Взять ситуацию под контроль.

Это я и начала делать.

И первым шагом стало бы возвращение мобильного телефона. Точнее, покупка нового, четко обозначенная в планах на ближайшее будущее. От реализации задуманного меня отделяла всего одна проблема: отсутствие денег.

Просить их у мамы не хотелось. В силу сорвавшегося знакомства с Савой ее отношение ко мне стало грубым и отчужденным. Происходящее дома все больше напоминало поле холодной войны, с каждым днем все сильнее разводящей нас по разные стороны баррикад.

В такой дерьмовый период подходить к ней с вестью о сгинувшем девайсе было заведомо провальной затеей. Но другого варианта у меня не было.

В день, когда я пришла к ней со своей просьбой, на нашей кухне вновь щебетала Иляна. Услыхав сказку о потерянном аппарате и мой клич о финансовой помощи, мамина коллега кисло поморщилась.

– Девка не маленькая, могла бы и сама заработать, – презрительно фыркнула она, чинно поправляя в волосах «китайские палочки». – У матери и своих забот хватает. Не думала об этом?

Мама, перебитая ею, раскрыла было рот для ответа. Однако, поразмыслив, лишь отрешенно кивнула, соглашаясь с ее словами. А затем отвернулась, демонстративно показывая, что в нашем разговоре поставлена жирная точка.

С кухни я вышла, оглушив квартиру яростным хлопком двери. Задело меня не столько сказанное гостьей, сколько безропотная солидарность матери с ее словами. Это было куда обиднее, чем любой мамин отказ.

Впрочем, в рекомендациях Иляны все же имелся определенный резон. Взвесив все за и против, я пришла к выводу, что самостоятельный источник дохода и вправду решил бы мою проблему.

Так у меня появилась подработка.

Конечно же, найти адекватную работу семнадцатилетней школьнице оказалось сложно. Однако вакансия, пришедшаяся мне по силам и внедрившаяся в мою жизнь без ущерба учебному графику, отыскалась на удивление быстро. Так я оказалась в числе работников колл-центра. Два дня через два я проводила четыре часа на пыльном чердаке обветшалого офисного здания и обзванивала бесконечные телефонные списки.

На той стороне провода отвечали редко. А если и брали трубку – то в доброй половине случаев бросали ее, едва услышав известную заготовку о «выгодном для вас предложении». Еще в части дозвонов я натыкалась на стариков, отчаянно начинавших орать в трубку: «Люба, это ты?! А-а-а? Не слышу!»

Остальным же приходилось оттарабанивать в динамик заученный текст, предлагая купить набор антивозрастной израильской косметики, склад которой, к слову, находился в подвале того же офисного здания.

Работа выматывала. Съедала мозг подчистую, оставляя на месте привычных мыслей лишь клишированный текст приглашений. Каждый вечер я готова была послать эту идею с покупкой телефона к Сету – после рабочих часов я выползала с чердака словно зомби, напрочь растерявший словарный запас и амбиции к жизни.

Но нет – скрепя зубы продолжала начатое.

Зато первую свою зарплату я получила уже через неделю. И той радости, когда в моих руках оказался безымянный конверт с тремя шуршащими внутри бирюзовыми банкнотами, не передать было никакими словами. Несмотря на все сопутствующие трудности, игра стоила свеч.

* * *

Что до прочего, жизнь продолжала идти своим чередом. Праздничные дни закончились, и вновь возобновившейся рутиной потянулись школьные будни.

После уроков я шла в «Восход», из «Восхода» – на работу.

Команда Бастет восприняла мое возвращение без особой радости. Как, впрочем, и без открытой вражды. Коллектив кошачьих детей, включая их негласного предводителя и ее правую руку, молча сторонился моего присутствия. Фантоши богини продолжали видеть во мне угрозу своей руководительнице. Их косые недоверчивые взгляды преследовали меня до сих пор.

Единственным, кто все так же спокойно продолжал со мной общаться, был Мистер Поломойка. Оговоренная «игра в пару» так и не началась, хотя в обществе друг друга мы стали проводить гораздо больше времени.

