Ирада-кузнец провела рукой по вмятинам на груди Муаллима. Большинство было поверхностными, и только одна была глубже остальных. Краска в этом месте облупилась, обнажив ржавчину.

– Придется снять всю грудную пластину, Муаллим. На ремонт уйдет время. Могу пока заменить ее на запасную, она до сих пор хранится у меня в мастерской. Правда, я не успела ее отрихтовать. Там еще больше вмятин, чем на этой.

– Сколько займет рихтовка? Час? – спросил Муаллим.

– Скорее уж день. Сейчас мне некогда. Заглянешь после школы? Если меня нет, подожди дома, заодно поможешь отцу с кетшским. Он будет в восторге.

– По расписанию я должен колоть дрова для госпожи Хасановой.

– Скажи ей, что наколешь завтра.

Муаллим призадумался, склонив набок голову-ведро. Наверное, этот человеческий жест – задумчивый наклон головы чуть влево и вниз – тоже был запрограммирован.

– Хорошо, – наконец произнес он. – Думаю, все получится. Я загляну к госпоже Хасановой и скажу ей, что приду завтра.

Тут Ирада заметила вмятину и на его голове.

– Головные пластины тоже снимаются?

– Да, так же, как и на груди. Моя конструкция предусматривает локальный ремонт и обслуживание.

– Я не знаю, где крепления.

– Инструкцию читали?

– Ты же видел эти инструкции…

– Тогда я сам покажу.

– Почему ты не сообщил, что голове тоже досталось?

– Повреждения носят поверхностный характер.

– Может, ты все-таки расскажешь, кто это сделал? Если мы не положим этому конец, все повторится.

– Я опаздываю в школу.

– Пытаешься увильнуть?

– Первый урок – математика. От математики не увильнешь, – сказал Муаллим.

– Хм, неплохая шутка получилась!

– Это не шутка, – сказал Муаллим, выходя во двор. – Математика в самом деле неотвратима.

Робот зашагал по дороге в сторону школы. Ирада проводила его взглядом. Петух Аслан бежал за Муаллимом и свирепо клевал его в пятки, на что робот не обращал никакого внимания.

– …позволило бы установить, что экспериментальная пятилетняя программа принесла желаемые результаты. Однако есть ряд проблем, которые вызывают беспокойство. В частности…

– Эй.

Маарья оторвалась от работы. Перед ней, глупо ухмыляясь, стоял один из мальчишек. Лет восьми, не больше. Его имени она не знала. Маарья подула на руки и растерла озябшие пальцы. Холод был ужасный, несмотря на затопленную печку. На дворе еще только ноябрь, а она уже мерзнет так, как никогда не мерзла у себя дома, в Эстонии. Дело не в низких температурах, а в том, что согреться просто негде. Холодно везде, кроме маленького пятачка возле печи.

К тому же ее парта стояла в конце класса, далеко от печки. Она сама выбрала это место, когда только приехала, – чтобы никому не мешать. А теперь отказывалась пересаживаться из упрямства (или глупости?), хотя парты по большей части пустовали.

– Что?

За спиной первого мальчишки стояли и ухмылялись еще двое. От них пахло грязными носками и нестираными куртками. Один из них пихнул первого. Тот засмеялся.

– Эй.

– Ладно. Эй. Я тебя услышала. И?

– Иди в жопу, Майкл Джексон! – сказал мальчишка.

– При чем тут он, не понимаю.

Маарья продолжала писать на экране. От холода даже он глючил, не поспевал за движениями стилуса.

…Муаллим нередко используется не по назначению, что приводит к преждевременному износу систем. Также есть ряд неисправностей, которые невозможно в полной мере устранить посредством «локального ремонта и обслуживания». Кроме того, я заметила признаки нежелательной положительной обратной связи в подпрограммах, что требует…

– Писька, – сказал мальчик.

