Я в ожидании замерла. Сейчас Лес подойдет ко мне, пригласит на танец, и мы закружимся в изящном вальсе вокруг мерцающей огнями елки. И в этот момент, в этот прекрасный момент я скажу ему все, что задумала.

Как же я ждала этого мига. Как волновалась. Как долго подбирала слова для своего признания.

Я смотрела на вспышки камеры, озаряющие зал из толпы, и предвкушала, как потом буду рассматривать наши совместные фото, любуясь этими памятными кадрами. Лелеяла в голове важность грядущих событий и замирала от вдохновенности предстоящего момента.

Вот заалела на пути ко мне накидка Елисея. Вот Патрикеев двинулся в мою сторону, галантным приглашающим жестом вскидывая ладонь… Наши глаза встретились, и Лес коротко кивнул, невольно заставляя меня начать отсчитывать секунды до грядущего танца.

Скоро.

Совсем скоро.

Еще немного и…

Внезапно он остановился посреди своей дороги, и рука его оказалась протянута Вафельке.

В этот момент мне стало плохо. Сердце гулко ударило где-то под ребрами и замерло. Дыхание остановилось, а я вся превратилась в натянутую струну, готовую в любой момент разорваться на части.

Мир буквально пошел трещинами, когда Фая покорно вложила свою маленькую ручку в ладонь Патрикеева и пара под всеобщие аплодисменты прошествовала в центр зала.

Раз-два-три – зазвучала до боли знакомая музыка.

Раз-два-три – закружились в танце Елисей и моя замена.

Раз-два-три – застучали в висках молоточки подступающей истерики.

Из глаз хлынули слезы. Секунду я стояла, наблюдая за украденным у меня вальсом, а в следующий миг уже бросилась вверх по лестнице.

Быстрее, быстрее, как можно дальше. Туда, где не будет чужих глаз. Туда, где меня никто не потревожит и никто не станет свидетелем моих рыданий.

Мне хотелось исчезнуть. Раствориться в воздухе и стать невидимкой. Очутиться где угодно, лишь бы не быть сейчас здесь и не видеть, как моей нерадивой персоне находят изысканную замену. Не смотреть, как долгожданный момент выхватывают из моих пальцев, а меня – бросают лицом в грязь. А лучше – вообще не знать, что Елисей предпочел мне Вафельку…

Никто не заметил моего исчезновения. Никто не кинулся за мною вслед. Все были поглощены главным зрелищем вечера, даже не замечая факта свершившейся подмены. Для гостей праздника в тот момент не произошло ничего. Для меня же – перевернулся весь мир.

И Лес в этом мире только что перестал существовать.

Веселье шло своим чередом. Зрители ликовали, вспышки камеры озаряли полутемный зал, я же продолжала бежать, не разбирая дороги. Слезы затуманивали обзор, погружая все в еще больший хаос.

Под ногами путался проклятый подол платья. Я боялась, что в один момент могу наступить на него и упасть, и тогда сегодняшний вечер станет еще хуже.

Впрочем, куда хуже? Самое худшее, что могло случиться, уже произошло.

По левую руку показался закуток – тот самый, откуда мы ходили забирать реквизит. Не размышляя ни секунды, я юркнула в его черный зев. И темнота поглотила меня, отрезая от Кварцевого зала.

Мрак закутка принял меня в свои объятья, словно перенося в другой мир. Я все еще была рядом с праздником, однако уже и не там. Слышала гремящую музыку вальса. Видела сполохи разноцветного света, сквозь тьму пробивающегося сюда… Но все это будто осталось в параллельной реальности, частью которой мне уже не суждено было стать.

Обессиленная, я рухнула спиной на стену и стала медленно сползать к полу, пока не опустилась наконец на холодный бетон.

Здесь царили запустение и пыль. Самое место для такой, как я.

Музыка продолжала литься из динамиков громким ликующим потоком. Достаточно громким, чтобы скрыть от сотни ушей рыдания девочки, спрятавшейся в далеком темном углу.

Я сидела, плакала и не могла понять: как же все это произошло? Почему?

Проклятый Лес! Проклятая Вафелька! Да чтоб он провалился! Да чтоб она провалилась!

Слезы уже не просто лились. Они душили. Разрывали разум, заставляли тело сжаться в комок и содрогаться в истерических конвульсиях.

Почему она?

Чем я хуже нее?

Чем она лучше, что Лес плюнул на сценарий и предпочел мне мою дублершу?

Соленые капли градом опадали на пол. Кап. Кап. Кап. Точно подыгрывали ритму украденного у меня танца.

Вафелька ведь знала… Знала, что я собираюсь сделать. Почему она не отказалась от его приглашения?.. Почему не уступила этот вальс мне?