Голубцов провожал меня до остановки. Тенью дублировал мои перемещения по театральной студии, точно верный телохранитель. Но никаких признаков внимания ко мне так и не проявлял.

Отчего он медлит, когда все нужные действия уже давно можно было бы изобразить под самым носом у Бастет, я не понимала. А потом ловила себя на осознании, что сама и понятия не имею, какие действия от нас с ним сейчас требуются. И тихо успокаивалась тем, что совместного времяпрепровождения на территории театралов вполне хватает для начала нашего спектакля.

В конце концов, Бастет не была идиоткой и запросто могла раскусить постановку, развернись та слишком быстро. А так у нас оставался шанс на успех. Пусть и призрачный.

К слову, о постановках: Мистер Поломойка оказался прав. Бастет с лихвой загружала своих фантошей, переводя их опасно плещущую энергию в полезное русло.

Едва завершились праздничные каникулы, команда предстала перед глазами богини в полном составе. И начались изматывающие репетиции.

Коллективным решением стала постановка мини-мюзикла по «Гарри Поттеру» ко Дню святого Валентина. В центре внимания оказались Джинни Уизли и ее робко расцветающие чувства к Гарри на фоне тайных сборищ «Отряда Дамблдора». Бастет отчего-то предложила показать именно этот эпизод – сближение ребят по общим интересам во время их сплочения против злодейки-директора.

Роль Джинни досталась рыжей Булавке, Гарри – бледнокожему парню с пирсингом. Ну а мне, по иронии судьбы, выпало играть в этом спектакле Долорес Амбридж. Я и сама не знала, задевало это меня или больше смешило, но тот факт, что мне досталась роль главного антагониста, определенно был ироничен. Команда, не так давно сплотившаяся ради моего изгнания, вновь собиралась противодействовать мне. Правда, теперь уже на сцене.

– Давай, покажи нам истинную Долорес, – щерился сценарист Мыш, когда я насиловала подмостки своей неумелой игрой. – Гумберта у нас нет, но мы-то знаем, что тебе и одной эта роль по силам.

Припомнить в «Поттере» персонажа по имени Гумберт у меня не вышло, а потому пришлось признать, что в шутке Норушко был подтекст. Весьма обидный и изощренный, судя по бурной реакции зала.

Такая канитель продолжалась день за днем.

А потом вдруг Бастет резко огорошила нас вестью о назначенном ритуале с Вафелькой.

Как это вышло – так никто и не понял. Фаина кидала на меня горделивые взгляды, чинно задирая припудренный носик. И ни одно из ее появлений не обходилось без вскользь брошенных фраз, ненавязчиво напоминающих, кому из нас в скором времени предстояло стать фантошем богини.

А я все гадала, что заставило Бастет изменить свое решение в столь краткий срок. И ответа на этот вопрос не находила. По крайней мере, не видела очевидных предпосылок к такому шагу. Особенно сейчас – в период отсутствия боевых действий.

Весть о продлевающемся перемирии была передана, и боги «Восхода» занялись соблюдением его новых условий. Теперь каждую ночь в небо выходил лишь один из наших наставников. И только один из фантошей.

По рассказам очевидцев, ладья тихо зависала в пространстве напротив корабля «Заката», и участники действа, вытянувшись по стойке смирно, в молчании взирали на Великую битву.

Ночной караул – так мы теперь называли происходящее за орбитой.

Разумеется, боги озадачились и новым графиком вылетов. Таблицу, отрисованную в Excel Мими (об этом сообщала подпись курсивом «С любовью от Людмилы», изящно пристроенный внизу каждой страницы), распечатали в четырех экземплярах и распределили по командам для ознакомления.

Моего имени в расписании, разумеется, не значилось.

Впрочем, не только я оказалась не у дел.

В день, когда обновленные списки графика вывесили в коворкинг-зоне, мы с Виталием подошли к ним одновременно. Серые глаза Голубцова озадаченно пробежались по стройной колонне имен. А после – не менее озадаченно повернулись к Бастет.

– Не найду своей фамилии, – констатировал он, вопросительно буравя взглядом лицо богини.

На мгновение Царапкина замялась.

