По ступеням я шла точно в тумане. Слезы высохли, сковав щеки черными ручьями подводки, и наконец перестали литься из глаз. Вот только состояние все равно оставалось предельно опустошенным.

Пока мы спускались по лестнице, Тот придерживал меня за локоть. Пальцы его смыкались вокруг моей руки, но при этом лишь совсем легонько касались кожи – казалось, данный жест был исключительно демонстративным.

Даже не так – страховочным.

Бог мудрости будто опасался, что я могу развернуться и дать деру обратно к закутку. И потому предпочитал оградиться от подобного развития событий, сдерживая мои порывы к отступлению.

Впрочем, я не сопротивлялась. Да и не видела особого смысла в побеге, поэтому молча позволяла вести себя вниз – туда, где несколько часов назад отгремел долгожданный для меня праздник.

Кварцевые просторы утопали в сумраке ночи. Прожектора над елкой давно погасли, и теперь главным источником света стала распахнутая дверь в коридор. На фоне бесконечных черных стен ее бело-желтый прямоугольник выглядел словно портал в другое измерение – яркий и инородный.

Во время праздника помещение было освещено разноцветными вспышками декораций. Сейчас же мигала лишь гирлянда на ближайшем к лестнице окне. Сдавалось, Тот вновь включил ее, чтобы подсветить себе путь во время подъема ко мне.

Маленькие каплевидные лампы методично меркли и загорались, поочередно озаряя темные просторы зала карминовыми и золотыми всполохами.

Ноги вновь ступили на кварцевые плиты. Плечи поежились от пробежавшего сквозняка – видимо, где-то поблизости оказалась открыта одна из форточек.

Однако даже зябкое ощущение холода не смогло потеснить ту звенящую пустоту, что сейчас наполняла меня.

Сойдя со ступеней, я сделала пару шагов и замерла, отрешенно глядя в пол.

Остановился и Тото Анатольевич. Рука его отпустила мой локоть, и теперь преподаватель, не двигаясь, стоял рядом, будто пребывал в не меньшей растерянности, чем я.

– Нужно как-то начать, да? – озадаченно поинтересовался он.

Я рассеянно пожала плечами. На более осмысленный ответ попросту не было сил. Да и желания.

Тогда Тото Анатольевич принялся осматриваться вокруг.

– Музыка… – задумчиво произнес он, подводя итоги собственным изысканиям. – Колонки уже унесли в актовый зал. – Взгляд его обошел помещение по второму кругу. И остановился на мне. – Телефон у тебя с собой?

– У меня его вообще нет. – Я развела руками.

Джехутинов замер, поднимая бровь.

– Тогда, у пруда… помните? – Напоминать преподавателю о своем приступе истерии было несколько неловко. Особенно сейчас.

Тот, помедлив, кивнул. А потом опустил ладонь в карман и нехотя выудил оттуда некий объект, скупо блеснувший в свете одинокой гирлянды. В мою сторону оказался протянут смартфон – такой же, как некогда был у меня. Только не розовый, а серебристый.

– Сумеешь сама справиться с поиском? – Бровь Тота вопросительно изогнулась.

Я же впала в молчаливый ступор, точно в полусне принимая поданный мне девайс. Не знаю, что удивило меня больше – то, что у Джехутинова спустя месяцы общения таки обнаружился свой телефон, или же то, как доверительно он мне его сейчас протягивал.

Одновременно с этим его палец приложился к сенсору, снимая с устройства блокировку. И теперь смартфон Тота лежал в моих ладонях с полным карт-бланшем для дальнейших действий.

Сам Тото Анатольевич озаботился другим вопросом.

– Ищи музыку, а я пока включу свет, – пробормотал он себе под нос, разговаривая скорее с самим собой, нежели обращаясь ко мне.

Однако слова его все равно донеслись до моих ушей.

– Не надо! – Я вздрогнула.

Темнота, царящая в зале, заботливо прятала под своим крылом мое зареванное лицо. Ночной сумрак скрывал бесформенные остатки макияжа, избороздившие щеки уродливыми черными реками. И потому избавиться от него значило предстать перед преподавателем в еще более жалком виде, чем он наблюдал меня сейчас.