Маарья снова подняла взгляд. Озорник радостно сверкал глазами, предвкушая ее реакцию. Девочки были на улице, подметали двор и собирали лепешки навоза – тезек, – который в здешних местах сушили и жгли в печах для обогрева домов. А эти три идиота тем временем…

– Писька!

– Да, я слышала, нет нужды повторять.

Ладно, это можно дописать и потом. Сейчас стоит перейти к сути проблемы.

Согласно первоначальному замыслу авторов проекта, Муаллим должен был обучать двадцать пять учеников. Фактически же в школе учится только пять детей.

И трое из них – мелкие засранцы, подумала она.

При таком количестве учеников ни один из целевых показателей проекта не будет достигнут.

Она взглянула на часы. Робот опаздывал. Как робот может опаздывать?

Тут со двора раздались крики девочек:

– Муаллим! Учитель! Доброе утро!

Потом они снова принялись болтать друг с другом, но уже на кетшском. Еще один повод для расстройства. У нее в наушниках был неплохой переводчик с азербайджанского – ведь ее уверяли, что в селе говорят именно на этом языке. Однако селяне почти поголовно говорили на местном наречии – кетшском – и на русском. Они почему-то не сомневались, что она знает русский. Но русский переводчик Маарья не загрузила, поскольку глава местного муниципалитета божился, что никакого другого языка, кроме азербайджанского, в здешних селах не знают. Так он говорил, конечно, по требованию центрального правительства. А загрузить переводчик сейчас Маарья не могла, потому что здесь не было связи. Единственное место в ее жизни, где начисто отсутствовала связь. Ей и раньше изредка попадались мертвые зоны, однако даже посреди Сахары она как-то раз два часа секстилась с очередным парнем, трясясь на заднем сиденье «лендровера».

Здесь же связи не было вовсе. У некоторых кеттов были телефоны; их использовали вместо фотоаппаратов.

Девочки вошли в класс вместе с Муаллимом, буквально повиснув на нем с двух сторон. Он повернул голову к классу и, сказав что-то на кетшском, проковылял к своему столу. Мальчики вяло встали. Девочки тоже заняли свои места. Маарья в который раз подивилась толщине их кос и тому факту, что они совсем не мерзнут в своих платьях и жилетках из овчины.

Плечо Муаллима скрипнуло, когда он принялся писать что-то на доске. Да, на грифельной доске. В школе был настенный терминал – смарт-доска, подаренная каким-то благотворительным фондом лет десять тому назад. Маарья видела ее собственными глазами. Накрытая брезентом, доска стояла в подсобке. На вопрос Маарьи, почему ею не пользуются, сельский староста ответил, что в школе нет стен, способных выдержать такой вес.

– Неужели никто об этом не справился, прежде чем покупать доску?

Староста лишь пожал плечами. Он хотя бы знал азербайджанский.

– Да тут и инструкция-то на двух языках – английском и… китайском, что ли? Никто из наших этих языков не знает. Мы просили прислать мастера, просили денег на новую стену, но воз и ныне там.

Дразнивший ее мальчишка вышел к доске решать математическую задачу. Он писал на удивление быстро и уверенно – даже и не скажешь, подумала Маарья, что минуту назад он, покатываясь со смеху, обзывал ее писькой.

Ирада принесла отцу чай на подносе. Он сидел на полу, на своем одеяле, раскрыв на коленях инструкцию от Муаллима.

Отец перевернул страницу левой рукой. Культя правой при этом слегка дернулась. Прошло уже три года после аварии, подумала Ирада, а его тело до сих пор отказывается принять случившееся.

– Они в самом деле считают, что деревенскому кузнецу это по зубам?

– Со слов чужестранки – да. Она обеспокоена тем, что техобслуживание робота осуществляется «в недостаточном объеме».

Отец, прищурившись, разглядывал схему.

– А это как понимать?

– Довольная мордочка – «так надо», грустная мордочка – «так не надо».

– Не пойму, они нас держат за гениев или все-таки за идиотов?