– Ты не готов, – коротко отмахнулась она, вполоборота отступая к двери. – Твои недавние травмы…

– Поэтому меня нет в расписании, да? – Голос Мистера Поломойки прозвучал с затаенной обидой. Верхняя губа его приподнялась, обнажая ряд белых зубов. Зрелище было несколько странное. В целом оно выглядело как улыбка огорченного маньяка, скрывающего злобу.

– Да. – Точка в ответе Тетяны Себастьяновны вышла буквально осязаемой. В следующий миг она уже разговаривала с Уаджет.

Я же… смотрела на Поломойку и понимала, какой приступ отчаяния он сейчас испытывает.

Меня не допускал до своей службы Тот. Его – Бастет.

В этот момент мне особенно сильно захотелось понять этого странного человека. И впервые, без всякого скептицизма, я поняла, как же сильно жду истечения двух обозначенных им недель.

* * *

Вторая рабочая неделя далась мне тяжелее первой. Причем с самого первого дня. Связь барахлила, слова отчего-то путались в голове, а мое ухо посреди почти отработанного разговора умудрилось нажать на «сброс вызова».

Это явно был не мой день. Точнее, не мой вечер.

За соседним столом пташкой щебетала северянка Оксана, точно конвейер откладывая в стопочку оформленные заявки. Ручка в ее пальцах едва успевала делать записи на сероватых листках. У нее все выходило так ладно, что я невольно заслушивалась тем, как она уговаривает на покупку очередного собеседника. Торопливый звонкий голосок журчал как ручеек, бодро расписывая все преимущества товара.

Живо. Мягко. Лаконично.

Эх… если бы у меня все выходило так же.

Из четырех часов работы два я пролежала, уткнувшись лбом в стол. Остальные два – прозвонила через пень-колоду и на выходе сдала менеджеру всего один листок.

Ответом мне стало угрюмое молчание, и, выпрыгивая за порог офиса, я молилась лишь об одном: чтобы грозные взгляды начальницы не стали моей единственной платой за сегодняшний вечер.

Настроение было усталым и безразличным. До остановки я шла, апатично шаркая подошвами по сугробам. Медленно волочилась по улице, несмотря на поздний час и усиливающийся снегопад.

Уже перед самой посадкой на маршрутку какой-то идиот обрушился на меня, поскользнувшись позади. Коротко выругавшись от болезненности удара, я стала забираться в транспорт.

Виновник столкновения, к слову, сел на ту же маршрутку – глаз краем приметил его голову в вишневом капюшоне, пронесшуюся мимо меня к задним рядам. Проходя, спонсор свежих синяков даже не извинился за свое падение.

Впрочем, мне до него уже и не было дела.

Остаток пути прошел за созерцанием улиц – через оттаявшую в заледенелом стекле дырку.

Мимо проносились горящие вывески и фонарные столбы с шапками снега. Машины бибикали друг другу, резво разгребая дворниками назойливые осадки.

«Двадцать один тридцать по московскому времени!» – пропел динамик играющего у водителя радио, когда я выпрыгивала на своей остановке.

Еще несколько минут, и я буду дома.

Мозг принялся копошиться в памяти, припоминая, осталась ли у меня заначка барбарисового чая. И, к сожалению, пришел к отрицательному ответу.

Значит, не домой. Значит, в магазин.

С тяжелым вздохом я развернулась, чтобы идти в противоположном направлении… И оторопела: позади меня стояла все та же фигура в вишневом капюшоне.

По телу прошла дрожь. Не помня как, я совершила обратный оборот и торопливым шагом ринулась прочь.

Быстрее, быстрее, быстрее.

Испуг отпустил меня метров через тридцать, после ближайшего поворота во дворы. И чего я так перепугалась? Подумаешь, человек вышел со мной на одной остановке.

Бред какой-то. Может, это и не он вообще был? Мало ли в городе вишневых капюшонов?..

Вдох. Выдох. Вдох… Выдох.

Шаг стал спокойнее. Напряжение немного спало. Однако противный звоночек все равно тормошил сознание, не давая мне окончательно успокоиться.

