на нас снова взирал бородатый юноша. Впрочем, взирал – не то слово, которое было бы здесь уместным. Глаза его закатились, а губы затряслись, утробным воем извергая четверостишие:

Раздора времен настанет конец,

Как голову сложит распрей отец.

В день тот вторая Исида придет:

Свет возликует, тьма – пропадет.

Дойдя до конца строк, он начинал повторять их снова. И снова. Точно заевшая пластинка, играющая одну и ту же мелодию.

Вот только эта мелодия была воистину жуткой.

Пока я оторопело взирала на это зрелище, не в силах выдавить ни звука, Леопольд бросился к письменному столу и принялся торопливо писать что-то на листке. Судя по всему – конспектировать вой Инпу. Ручка судорожно забегала по бумаге, записывая каждое произнесенное им слово.

Наконец последний звук исторгся из горла бородача. Тело замерло, безжизненно затихнув на полу.

Но и на этом странности не закончились. Ибо в следующий момент покойник начал стремительно сереть. Кожа его ссыхалась, обтягивая мускулы и кости. Буквально за пару секунд тело изменилось до неузнаваемости. И продолжало меняться дальше.

Вольдемар резко схватил меня за плечи и заставил отвернуться.

– Что происходит? – обеспокоилась я, предпринимая неудачные попытки обернуться.

Но Безбородский не позволил.

– Не смотри, – безрадостно буркнул коллега. – Его фантош разлагается… Или ты хочешь увидеть все стадии превращения человека в прах?

Я отрицательно замотала головой, заверяя Сусинского, что видеть подобное никак не хочу. Единственное, чего мне сейчас действительно хотелось, – это отправиться отсюда восвояси. Причем как можно быстрее. Но руки Вольдемара продолжали держать меня за плечи, не давая сделать и шагу с места.

– Все, – послышался через некоторое время горестный вздох Леопольда. – Готово.

Поворачиваться и смотреть, что там готово, я совершенно не горела желанием.

– Это… что это вообще было? – заплетаясь, выдавил мой язык.

– Инпу слишком часто перемещается между миром физическим и миром нематериальным. – Голос патологоанатома звучал подавленно. – Временами это делает его несколько… просвещенным. Чувствительным к информационному пласту, не принадлежащему нашему отрезку времени.

– Ануфрий Борисович периодически выдает нечто вроде пророчеств, – подключился к пояснениям Сусинский. – Такие озарения находят на него нечасто, но влекут за собой разрушительные последствия для фантоша.

– И не менее приятные последствия для меня, – фыркнул эскулап. – Вы-то пойдете по домам, а мне – разбираться с его художествами. Подкинул же он мне работенки, собака…

Позади послышался звук разрываемой бумаги. Затем Леопольд показался сбоку, держа в вытянутой руке оторванный тетрадный лист.

Зрачки патологоанатома внимательно бегали по содержащимся на нем записям.

– Отнесете это Тоту. – Теперь бумажка оказалась ровно передо мной, втиснутая в мои руки. – Сегодня же. Это может оказаться важным.

Общаться с патологоанатомом было странно. Рядом со мной как будто стоял второй Безбородский, говорящий с его же интонациями. Коммуницирующий его же жестами.

– Идите. – Вторая рука эскулапа хлопнула по плечу Вольдемара. – Чем раньше вы передадите это в «Восход», тем лучше.

Леопольд отрывистым кивком указал на дверь. Однако Сусинский вдруг воспротивился его просьбам.

– Но ведь Ануфрий Борисович так и не сказал, зачем звал ее! – По тени на полу я заметила, как голова коллеги кивает в мою сторону.

Ответом ему стал сердитый выдох патологоанатома.

– Сегодня он уже никому ничего не скажет, – отрезал эскулап. И с резким нажатием ручки распахнул перед нами дверь.