Ирада поворошила кочергой пылающие брикеты тезека в печи и закрыла дверцу. Отец сложил печь десять лет тому назад – за семь лет до аварии. Ей тогда было двенадцать. Она хорошо это запомнила, потому что первый обжиг состоялся за день до ее дня рождения. Отец хотел закончить печку для дочери, чтобы она могла готовить уроки в тепле. С тех пор в этой комнате всегда было тепло. Ирада готовила уроки как раз на том месте, где сейчас сидел отец.

Она подсела к нему.

– За гениев-идиотов?

На увеличенном изображении тазобедренного сустава было семь деталей.

– Тут и зазоров почти нет, так ладно подогнаны друг к дружке.

– Слушай, мы с тобой изготовили замок для школьной входной двери. Уж с этим точно должны справиться!

Маарья сидела на койке, закутавшись в два одеяла, и глядела на трещину в потолке. Сегодня она ушла из школы пораньше. Болел живот, знобило, и она подумала, что лучше допишет отчет дома.

Ей выделили маленькую хижину, пристроенную к зданию школы. Раньше – в те времена, когда центральное правительство еще обязывало студентов педагогических институтов минимум два года отработать в деревне, – здесь жил учитель. Идея заключалась в том, что студент не может получить диплом, пока не пройдет такую двухгодичную практику. Однако студенты быстро смекнули, что можно просто дать взятку местному чиновнику и получить диплом, ничего не отрабатывая и никуда не уезжая. Люди стали массово копить деньги на взятки или брать ссуды. Никто не хотел терять два года, и уж точно никто не хотел ехать в такую глушь, как Хыналыг – самое высокогорное село страны, где долгими зимами топят печи сухим навозом, а вокруг простираются кладбища вдвое больше самого села.

Маарья помнила, как гексакоптер высадил ее за пределами деревушки и она пешком шла до школы. Повсюду из земли торчали под причудливыми углами странные надгробия с выбитыми на них надписями, причем знаки, казалось, принадлежали десяткам разных алфавитов. Многие надписи полностью стерлись, и такие плиты опять стали камнями – просто камнями, поросшими мхом и лишайником. Маарья слышала, что Хыналыг был основан больше пяти тысяч лет тому назад. Выходит, здесь, тесня живых, лежали двести поколений мертвых.

Кладбище сливалось с селом: камни торчали из земли на пустырях, где мальчишки и юноши играли в футбол. Древние плиты лежали во дворах, огородах и по обочинам дорог – если тропинки, проложенные среди бесконечных могильников, можно было назвать дорогами.

Поглядев на все это, Маарья упала духом. Чувство полной бессмысленности всего охватило ее еще прежде, чем она увидела почти пустой класс и заброшенные ветхие дома, постепенно уходившие в землю. Таких домов в селе была половина. Что толку здесь работать? Хыналыг – это кладбище, больше ничего. А местные – его смотрители.

– Где остальные ученики? – спросила она старосту, увидев в классе пятерых детей вместо двадцати пяти, указанных в отчете.

– Ходил у нас школьный автобус, старый «уазик», возил к нам детей из соседних сел, – последовал ответ. – Но потом он сломался. А еще прошлой весной был оползень. Многие семьи уехали. Да и вообще… Двадцати пяти учеников тут и десять лет назад не набралось бы.

Значит, кто-то солгал.

– Когда сломался автобус?

– Два года тому.

Маарье захотелось уехать. Кто вообще придумал этот экспериментальный проект? Очевидно, что проблемы села невозможно решить с помощью какого-то дорогущего сверхсовременного робота-учителя. Людей надо переселять. Правительство должно помочь им с переездом.

Она встала и оделась. Идя по улице, она не увидела никаких признаков жизни – лишь в одном дворе сушилось на горном ветру выстиранное белье.

Староста, как обычно, сидел в своем кабинете, пил чай и читал книгу. Его дочь трудилась в мастерской, пристроенной к дому. Маарья слышала удары тяжелого молота по наковальне.