Спокойным шагом, но все еще с колотящимся сердцем я двинулась дальше. Прошествовала до следующего поворота. Оттуда – мимо пустующей детской площадки. И остановилась у засыпанной снегом советской горки.

Тревога не отпускала. Мешала, заволакивая разум и сбивая дыхание. Нагнетала обстановку, заставляя чувствовать себя боязливой дурой. Хотелось громко крикнуть себе: «Прекрати! Никто тебя не преследует!» Встряхнуться. Успокоиться.

Я знала, что если оглянусь, то не увижу за своей спиной никого. Никого, кроме редких прохожих на дальнем плане.

И потому обернулась. Через силу, чтобы доказать себе свою неправоту. Посмотрела туда, куда смотреть было страшно…

И едва не завопила от ужаса.

Ибо позади меня все еще стоял он. Человек в вишневом капюшоне.

Рот раскрылся в порыве издать вопль, но наружу отчего-то прорвался лишь сдавленный хрип. Тело рванулось прочь, к дому, но неизвестный оказался быстрее. Мгновение ока – и он уже был рядом. Цепко сжал запястье холодными, дрожащими пальцами, не давая вырваться и сбежать.

Капюшон на его голове съехал, открывая бледное квадратное лицо с широкими скулами и дрожащим от одышки ртом. В свете фонаря я видела его белый, в царапинах лоб. И прядь длинных спутанных волос, точно темный росчерк выбивающихся из-под вишневой материи.

Но не это бросало в дрожь.

Пристально, в упор, не мигая, на меня глядели два карих глаза, распахнутые настолько широко, насколько это было возможно. С пугающе красными прожилками сосудов, напряженные едва ли не до дрожи во всем его теле.

Это был взгляд маньяка. Помешанного. Лишенного рассудка.

Психа.

Рот его судорожно раскрылся, пытаясь что-то произнести… Но спустя миг захлопнулся, будто растеряв за эти мгновения все задуманные слова.

Словно задыхаясь, неизвестный схватился свободной рукой за ворот куртки – большеразмерного черного исполина, грузным пятном накинутого поверх вишневой толстовки.

И в этот короткий миг я увидела на его шее знакомые звенья золотой цепи.

Фантош?.. Но чей?

– Кто ты? – Вопрос вырвался невольно, и от него мне и самой стало жутко.

Но это было только начало.

Человек зыркнул на меня еще более устрашающим взглядом, будто пытался вложить в него невообразимых объемов укор за надобность ответа. А затем резко потупился.

– Тот, кого заменили тобой, – выплюнул… нет, прокричал он.

Голос его был тих и резок одновременно. Звонкий и в то же время с хриплыми нотками, он от первого до последнего звука был наполнен болью. Его крик был подобен вою раненой собаки, занесенной снегом в подзаборном сугробе и отчаянно скулящей о помощи. Вот только вой этот пробивался сквозь яростное рычание.

– Я не понимаю…

И я правда не понимала. Не понимала, чего хочу больше: бояться этого странного безумца или сострадать ему. Первое приказывало мне спешно рвать когти, второе же – оставаться на месте, позволяя и дальше ему удерживать себя.

Пальцы незнакомца затряслись на моем запястье в новом приступе дрожи.

– Я Пульсар.

Знакомое слово прозвучало посреди снежной площадки, как раскат грома.

– Ты… – я запнулась, – кто?..

Грудь человека надулась колесом, погружая его в еще большую степень напряжения.

– Конечно, – выдох его был наполнен отчаянием и злостью, – зачем ему рассказывать тебе обо мне!

– Кому – ему?..

Каждое его слово все больше погружало меня в хаос. Я не понимала, что происходит. Мысли будто трещали по швам.

– Послушай, – взмолилась я, не веря в то, что слова мои обретут какую-то силу. – Отпусти меня. Давай поговорим спокойно. Давай ты по порядку скажешь все, что хотел сказать.

Однако Пульсар вдруг послушался. Его пальцы разжались, выпуская из тисков мою успевшую затечь кровью кисть. Ойкнув, я осатанело принялась трясти ватную руку, возвращая ей подвижность. Шорох моих рукавов словно вторил тяжелому дыханию парня.

