Катастрофа произошла по ряду причин.

Первая. Неверная оценка температуры на планете. Маяк не следовало размещать здесь вовсе. Эта планета пригодна для жизни людей не больше, чем наши полярные пустоши.

Вторая. Все мои спутники мертвы. Я не знаю, в чем дело: в ошибках при загрузке их сознаний, в неисправности луча, ресивера на маяке или еще в чем-то. Мои коллеги просто не очнулись. Послеполетный анализ позволит установить причину, но и предварительная диагностика показала, что в их загруженных сознаниях отсутствуют или перепутаны целые сектора. Заготовленные для них биооболочки уже переработаны и могут быть использованы для создания новых.

Третья. Большинство хранилищ с провизией и медикаментами повреждены или перемещены. Первое я обнаружил в тринадцати километрах от исходного местоположения, на дне глубокой трехсотметровой расселины. Сканирование показало, что бокс перевернут и замурован во льдах. Он пролежал там сотни лет и стал частью огромного ледника. Не может быть и речи о том, чтобы спуститься в одиночку на дно расселины и попытаться его достать. Хранилище утрачено.

Следующее находится в тридцати километрах отсюда, на поверхности ледника. Я попытаюсь туда добраться, хотя температура воздуха днем составляет минус сорок градусов Цельсия, ночью на двадцать градусов ниже, поэтому я вряд ли выживу. Однако выбора у меня нет, придется попытаться.

Этот журнал и мой отчет о провале миссии должны быть доступны резервной копии моего сознания на Земле. Больше не отправляйте меня на эту планету. Я не желаю умирать здесь снова.

Примечание: когда я очнусь на Земле – после смерти этой затерянной во льдах оболочки, – то хочу оказаться в теплом месте. Чтобы поблизости непременно стояла тарелка с горячей лапшой и чашка хорошего кофе. Пройдет шесть веков с момента моего отбытия. Надеюсь, лапша и кофе еще существуют.

Один мой приятель из Института однажды сказал: «Если тебе кажется, что все плохо, просто подожди: станет еще хуже».

Юмор висельника, знаю. Вообще-то дела часто идут на лад. Меняется время года, улучшаются погодные условия, ход времени притупляет горечь утраты.

Только не на этой планете.

Жидкой воды здесь нет. Впрочем, на леднике слышно, как в его синих толщах, на дне расселин, течет талая вода. А еще эти толщи движутся и смещаются, как на Земле. Что может быть причиной?

Вероятно, увиденное мною вчера позволит получить ответ.

Я сделал привал на нунатаке – горной вершине, окруженной льдами, – когда ледник вдруг запел. Лед застонал глубоким басом, мгновенно пробравшим меня до костей. В полукилометре от моего нунатака над поверхностью льда взметнулся белый столб. Сначала он был тонкий, затем стремительно стал набирать толщину. Даже сквозь камень я чувствовал движение льдов. Белая колонна поднималась все выше и выше. Сто метров. Двести. Триста. Лимонное небо заполнилось миллионами серебряных звезд, медленно оседающих на поверхность планеты, как снег. Встроенный в костюм сканер показал, что это водяной пар, мгновенно замерзающий в атмосфере.

Движение слоев ледника вызвано таянием льда не сверху, а снизу. Представьте кубик льда на раскаленной плите, который скользит по собственной талой воде. Так и ледники движутся над термальными источниками, залегающими на глубине нескольких километров. Источники проделывают себе пещеры и шахты в толще льда. Когда они пробивают последний слой – ледяную корку, – наружу вырывается столб пара: гейзер, прорвавшийся сквозь лед, а не сквозь камень.

Столб пара бил в небо целый час. Затем снизу раздался рокот, и поверхность ледника задрожала, как во время землетрясения. Столб оборвался и начал медленно рассеиваться в атмосфере: хроматическое облако, рой серебряных звезд. Хотя на поверхности ничего не изменилось, я понял, что сеть ходов и переходов, образованных этим источником, только что рухнула. Целая анфилада ледяных пещер размером с собор и галерей, пронзающих сине-черные слои льда, никогда не видевших солнца, прекратила свое существование.

Процесс возобновится. Жар снизу начнет проделывать новые ходы в ледяных толщах: пар будет искать отдушину.

Сколько здесь, интересно, таких отдушин? Нунатак стал казаться мне не горным пиком, а спасательным плотом. Покидая его, я чувствовал, что выхожу на минное поле. В любой момент у меня под ногами могла открыться отдушина. Или ледяная корка разорвалась бы, как бумага. Предупреждений ждать не стоило. И рядом не было никого, кто вытащил бы меня из разверстой бездны.

Последний серебряный отсвет в желтом небе. Тридцать километров до ближайшего хранилища. Если к нему вообще можно подобраться. Тридцать километров по ледяному полю, испещренному глубокими расселинами. Считай, я уже мертв.

В тот момент я нашел жизнь.