Однорукий староста как будто не удивился визиту Маарьи. Он поглядел на ее носки.

– Могу достать вам пару наших местных носков. Они очень удобные и теплые.

– У меня аллергия на шерсть.

Староста заморгал.

– Первый раз о таком слышу. Неужели есть люди с аллергией на шерсть?

Наверное, вы не все знаете об этом мире, подумала Маарья.

– Я пришла поговорить с вами о Муаллиме. Я провела оценку результатов экспериментальной программы и приняла решение.

Муаллим лежал на полу мастерской на куске старой холстины, без правой руки и ноги. Они были отсоединены и лежали рядом, на верстаке. Ирада запустила генератор: электричество вырубилось, когда отец включил токарный станок. С порога за ее работой зорко следил петух Аслан, исполненный лютой ненависти к роботу. То и дело он подбегал, норовя клюнуть его в ногу, и тут же в ужасе ретировался.

Ирада склонилась к Муаллиму и показала ему деталь – корпус гармонического привода.

– Вот этот зубец… Как считаешь, он на своем месте? Мне кажется, проблема в нем. Старый сильно истерся, я выковала новый, но здесь явно что-то не так.

– Новый зубец изготовили по меркам старого?

– Да. Впрочем, я во многом действовала наугад, потому что старый сильно стерся и деформировался. А в руководстве явно ошибка.

– Грустная мордочка, – пробормотал отец Ирады, смахивая со станка металлическую стружку.

– Зубец расположен правильно, – сказал Муаллим.

– А ты здорово навострился говорить по-кетшски! – заметил отец.

– Вы – ленивый человек, – произнес робот. – Как прикажете остальным учить ваш вымирающий язык, если сами не хотите трудиться? Людям нужно много времени и сил, чтобы научиться новому.

– У меня были другие заботы, – сказал отец Ирады.

– Ваша дочь не такая ленивая, как вы.

Старик улыбнулся.

– И то правда!

Ирада засмеялась.

– Может, поживешь с нами, Муаллим? С тобой я в два счета выигрывала бы все семейные споры!

Последовала пауза.

– Нет, спасибо, – наконец ответил робот. – Мне больше нравится вид из окна моего зарядного домика. И еще у меня возникло несколько разногласий с вашим самцом курицы.

– С петухом, – поправил его отец Ирады.

– Ваш словарь кетшского пылится, пока вы сидите тут и пьете чай, – заметил Муаллим.

В пятницу утром Маарья пришла в школу и обнаружила, что дверь заперта. Был ясный, солнечный и поразительно холодный день. Специально для этой поездки Маарья купила себе новый пуховик из какого-то новомодного материала, название которого нашла на просторах Сети. Холод не пронизывал его насквозь, но все открытые части тела мгновенно промерзли на ледяном ветру. Ноги в джинсах и термобелье (тоже из современных материалов) превратились в ледышки.

Зарядный домик Муаллима – Маарья только сейчас заметила, что он такой же конструкции и размера, как уличный туалет при школе, – пустовал. Во дворе не было ни одного ученика, хотя занятия начинались через пять минут. Тут она увидела на дороге одну из девочек, тащившую на спине тяжелый мешок. Нет, не с учебниками. С мукой.

– Школа? – обратилась к ней Маарья по-английски, показывая пальцем на дверь.

Девочка покачала головой и ответила, тоже по-английски:

– По пятницам школа нет.

– Что?

– Никогда нет школа по пятницам.

Прекрасно. Так они еще и по пятницам не учатся!

– Где Муаллим?

Девочка пожала плечами.

– Он идет.

Маарья задумалась, почему Муаллим в их представлении – мужского пола. И как, кстати, зовут девочку?

– Идет? Куда?

Девочка показала пальцем в нужном направлении.

– Давно ушел?

– Я видела его у госпожи Хасановой во… – она попыталась подобрать слово, – дворе.