– Ты не знаешь, кто я, верно? – уже спокойнее, грустно поинтересовался он.

Ответом стало отрицательное качание головой.

Рука его вновь потянулась к вороту кофты. Но в этот раз – нырнула под него, извлекая на свет подвеску. Знакомый золотой скарабей закачался перед моими глазами. Точно такого же я неделей ранее отдала Бастет. За одним исключением: на кулоне Пульсара не было камня. Лапки жука сжимали пустоту.

– Ты служишь… «Закату»?

– «Восходу», – огорошил он.

Я ошарашенно посмотрела на него.

– Но… кому из богов?

Смешок. Нервный. Отчаянный. Рваный.

– Тоту.

Ответ его будто огрел меня по голове.

– Как – Тоту? – Челюсть отвисла от удивления. – Но ведь… Когда я поступала к нему на службу, у него было всего три…

Язык запнулся.

В голове, точно на отмотанной назад кинопленке, встал кадр: Тот впервые садится при мне на лазуритовый трон. В первый мой визит в подвал с жертвенниками. В тот самый день, когда я впервые узнала об истинном существовании богов Египта.

Словно наяву я видела, как он опускается на камень. Закрывает глаза. И перед ним, точно призрачные видения, появляются синие огни. Синие голограммы, символизирующие всех фантошей, доступных для использования.

Длинная, то и дело подпрыгивающая – Лес.

Коротенькая, точно пританцовывающая на месте – Мими.

Яркая, но при этом вялая – Вольдемар.

И…

Четвертая… Пульсирующая, словно сердце в рекламных роликах.

В этот момент я ощутила себя полной дурой.

Так неужели все это время у Джехутинова был четвертый фантош?

Точнее, пятый. Если считать вместе со мной.

– Меня зовут Серафим, – представился наконец парень. – Серафим Данилин.

– Желя. – Я по инерции протянула вперед ладонь, но рукопожатие так и не состоялось.

– Я знаю, кто ты. – Пульсар безрадостно пожал плечами и замолчал.

Его грубые манеры, мягко говоря, начинали меня злить.

– И я тебе чем-то не угодила, – не выдержав, констатировала я. Точнее, не констатировала – бездумно ляпнула.

Однако ответ его снова удивил.

– Ты ни при чем. – Серафим затряс головой. – Ты не виновата в том, что Тот поступил со мной так.

От последнего слова я невольно вздрогнула. Слова Данилина снова начинали обретать жуткий оттенок, и мне это совершенно не нравилось.

– Я попал в аварию, – притихшим, севшим голосом посетовал он. – Сильно пострадал и на долгое время выпал из жизни. Оказался отрезан от школы, «Восхода» и даже дома.

Точно в подтверждение своих слов Серафим полностью скинул вишневый капюшон. Из-под материи рассыпались длинные каштановые волосы. В другой ситуации я, возможно, назвала бы его прическу красивой, но внимание цепляла не она. Между спутанных прядей, чуть выше виска, прослеживалась светлая полоса кожи, уходящая вдаль, к затылку. Выбритая и уже почти заросшая новыми короткими волосами. Вот только они все равно выдавали уродливые швы, буграми вздымающиеся на голове Серафима. Ниже, по боковой части шеи, тянулся еще один шрам. И еще…

Я смотрела на Данилина и ужасалась. Только сейчас я наконец смогла понять, почему он такой бледный. Разглядеть нездоровую синеву под его глазами.

Устав от моего пристального внимания, Пульсар вернул капюшон на законное место. И поежился, будто стряхивая с себя мой взгляд.

– Тот ни разу не задался вопросом, куда я исчез, – продолжил он, бегло выплевывая слова. – Ни он, ни кто-либо из его команды не пытались найти меня и связаться со мной. Для них человек по имени Серафим Данилин перестал существовать. – Глаза его погрустнели. То же случилось и с интонацией. – Ему просто не было дела до марионетки, вышедшей из строя. – Губы парня растянулись в напряженной ироничной улыбке. – Понимаешь? Вместо того чтобы искать сломанного слугу, он просто поставил на его место нового.