Одна только мысль о том, что под потолком может вспыхнуть яркая люстра, заставила меня впасть в отчаяние. Захотелось закрыть лицо руками. Нет, спрятаться под лестницей… А еще лучше – и вовсе исчезнуть из Кварцевого зала, лишь бы Тот не стоял рядом и не видел меня такой.

Однако настаивать на включении ламп Джехутинов не стал. Лишь молча пожал плечами и уже не предпринимал попыток приблизиться к выключателям.

Для меня так и осталось загадкой, понял ли он причину моих волнений или же просто пошел на уступки, не вдаваясь в детали. Впрочем, и в том и в другом случае я была ему за это крайне благодарна.

Оставив идеи об улучшении освещения, Тото Анатольевич принялся ждать.

– Чего ты там возишься? – поинтересовался он немного погодя.

Кажется, личное устройство в чужих руках все же его несколько напрягало.

– Сейчас. – Мои пальцы ускоренно забегали по сенсору. – Мне нужно войти в свой аккаунт, чтобы получить доступ к музыке.

Авторизация наконец-то закончилась, и пальцы спешно заскользили по списку исполнителей. Ощущая нетерпеливый взгляд Тота, я впервые пожалела, что не разбивала свои аудиозаписи по тематическим подборкам.

Глаза разбега́лись среди знакомых наименований, но ничего подходящего так и не приходило на ум. Я уже собиралась вбить в поиск «вальсы Шопена», как взор зацепился за вполне пригодный для танца трек. Ноготь торопливо ткнул в кнопку воспроизведения, в то время как сам телефон лег на мраморные ступени.

Из динамика полилась плавная мелодия. Робкие ноты ее вступления разбили тишину Кварцевого зала, наполняя его просторы своим звучанием.

И начало было положено.

Меня, снова за локоть, подвели к елке. А затем Тото Анатольевич оказался напротив, и я вновь почувствовала себя совсем не к месту.

Истерики, слез – не было. Но мысли затапливали голову, точно где-то глубоко в мозгу прорвалась огромная дамба.

Зачем мы это делаем?.. Для чего? Вечер ведь уже окончился, время не повернуть вспять. Ситуация не может быть переиграна… Да и мои неудавшиеся отношения с Лесом это все равно не спасет.

Все происходящее казалось какой-то глупой бессмыслицей.

И все же моя рука покорно легла в его подставленную ладонь. Талия ощутила прикосновение его пальцев, опустившихся на мое тело.

Мы стояли друг напротив друга. И это вызвало даже большее чувство неловкости, чем первый наш танец с Лесом.

Только если в случае с Елисеем эта неловкость была пропитана ощущением чего-то вдохновенного и трепетного, то нынешняя сопровождалась всего одним желанием: сбежать. Дать деру и скрыться с глаз долой – хоть в темном закутке, хоть в мрачных лабиринтах подвала. Где угодно.

Я будто снова оказалась перед ним раздетой. Точно мы снова сидели в одной ванне, а я не знала, куда себя деть и как поскорее завершить это.

Кроме того, был еще один фактор, непрестанно напоминающий мне о вальсах с Лесом: глаза мои все так же смотрели в пол, разглядывая подернутые сумраком плиты и направленные на меня ботинки преподавателя.

Казалось бы, его ли мне стесняться после месяцев службы фантошем? Четверть года он распоряжался моим телом как своим собственным. Нарушал мое личное пространство и в принципе знал обо мне больше, чем кто-либо из окружающих.

Однако даже после этого я умудрялась краснеть в данную минуту.

Собственное смущение… злило. Оно казалось мне настолько неуместным, что зубы сами собой стискивались во рту едва не до скрежета.

С одной стороны, это отвлекало от грустных мыслей. С другой – мешало. Да и взгляд от этого так и не перемещался выше, продолжая упираться в обувь Тота.