Маарье захотелось вернуться в свой собственный «зарядный домик» и поспать еще хотя бы час. Вместо этого она двинулась дальше по дороге. Итак, они учатся четыре дня в неделю. Четыре дня в неделю, пять детей, включая того полудурка, которого она мысленно прозвала «Иди В Жопу Майкл Джексон» (и который, надо признать, неплохо знал математику).

Девочка помахала ей рукой и попрощалась по-английски: «Пока-пока». Детям почему-то нравилось это прощание.

– Пока-пока, – отозвалась Маарья. Действительно, мило звучит.

Дети будут скучать по своему учителю, подумала Маарья. Пусть проект провалился, кое-что они все-таки узнали. Например, что люди легко привязываются к объектам, наделенным искусственным интеллектом. Перед тем как уйти, Маарья прижала к стене школы свой экран и написала:

Хотя в данном случае проект не набрал количества участников, необходимого для его продолжения, он видится нам перспективным и может быть воспроизведен в других, более жизнеспособных сообществах. Часть учащихся проявила сильную привязанность к модулю «Муаллим».

В работе модуля отмечаются очевидные программные недочеты. Хотя некоторые неисправности были устранены, признаки полной автономности модуля отсутствуют. Впрочем, это может быть обусловлено в большей степени дисфункциональностью местного сообщества, нежели конструктивными недостатками образца.

Камень отскочил от груди Муаллима. Не очень большой. Следом полетел второй такой же, но он не попал в цель.

Робот сделал несколько шагов вперед. Пес, плясавший у его ног, безуспешно пытался укусить металл.

Двое пастухов стояли метрах в двадцати от Муаллима. Младшему было от силы тринадцать, старшему – двадцать с небольшим. Перед домом – маленькое картофельное поле. Десятилетняя девочка, только что закончившая развешивать выстиранное белье, наблюдала за происходящим, прикрыв глаза рукой от солнца.

– Учеба в школе – не на ваше усмотрение. Это обязательно! – звучал металлический голос Муаллима. – Я знаю о трудностях в вашей семье, но образование…

Еще камень. На сей раз угодил прямо в голову и оставил вмятину.

– Вы нарушаете закон! И создаете еще больше хлопот для своего же сообщества! Вам должно быть стыдно!

Мальчик подобрал еще один камень.

– Со мной можете обходиться как угодно. Можете уничтожить, если хотите. Я не уйду, пока не добьюсь от вас соблюдения законодательства.

– Поехали!

Маарья шла по дороге, погрузившись в свои мысли, и теперь уставилась на женщину за рулем старой помятой колымаги, остановившейся на обочине рядом с ней. То была кузнец, дочь сельского старосты. Как, бишь, ее? Ах да, Ирада. Она запомнила это имя, потому что записала. Ирада немного говорила по-английски.

УАЗ был весь во вмятинах, как будто несколько раз опрокидывался набок и минимум один раз переворачивался на крышу. Возможно, так оно и было. Двери отсутствовали вовсе.

Сзади громыхали инструменты. Заднее сиденье было выдрано с корнем, так что получился большой кузов с примотанными к раме металлическими канистрами. Они-то и гремели, пока «уазик» трясся по ухабистой дороге через кладбища.

– Куда мы едем? – спросила Маарья. – Мне надо вернуться к полудню. В семнадцать ноль-ноль за мной пришлют беспилотник.

Она уже сложила все вещи в большую спортивную сумку, которую всегда брала с собой в такие выезды. А потом сразу завалилась спать. Видимо, сказывалась высота: дома она никогда не спала посреди дня, а здесь постоянно боролась с усталостью.

– Я это знаю, – сказала Ирада.

Они были уже в нескольких километрах от села.

– Куда мы едем?

– Произошел несчастный случай.

– С вашим отцом?

Тут Маарья увидела на обочине впереди ее отца, сельского старосту, а рядом – пожилую женщину.