Или?..

А не специально ли Фая увела Леса? Не нарочно ли добилась его расположения, желая меня уязвить?

«Она продумывает пасы. Ее игра – процесс запутанный и многоуровневый», – всплыл из закоулков памяти нравоучительный голос Тота.

И в этот момент я почувствовала себя последней дурой.

Как только я могла повестись на доброжелательность Вафельки? С чего вообще вновь поверила в ее доброту? После ее-то концерта в день крушения…

Неужели Тото Анатольевич ошибся, сказав, что у нас с ней все в порядке?.. Или же это я ошиблась, неправильно истолковав его слова?

Ручьи слез хлынули с новой силой. Я оплакивала собственную наивность и глупость.

Сказать Вафельке место и время признания… Возможно ли было сделать что-то более безрассудное, чем это?..

Раз-два-три, раз-два-три – доносилось из зала, и дыхание мое сбивалось от очередного громкого всхлипа.

Тот, кто мне нравился. Та, кого я считала своей подругой. Я не знала, кто из них больше предал меня этим вечером. И знать уже не хотела – свое предательство они поровну разделили на двоих.

Вот только легче от этого осознания не становилось – исключительно хуже. А еще хуже – от осознания того, что начать личную жизнь я оказалась не способна. Будь я хоть немного нужна Лесу – он бы не поступил так со мной. Не предпочел бы мне Вафельку и уж тем более не пошел бы у нее на поводу, переигрывая сценарий.

А значит, и мое признание теряло смысл. Не было в нем больше никакого толку.

Что там – мне казалось, смысл сейчас потеряло все и разом.

Мои чувства будто взяли и с размаху шваркнули об бетонную стену, разбивая на тысячи мелких осколков. Беспощадно и безжалостно.

Захлебываясь в собственной истерике, я тихо выла на полу, уронив голову на колени.

Почему все случилось так? За что со мной так обошлась Вафелька? За что так обошелся Лес? Неужели я настолько плоха для него, что он предпочел мне Фаю?..

В горле будто застрял ком.

Лес… Он так сильно был нужен мне в этот тяжелый период…А вместо этого сделал так, что мне стало еще тяжелее.

Лицо взмокло от слез. Я буквально тонула в них. Сырость была уже всюду: на полу, на руках и даже на платье – оставляла угольные разводы растекшейся туши.

Все казалось одним огромным провалом.

Неужели я настолько ужасна? Настолько безобразна и безынтересна, что не заслуживаю внимания Леса?..

Мысли запнулись, внезапно приходя к куда более жуткому осознанию, чем все ранее перечисленное.

А с чего я вообще взяла, что могу быть кому-то интересна?

С чего подумала, что могу быть кому-то нужна?

Все оказалось куда банальнее.

Я просто не заслуживаю того, чтобы кто-то был со мной рядом.

* * *

В надрывах моих рыданий отыграл ненавистный теперь уже мотив вальса. В них же отгремела дискотека. Долгие часы всеобщего веселья пролетели будто минута. И праздничный вечер, так сильно мною ожидаемый, подошел к завершению.

Утихла музыка, утихли веселые голоса. Стали гаснуть один за другим огни светильников – глаз примечал, как и без того слабо пробивающийся в закуток свет сходит на нет. Кварцевый зал погрузился во мрак. Опустевший, он вошел в царство тишины.

Я слышала, как последняя пара ног переступает порог к выходу. Слышала, как скрипят петли закрывающихся дверей, и понимала, что если не подам сейчас голоса – то буду вынуждена ночевать в «Восходе».

…Но не могла заставить себя выйти из укрытия.

Хлоп.

И двери закрылись, отрезая меня от дома.

Щелк.

Повернулся ключ в железной скважине.

Остались только мы – я да темнота пустого зала.

Вот только меня не пугали ни мрак, ни тишина, ни перспектива остаться здесь в одиночестве на всю ночь. Я чувствовала себя настолько разбитой, что мне попросту не было до этого всего дела.

Откуда-то издали, из-за дверей, доносился топот. Он с каждой минутой шел на убыль – это воспитанники «Восхода» покидали здание, отправляясь по домам.

А я все сидела в темном углу и смотрела в пол, обхватив голову руками. Слезы уже не душили. Но все еще текли, редкими каплями ударяя о неровную поверхность бетона.

Наступила длинная немая пауза. Минуты потянулись в полном молчании. Тело скукожилось в неподвижной позе. Глаза закрылись, погружая меня в мир еще большей черноты. Время перестало существовать. Сколько я провела в темноте, так и осталось для меня загадкой.