Сколько боли, сколько отчаяния было в его словах…

И все же я не могла поверить, что он говорит о Тоте.

– Когда ты исчез? – В растерянности я попыталась пролить чуть больше света на ситуацию.

– В августе.

И молчание. В том числе – мое. Август… Я же появилась у Тота уже в сентябре. И факт этот сейчас говорил отнюдь не в его пользу.

Информация обрабатывалась мозгом медленно. Будто со скрежетом. Услышанное шокировало. Но поверить в него до конца я не могла.

А ведь… Если подумать, я тоже не слышала ничего от Тота после событий в Кварцевом зале. Он не пересекался со мной. Не пытался выйти на разговор. И если бы не наша случайная встреча в коридоре, превратившаяся в беседу на лестнице, бог мудрости и вовсе исчез бы из моей жизни.

Тело вздрогнуло от озноба. И от осознания.

Нет.

Так не могло быть.

Слишком ясно я помнила его лицо, когда он услышал от меня слово «Пульсар». Слишком ясно помнила звук лопающихся пузырей и свой стыд, когда он явился для допроса в ванную. Не мог Тот так беспокоиться о том, кого навсегда вычеркнул из своей памяти.

– Ты неправ. – Голос дрожал, но говорить я старалась как можно увереннее. – Он не хотел меня брать – его вынудили. Другие боги.

Нервно проглотив слюну, я торопливо продолжила:

– И ты ошибаешься. Он искал тебя. Я сама видела, как он заволновался, услышав твое имя, и не отпускал произнесшего его человека, пока тот не рассказал ему, где о тебе слышал.

О том, что тем допрашиваемым по глупой случайности оказалась я, упомянуто не было.

– А когда ему сказали, что ты направил к «Закату» нового фантоша, он и вовсе выпал в осадок.

Пульсар изумленно вскинул брови.

– Ты про Леху сейчас? – взбудораженно уточнил он. – Про моего соседа-криминала? Так он едва с резьбы не слетел, когда Бека увидел. Что мне с ним было делать? В «Восход» отправлять? Или в дурку?.. В «Закате» он хотя бы пришелся к месту.

Замечания его были вполне резонны.

Выпалив их, Серафим примолк. Но в распахнутых карих глазах все равно читалось чрезмерное возбуждение.

– Так ты говоришь, Тот правда искал меня? – затараторил он чуть погодя.

– Да. – Я отрывисто кивнула. – Тот не такой. И зря ты его настолько очерняешь.

– Но… – Теперь Пульсар выглядел совсем растерянно. – Почему он ни разу не связался со мной за все это время?

Я пожала плечами и честно ответила:

– Не знаю. Мне кажется, этот вопрос тебе лучше задать ему.

Сказав последнее, я вдруг мысленно встрепенулась.

Вот он. Вот он мой способ реанимировать свою репутацию в «Восходе». Я верну в команду Тота Пульсара, тем самым закрыв вакантное после себя место. И этим же покажу другим богам, что не собираюсь возвращаться в его фантоши.

От гениальности собственной идеи я даже почувствовала щекочущее покалывание в ладонях. Пришедшая в голову мысль в самом прямом смысле заставила руки зачесаться. «Эврика!» – хотелось закричать мне.

Но вместо этого я стремительно начала действовать.

– Сходи к нему и поговори с ним. Объясни все как есть. Вряд ли он держит на тебя зло. Думаю, он охотно возьмет тебя обратно. Тем более что сейчас у него снова нехватка кадров…

– Кто-то ушел? – Глаза Данилина обеспокоенно дернулись.

– Я ушла… – Ответ дался нелегко. – Так что у тебя есть все шансы вернуться на свое место. В ту самую команду, из которой ты уходил.

Слова повисли в воздухе – Серафим не отвечал. Лишь потерянно смотрел в сторону, размышляя о своем.

С минуту на детской площадке царило молчание. Я слышала, как в соседнем дворе лают собаки. Как старушечий голос поодаль ругается из-за выброшенного мимо урны мусора.

А потом две огромные ручищи в черных рукавах сгребли меня в объятия.

Грубые. Импульсивные. И полные благодарности.