В побеге от собственной трусости я и вовсе закрыла глаза. Но даже за чернотой опущенных век мне продолжал видеться Кварцевый зал и стоящий напротив меня Джехутинов.

Отсутствие зрения не мешало телу напоминать мне о происходящем. Кожа ощущала чужое прикосновение и сквозняк от панорамных окон. Нос улавливал запах еловых веток и разлитой по полу газировки. А уши… Уши превосходно слышали ноты, льющиеся из динамика знакомого девайса.

И кстати, о последнем.

– Не знала, что у вас есть телефон, – отрешенно пробормотала я, открывая глаза. – Тем более – такой.

– Это подарок от моего выпускника, – пояснил Тот.

И в этот момент я поняла, что не могу не отыграться за его давние подколы.

– Значит, с ним ваше сотрудничество достаточно нарушало личное пространство?..

С секунду Джехутинов осмысливал мою фразу. И судя по всему, таки распознал в ней отсылку к своим словам. Потому как в следующий миг нарочито резко повел меня в танец. Настолько резко, что мои ноги едва успели сориентироваться в происходящем и не запутаться.

– У тебя ужасное чувство ритма, – отметил Тот. – Ты не попадаешь в музыку.

– Просто мелодия для меня новая. – Я пожала плечами. – Мы с Лесом разучивали другую. А под эту я танцую впервые.

– Вот и подстраивайся тогда под эту, – огрызнулся преподаватель. – Или прикажешь мне учить тебя еще и ритму?

Я задохнулась от негодования.

– Знаете, вы хоть и перестали изображать ко мне искреннюю ненависть… но ворчать вы от этого меньше не стали!

– Рад, что ты это заметила, – саркастично подытожил Тото Анатольевич.

Однако он все же был прав: вальс давался мне плохо.

Музыка была совсем не той, под которую я училась танцевать. Да и разница в росте – не такая, как с Лесом. Последнее, с непривычки, особенно работало против меня, заставляя путаться в шагах и ненароком оттаптывать ноги преподавателю.

Когда моя ступня впервые оказалась на его ботинке, Тот промолчал. Однако когда это произошло повторно, в мой адрес незамедлительно поступила порция возмущения.

– Еще раз наступишь мне на ногу – вселюсь в тебя и сам все станцую за нас обоих! – беззлобно, но весьма убедительно пригрозил бог.

Правда, угроза скорее озадачила, чем напугала.

– Но ведь танец тогда перестанет быть парным… – Слова преподавателя вызывали в моем мозгу немалый диссонанс. – Как вы собираетесь танцевать его в одиночестве?..

– Позову Себека, – пожал плечами Тот.

Идея эта заставила меня тихо прыснуть.

– Вы станете вальсировать с Беком Заевичем? – Растянувшийся в напряженной улыбке рот открывался с большой натугой. – Серьезно? Странные же пары вы себе выбираете…

– Верно подмечено, – кивнул Джехутинов. – Учитывая то, что сейчас я танцую с тобой.

Ответить оказалось нечего.

И все же дело пошло на лад. Постепенно мы подстроились друг под друга, и хаос разрозненных шагов превратился в более-менее адекватный вальс.

Шаг.

Еще шаг.

Еще один…

В какой-то момент исполнение танца начало выходить даже лучше, чем на репетициях. Ноги уверенно ступали куда нужно. Тело расслабилось. Да и на душе стало значительно спокойнее.

Танец стал на удивление легким. Органичным.

Было даже непривычно осознавать, что нужное движение выходило так слаженно. Без напряжения. Без суеты. Без боязни оступиться или запутаться.

Все происходило само собой.

Плавно. Гладко. Как надо.

Казалось, все стало таким простым, когда на месте Леса оказался другой партнер.

В какой-то миг и вовсе случилось невообразимое: мой взгляд оторвался от пола и устремился вверх. Я и сама не поняла, как это вышло. Лишь с запозданием осознала, что вижу перед собой лицо Тота.

Я рассматривала его черты, погруженные в полумрак. Ловила отблески гирлянд, мерцающие на очках, скулах, в седине волос…

И не было больше той глупой боязни.