Кажется, даже уснула. Потому как в какой-то момент голова самовольно дернулась и закачалась из стороны в сторону, точно разгоняя сон. А потом замерла.

И бесконечная рутина моего пребывания в одиночестве продолжилась.

Правда, теперь уже ненадолго.

Где-то вдалеке послышались шаги. Размеренные, нарастающие.

Неизвестный приблизился к дверям зала, а в следующий момент мои уши уловили скрежетание ключа и звук отпирающейся двери.

Первое, что промелькнуло в мозгу, – беспокойство. Попадаться кому-либо на глаза в таком виде мне абсолютно не хотелось.

Секундой позже пришло осознание: кто бы ни пришел в зал – он вряд ли меня увидит. Столько человек ходило мимо, пока я сидела в своем углу, и никто меня не обнаружил. Так чего мне сейчас бояться?

Шаги тем временем зазвучали уже внутри зала. Некто ступил на мраморные ступени лестницы и… уверенной поступью принялся подниматься вверх.

Беспокойство появилось снова: застучало кровью в голове, подсказывая хотя бы передвинуться в более темную часть закутка. Но ни ум, ни тело, истощенные рыданиями, не хотели реагировать на его позывы.

Я была вся в себе. И выходить из своего кокона не собиралась.

Шум шагов вырос до максимально возможной близости звучания, и чей-то силуэт загородил проход к закутку.

Человек остановился. Замер, молча рассматривая меня. А затем послышалась тихая возня: кажется, неизвестный скрестил руки.

Кто пришел по мою душу, мне до сих пор было неведомо. Перед глазами был только бетон да подмокшие клочья пыли у моих ног.

Поднимать голову я боялась. Да и не хотела – не видела в этом смысла.

Кого бы там ни принесло, моим единственным желанием было, чтобы он покинул это место как можно скорее.

– Ты и правда здесь, – прозвучал в тишине голос Джехутинова.

Я вздрогнула. Его появления я ожидала меньше всего.

Появление наставника заставило меня впасть в еще большую степень отчаяния. Бескрайнего и приправленного стыдом от того, в сколь жалком виде я сейчас предстала перед ним. Хотелось раствориться в воздухе и больше никогда не показываться ему на глаза.

Не вечер, а сплошное унижение…

– Что у тебя случилось? – Вопрос был настолько дежурным, что от звучания этих слов у меня буквально защемило в ушах.

Ответа не последовало, и потому следующим звуком, разорвавшим тишину зала, стал вздох преподавателя.

– Если ты будешь молчать, я вряд ли смогу тебе помочь, – произнес Тот с большей степенью обеспокоенности.

– Даже если я что-то скажу, это все равно ничего не изменит… – На глазах выступила новая порция слез.

Тото Анатольевич промолчал, но и с места не сдвинулся. Судя по звукам, он облокотился о стену. А затем побарабанил по штукатурке пальцами.

– Ты заставила меня беспокоиться, – задумчиво проговорил он. – Хатхор сказала, что ты не вернула платье. А потом я нашел твои вещи в кабинете и встревожился.

Снова повисла тишина. И снова – недолгая.

– Я ведь несу за тебя ответственность, в конце-то концов…

Его слова заставили меня поежиться и шмыгнуть носом.

– Мне жаль, что я доставила вам беспокойство. – Язык еле ворочался во рту, а от озвученной фразы захотелось уйти в себя еще сильнее. – Как вы вообще меня нашли?..

Преподаватель пожал плечами.

– Вселился в тебя и посмотрел, где ты.

Так, значит, я не засыпала. Странное движение головой, принятое мною за импульс пробуждения, просто принадлежало не мне.

– Ты можешь сказать, в чем дело? – продолжил наседать Тот.

Но ответом ему было лишь подавленное молчание.

– Да Гора ради, Желя, скажи уже хоть что-нибудь! – едва ли не взмолился преподаватель.

Легкие судорожным рывком заполнились воздухом. А затем извергли его в отчаянном выдохе.

– Он променял меня на Вафельку, – всхлипнула я.

– Чего? – не понял Тот.

– Вафельку! – Голос дрогнул. Я бегло скосила взгляд на преподавателя. – Вместо меня Лес пригласил танцевать Вафельку!

На лице Джехутинова отразилась растерянность.

– Она знала! – Слезы полились из моих глаз с новой мощью. – Знала, что я хочу станцевать с Лесом… Но все равно поступила так! А он… просто бросил меня! Предпочел ее и… И я стала не нужна!

Более подробно говорить о своих симпатиях к Лесу я не решилась. Да и не была уже уверена, что после случившегося они у меня остались…

Впрочем, даже эти слова дались мне через силу. Плечи затряслись, оцарапывая кожу о шершавую стену.