Дорога в этом месте была узкая и с одной стороны круто обрывалась в реку, несшую свои воды по дну глубокого скалистого ущелья. Отец Ирады и пожилая женщина стояли на краю дороги и смотрели вниз. В глазах женщины блестели слезы.

– Это госпожа Хасанова, – сказал староста. – Она его нашла.

Женщина произнесла что-то по-кетшски и указала вниз.

Там, метрах в двухстах, на скалистом выступе лежало раскуроченное тело Муаллима и его конечности. Головы не было: видимо, она упала в реку.

Госпожа Хасанова что-то крикнула Ираде. Та молча выбралась из «уазика» и заглянула в ущелье.

– Что она говорит?

– Ругается, потому что очень расстроена, – пояснил староста. – Винит во всем Ираду. Мол, та должна была за ним следить и не уследила. Но все же видели, что у него неладно с суставами. Моя дочь не виновата, я уверен.

– А кто виноват?

– В селе есть люди, которые с самого начала его невзлюбили. Мол, он против природы, против Бога. Муфтий, например…

В каком-то смысле, подумала Маарья, это все упрощает…

– Несмотря на… Что ж, вы знаете, каково было мое заключение. И все-таки мне жаль, что все закончилось именно так.

– Да, нам всем очень жаль, – ответил староста.

– Обратно поедете с нами?

– Нет, попробуем его достать.

На обратном пути в село Маарья сказала Ираде:

– Та женщина, похоже, очень расстроилась.

– Да. Муаллим колет… колол для нее дрова и помогал по хозяйству. Она уже стара, ей тяжело одной.

Очередной случай нецелевого использования. Немудрено, что у Муаллима износились суставы. То есть у робота… – мысленно поправила себя Маарья. Да, привязаться легко. Она и сама загрустила, вспомнив, как девочки висели на Муаллиме. Мы, люди, – существа сентиментальные.

Что ж, теперь все кончено. И девочкам будет гораздо лучше в городе. Там они смогут получить достойное образование.

Вдоль дороги на каждом лугу, на каждом холмике виднелись могильные плиты. Их было так много, что вскоре даже простые камни стали казаться Маарье надгробиями.

– Вам, наверное, нелегко… – сказала Маарья. – Женщина-кузнец? Девочки в школе рассказывали, что ваш брат погиб в аварии… Сочувствую.

Заскрежетала коробка передач.

Здесь под каждым камнем мерещится могила, подумала Маарья. А в каждом скрежете – боль утраты. Надо уезжать отсюда, и поскорее.

После долгого молчания Ирада наконец ответила:

– Мой старший брат погиб в той же аварии, в которой отец потерял руку. Они ехали в город на этом самом «уазике». Был конец зимы. Их занесло на льду, машина перевернулась. Но кузнецом мой брат никогда быть не хотел. Он хотел учиться в университете. Они ехали подавать документы.

– Соболезную.

– На этой дороге погибло много людей, – добавила Ирада и, не глядя на Маарью, продолжала: – К вашему сведению, я-то как раз всегда хотела быть кузнецом. Пойти по стопам матери. И бабки. Отец тоже этого хотел. А брат настаивал, чтобы я поступила в университет, даже английскому меня учил. Думаю, ему просто было страшно уезжать одному.

Не найдя других слов, Маарья выдавила:

– У вас прекрасный английский.

– Да, – кивнула Ирада. – Моих знаний достаточно, чтобы указать вам на ваши ошибки.

Маарья удивилась, как много людей пришло ее проводить. Когда белый беспилотный гексакоптер медленно садился на заросшее травой поле, вокруг Маарьи собралось человек двадцать селян. Среди них был даже Иди В Жопу Майкл Джексон со своей компашкой. Ирады не было. Зато пришли две девочки из школы. Маарья посмотрела в своих записях, что их зовут Амина и Марал. Последняя подарила Маарье сделанную своими руками чуку, традиционную шерстяную шаль. Носить я ее не смогу, подумала она, а вот на стену повешу.