Я без страха смотрела в лицо тому, кто со мной танцевал. А он смотрел на меня.

Музыка продолжала литься из динамика, а мы – продолжали наш танец.

Раз-два-три. Раз-два-три.

Ноги скользили по кварцевой плитке, в такт цокая каблуками. Подол белого (пусть и залитого угольными разводами) платья разлетался в стороны, надуваясь точно колокол. Карминовые огни одинокой гирлянды озаряли нас словно сполохи грядущей зари.

У этого вальса не было зрителей. Мы вдвоем рассекали темноту, и никто больше не знал о происходящем.

В какой-то момент голова Джехутинова склонилась к моему уху, и до слуха донесся его приглушенный голос:

– Ты можешь закрыть глаза и представить, что танцуешь с Патрикеевым, – предложил Тот.

– Не хочу. – Я отрицательно покачала головой. А затем с языка сорвалось первое, что пришло на ум. – С вами танцевать лучше, чем с Лесом, – пробормотала я.

И сама же смутилась своих слов.

Впрочем, нет. Не слов. Правды в этих словах.

Я кружилась под елкой в его объятьях и впервые за долгое время ощущала… счастье?

Вокруг царила темнота, но для меня это была самая светлая минута за все прошедшие месяцы.

Шаг за шагом в душе воцарялся мир. Ровный, безмятежный и долгожданный. Страхи, печали – все отходило на дальний план.

Не было больше места невзгодам и переживаниям.

Не было больше ничего – был лишь этот миг. Были лишь мы, посреди ночи танцующие в сумраке Кварцевого зала. И медленная песня. И цокот каблуков. И его руки, держащие меня.

Балом правила ночь. Я не знала, сколько оставалось до утра. И не хотела знать – ничего не хотела.

Не хотела возвращаться домой. Не хотела покидать стены «Восхода». А главное – не хотела, чтобы заканчивался этот танец.

Мы кружили в вальсе возле елки, и я не могла припомнить другого такого момента, чтобы я чувствовала себя столь же беззаботно. Будь на то моя воля – я бы остановила время на этой минуте и не позволила бы часам идти дальше. Предотвратила бы все грядущие встречи с Лесом. С Вафелькой. Сталкером…

И просто жила бы этим мгновением.

Мне не нужно было ничего, кроме его объятий, темноты зала и трех заученных шагов.

Раз-два-три. Раз-два-три.

На мои слова Джехутинов так и не ответил. В какой-то момент мне даже показалось, что он и не расслышал их.

Факт этот несколько опечалил, но, с другой стороны… Может, лучше ему было и не слышать моего откровения?

Ответ пришел внезапно, когда я уже и перестала его ожидать.

– Ты тоже стала танцевать лучше, – задумчиво произнес Тот. В его голосе была забота. Непривычная и настолько искренняя, что даже заставила меня вздрогнуть.

На секунду я сильнее сжала его пальцы, ненароком отмечая, что ладони у него – теплые. Прямо как у человека. И сам он сейчас был для меня человеком гораздо больше, чем кто-либо из людей.

Единственный, кто оказался со мной рядом в эту сложную минуту. Единственный, кто протянул мне руку помощи.

Он ведь был рядом всегда…

И странно было осознавать это только сейчас.

В один миг все мои симпатии к Лесу стали казаться глупыми и беспочвенными.

Несерьезными.

Да и не нужен был больше никакой Лес.

Тот, кто был со мной сейчас, стал для меня куда важнее.

Хотелось сильнее сжать его руку. Хотелось плотнее прижаться к этому большому опасному мужчине и никогда не прекращать кружиться с ним по темному залу…

Жаль только, это было невозможно.

Музыка плавно подходила к концу. Я слышала ее финальные ноты и понимала, что нам осталось довершить лишь пару кругов.

Пара кругов – и все закончится. Несколько секунд – и мое мимолетное счастье останется позади.

Сознание сопротивлялось, цепляясь за беззаботный миг ночного вальса, но реальность неумолимо неслась вперед.