– Почему он не мог сделать все по сценарию? Почему не мог станцевать со мной, как было задумано? – Вода затапливала ресницы, продолжая размывать тушь. – Зачем он так поступил? Чем я плоха для него?

Маслянистые черные слезы лились по щекам, наверняка оставляя грязные дорожки. Я боялась даже представить, во что теперь превратился макияж, созданный Анкой.

Впрочем, он все равно уже был мне ни к чему. Вечер закончился. Выступление и вовсе прошло без меня. И вся эта наводимая «красота» оказалась пустой тратой времени.

– Я просто никому не нужна… – пролепетали мои губы. И новая волна истерики накрыла меня с головой.

Тото Анатольевич стоял рядом. Озадаченно смотрел на мои слезы и, кажется, сам не знал, что делать в такой ситуации. Но и не уходил.

– Оставьте меня, пожалуйста… – прохныкала я сквозь плач. – Не хочу, чтобы кто-то еще пришел и увидел меня тут.

– Никто не придет. – Судя по паузе, Тот покачал головой. – Все уже ушли, кроме нас здесь никого нет.

Я обмерла, на секунду поднимая голову.

– Время за полночь, – добавил Тот, замечая мое изумление.

Однако на уточнение его я никак не отреагировала, отчего Джехутинов озадачился следующим вопросом:

– Тебя не потеряли дома?

Голова рвано качнулась из стороны в сторону. Я почувствовала, как черные линии на щеках превращаются в ломаные кривые.

– Мама гуляет на корпоративе со своим чокнутым приятелем… Ей сейчас не до меня. – Всхлип. – Да ей теперь в принципе не до меня…

Похоже, ответ прозвучал уж слишком удручающе, потому как голос преподавателя переменился.

– Понятно… – Из его груди вырвался вздох. Обычно холодные ноты в его интонации будто потеплели на пару градусов. – Поднимайся, отвезу тебя домой.

Вот только я продолжила сидеть в той же позе. Взгляд лишь сильнее прирос к бетонной поверхности пола.

– Оставьте меня здесь. – Голос плаксиво дрогнул. – Я правда никуда не хочу…

Снова вздох. Затем – молчание.

Мне казалось, сейчас Тот махнет рукой и уйдет. Как обычно выйдет из себя, скажет что-нибудь о «девчачьей непригодности» и оставит меня здесь одну, велев самой разбираться со своими слабостями.

Но вместо этого произошло совершенно иное.

Джехутинов вдруг присел на корточки, оказываясь напротив. Ладони его решительным движением скользнули к моим щекам, обхватывая их и заставляя меня против воли поднять голову.

Впрочем, не сказать, что я сильно сопротивлялась. Скорее, сидела, как безвольная шарнирная кукла, покорно позволяющая двигать свои конечности.

Собственное безразличие пугало. Но вместо других эмоций внутри сейчас была лишь сосущая пустота. Черная и бескрайняя.

Преподаватель заглянул в мои глаза, внимательно в них всматриваясь. Будто хотел увидеть там что-то… А что – мне было неизвестно.

– Этот танец правда был для тебя настолько важным? – тихо поинтересовался он.

Я безрадостно кивнула, вновь пытаясь уставиться в пол. Вот только Джехутинов крепко держал щеки в тисках пальцев, поэтому на пол упал лишь мой понурый взгляд.

А затем вновь воцарилось молчание.

Но ненадолго.

Тото Анатольевич поднялся с корточек. Отряхнул с брюк успевшую налипнуть пыль. А затем попытался поднять и меня, обхватив руками дрожащие плечи.

– Пойдем, – выдохнул он.

– Куда?.. – Я продолжила сопротивляться, но руки Джехутинова все равно оторвали меня от пола.

– Буду исправлять ошибки своих учеников, – хмуро проговорил он.

Слова его пронеслись где-то за пределами моего понимания.

– Что вы имеете в виду? – Я попыталась внести в картину ясность.

Руки преподавателя продолжали придерживать меня, словно он боялся, что мое тело снова рухнет на бетон.

– Я потанцую с тобой, – коротко отрезал Тот. – Я, конечно, не Лес, – голос его прозвучал несколько растерянно, – и наш танец уже никто не увидит… Но, к сожалению, это единственное, в чем я сейчас могу помочь тебе.

Я в изумлении уставилась на преподавателя. Ответить не вышло: рот раскрылся и закрылся, так и не воспроизведя ни звука.

Тот, в свою очередь, разжал руки, доверяя мне возможность самой держать себя в пространстве.

– Утешит тебя такая альтернатива? – поинтересовался он.

Я, помедлив, кивнула.