Староста преподнес ей пестрые шерстяные носки.

– Они из акрила! – громко крикнул он ей на ухо, чтобы наушники разобрали его слова сквозь шум винтов приземляющегося беспилотника. – Пряжу, конечно, не наши мастерицы пряли, зато от них вас точно не обсыпет!

– Удалось достать робота?

– Нет. Мы пытались, но это слишком опасно. Решили, что его обломки не стоят еще одной жизни.

Еще одной.

Гексакоптер опустился на траву и затих. Голос Маарьи прозвучал чересчур громко в воцарившейся тишине:

– Он был не живой!

Казалось, все собравшиеся смотрели на нее. Староста расправил плечи и кивнул, выслушав перевод. Его допотопный наушник работал с большим отставанием.

– Да, – наконец ответил он. – Знаю. И все же мы его полюбили. Он стал нашим сердцем. Когда последний муаллим… когда последний учитель уехал отсюда, село будто осталось без сердца. А робот стал новым сердцем, пусть и железным. А теперь… – Старик махнул рукой. – Кто знает, что будет теперь?

– Все изменится, – сказала Маарья. – Непременно изменится. – Она представила Амину и Марал в отражении стеклянных городских высоток – в темной городской одежде, с новыми терминалами под мышкой. – К лучшему.

Староста кивнул:

– Конечно. Вы правы.

Хотелось как-то его подбодрить, сказать что-то обнадеживающее.

– Когда мы возвращались в село, – произнесла Маарья, – я видела вдоль дороги множество надгробий. Теперь каждый камень кажется мне надгробием.

Это место – для мертвых.

Понял ли он ее?

Староста кивнул:

– Да, это и есть надгробия. Бедным надписи были не по карману, вот они и клали на могилы обычные камни. Но все члены семьи знали, где захоронены их родственники.

С пассажирского сиденья гексакоптера Маарья наблюдала, как деревушка внизу становится все меньше, а люди, пришедшие ее проводить, сперва превращаются в черные точки, а затем и вовсе сливаются с суровыми, головокружительными горными видами.

– Очередной побырик в послужном списке? – прозвучал голос оператора БПЛА, сидевшего сейчас в центре управления полетами где-нибудь в Брюсселе или Любляне. – Надеюсь, все прошло хорошо. Козлятину попробовали?

– Побырик?..

Голос хохотнул.

– Простите, это наш операторский жаргон. «Побырик» – вот такая короткая поездка. Сегодня мы вас забросили, а завтра уже вывозить. Сколько вы тут провели, дня четыре? Для такой глуши – целая вечность. Домой летите?

– Да, – ответила Маарья. – На недельку. Отдохну – и сразу на другой объект.

Электричества здесь не было, но света пропанового фонаря хватало для чтения. Девочка указала пальцем на страницу:

– Это слово я знаю. «Ракета». Видела в комиксах у Руслана.

– Хорошо, – ответил Муаллим, кивая помятой головой. – Хорошо. А это?

– Робот, – улыбнулась девочка. – Робот – это ты.

Руслан поерзал на месте, выговорил новое слово и добавил по-кетшски:

– Прости, что я бросал в тебя камни, Робот.

– Зови меня Муаллим.

– Прости, что мы бросали в тебя камни, Муаллим.

– Ну, теперь вам придется каждый день ходить в школу. Считайте, вы наказаны.

Ирада втащила запасную грудную пластину Муаллима и прочий металлолом в мастерскую и свалила все на верстак рядом с альпинистским снаряжением и старым потертым шлемом.

Отец во дворе беседовал с госпожой Хасановой и другими селянами. Они говорили так тихо, что слова почти терялись в стрекоте сверчков, поющих где-то в щелях между половицами.

– Они видят только то, что хотят видеть, – говорил староста.

– А если им немножко помочь, – усмехнулась госпожа Хасанова, – они увидят то, что хотим показать им мы.