Раз-два-три. Раз-два-три…

И мы остановились.

Мелодия еще не стихла, но уверенно шла на убыль, стремясь к абсолютной тишине. А наши ноги уже замерли.

Мы встали посреди зала, доведя танец до конца. Прервались, но пока не успели разойтись. Рука Тота все еще лежала у меня на талии, а мои пальцы продолжали сжимать его ладонь.

Вот и все.

Сейчас все закончится. Сейчас мы отпустим друг друга, и меня отправят домой. Туда, где никто не ждет. Туда, куда я не хочу возвращаться.

Осталось лишь разжать руки, и все вновь станет как прежде…

Все снова станет плохо.

Вот только мне не хотелось его отпускать.

Не хотелось никуда уходить и терять ощущение его присутствия. Было лишь одно желание: оставаться рядом и растянуть это мгновение как можно больше.

Я стояла возле него молча, а сознание кричало.

Нужно было сказать хоть что-нибудь, пока мы не разошлись… Но сказать было нечего. Ничего не приходило в голову. Да и не было таких слов, что могли передать бы все то, что горело у меня на душе.

«Раз-два-три, раз-два-три», – продолжал играть в сознании стихший вальс.

Однако теперь мне было недостаточно трех шагов.

Теперь безумно хотелось, чтобы в этом танце был хоть один четвертый шаг. Пусть совсем малюсенький шажочек, но лишь бы он был. А я – была рядом с Тотом.

Но четвертого шага не существовало. А время уходило.

По ладони Тото Анатольевича прошла вибрация – он готовился выпустить мою руку.

Совсем немного – и не станет этого «рядом».

Момент – и он снова окажется далеко.

Как Лес.

Как мама.

Как любой.

И в этот короткий миг ко мне пришла небывалая смелость. Я легонько поднялась на цыпочки, оказываясь ровно напротив его лица. На мгновение застыла, сама не до конца уверенная в том, что собиралась сделать.

А затем обрушилась вперед.

Секунда – и мои губы скользнули к его, замирая в робком, неумелом касании.

Осознание всей глупости и опасности собственного поступка накрыло меня, увы, слишком поздно.

Но главный ужас ситуации был не в этом.

Тот не оттолкнул – замер, опешив от происходящего. Руки его все так же продолжали придерживать меня. И хотя пальцы бога потеряли прежнюю хватку, они все же остались на месте, создавая иллюзию своеобразных объятий.

Джехутинов словно окаменел. Застыл, шокированный случившимся.

Переменился лишь его взгляд. Серые глаза с немым вопросом взирали на мое лицо. В этом взгляде смешалось все: непонимание, укор, шок и… испуг?

Я смотрела на него не менее испуганно. И замирала в ответ, боясь пошевелиться.

Так мы и стояли. Точно странная статуя.

Неловкость ситуации набирала обороты. Я чувствовала тепло его губ и тихий ужас оттого, что это затянувшееся мгновение сейчас с треском разобьется.

Секунда. Две. Три. Четыре…

Я не знала, сколько это длилось. По мне – так целую вечность.

Никто из нас не мог решиться разорвать дистанцию. Оба мы не знали, что с этим делать, и потому бездействовали.

Глупо и беспощадно.

А время продолжало бежать…

Как вдруг позади послышались три размеренных хлопка в ладоши.

Хлестких. Отрывистых. И невероятно громких на фоне воцарившейся после музыки тишины.

Я вздрогнула и обернулась, наконец разрывая наш затянувшийся поцелуй.

На пороге в полосе коридорного света стоял Гор. Взгляд запечатлел в памяти его напряженное лицо. Хмуро сошедшиеся на переносице брови. И янтарные глаза сокола, горящие огнем молчаливого гнева.

Не было сейчас ничего страшнее, чем услышать от него хоть слово.

Но директор промолчал.

В полном безмолвии он неспешно развернулся на пятках и размеренно зашагал прочь.

А потом все смешалось в карнавале хаоса, порожденного моим легкомысленным поступком.