Я стоял на одном колене, глядя, как в небе гаснет след ложных звезд. А потом я опустил глаза и увидел…

Видимо, их принес ветер: собрал за бог знает сколько оборотов этой ледяной планеты вокруг ее солнца. Они забились под камнем, в небольшой нише, вытесанной в снегу ветром. Крошечные, хрупкие, как истлевшие палые листья весной.

Я был бы счастлив увидеть даже один-единственный лист. Но то были не листья, а хитиновые экзоскелеты крошечных существ. Я отсканировал и сфотографировал их, изо всех сил стараясь не дрожать. Затем сунул руку в эту хрусткую кучу и набрал пригоршню панцирей. Спирали и завитки, пустые чашечки суставов вдоль туловищ, россыпь конечностей, похожих на мельчайшие веточки. В ладони помещалась пара дюжин, и все – разные. Крошечные песчинки жизни.

Был ли я первым, кто обнаружил жизнь за пределами Земли? Возможно. Я не мог знать наверняка: остальные исследователи космоса были разбросаны в пространстве-времени по другим планетам-маякам. Быть может, и они в этот самый миг – или пятьдесят лет тому назад, или через сто лет – держали в своих руках жизнь, или держат, или будут держать.

Жизнь. По крайней мере ее следы. Доказательство, что она все-таки есть.

И не с кем разделить это мгновение.

Я встал.

А теперь к плохим новостям. Я неспроста задержался на том островке во льдах, который, возможно, когда-нибудь отметят как место, где человечество впервые обнаружило следы жизни за пределами нашего мира. Дело было в моем скафандре.

Катастрофа произошла по ряду причин…

Мой скафандр был создан для максимально эффективного сбора энергии. Он работал на пассивной системе батарей, которые подзаряжались от света, движения, ветра, трения, словом, от всего подряд. Заряженный скафандр не давал мне замерзнуть, собирал – и хранил – влагу из атмосферы, собирал органические соединения и перерабатывал их в какой-никакой запас пищи. Словом – чудо! Технологии были изобретены много веков тому назад, но ничего лучше люди пока не придумали.

Однако на этой планете батареи просто не успевали заряжаться. Из-за постоянного холода энергия расходовалась слишком быстро.

В последние дни я все чаще замечаю, что внутрь скафандра начинает просачиваться холод. Вот зачем я остановился на этом каменном оазисе – хотел полежать на солнышке и подзарядиться. Растянулся, подставляя солнцу как можно бо́льшую поверхность скафандра, и принялся делать «ангелов» (от трения батареи тоже подзаряжались).

Представляю, какое это было зрелище: первый исследователь космоса родом с Земли валяется на скале и дрыгает конечностями. Еще одна живая тварь вот-вот оставит здесь свой экзоскелет как символ своего существования.

51 % заряда. Несколько часов назад было 45 %. Что ж, это прогресс. Стало немного теплее. Кажется.

Но вчера утром был 81 %, а к вечеру, поскольку я весь день шел под солнцем, стало 80 %. Сегодня утром осталось 57 %.

Тридцать километров до хранилища. Если оно вообще там. Не махнуть ли обратно? До маяка двадцать километров, а там есть запасные скафандры – потому что вся команда погибла. И я тоже скоро умру. Ведь и те скафандры не вечны. Их батареи точно так же разрядятся.

Значит, иду к хранилищу. Там будут грелки, запас провизии, электролиты, инструменты и спальный комплект – неподогреваемые, но сохраняющие тепло мешки. Примитивные спасительные технологии, которые позволят мне продержаться здесь еще какое-то время.

И я покинул свой островок.

За мной кто-то охотится. Я делаю записи урывками, когда могу. Это очень важно – оставить записи, – но и медлить здесь нельзя. Надо двигаться. Просто переставлять ноги. Это все, что мне остается.

Покинув свой островок, я почти сразу почувствовал, что ледник подо мной заходил ходуном. Примерно в километре от меня вырос еще один белый столб. Он был толще первого. Целый вулкан пара с грохотом вырвался в атмосферу. Вибрация прошла через подошвы: ледник предательски перестраивался у меня под ногами. Трудно было не думать о мистике, о всяких там троллях и просыпающихся от векового сна великанах. О леднике, наделенном злой волей и разбуженном моим присутствием на коже.

Первые несколько километров я преодолел без труда. Поверхность ледника, припорошенная тонким слоем снега, была относительно ровной, заструги доходили максимум до икр, лед под ними был твердый. В какой-то момент я перешел почти на бег. Быстрая ходьба помогала согреваться.

Примерно в полдень я угодил в лабиринт.

Должно быть, много лет тому назад под этой частью поверхности произошло массивное обрушение ледяных толщ. А может, ледник напоролся на некое препятствие: громадную скалу или риф. Поверхность деформировалась и треснула, расколовшись на множество блоков и глыб высотой до десяти метров. Во все стороны, насколько хватало увеличительной силы бинокля, простирались наклонные башни из сапфирового льда. Целый ледяной город. Обойти его было невозможно.

Вот тогда я и увидел это. Оно показалось буквально на секунду, может, на две.

Пары секунд хватило, чтобы ледяной трезубец ужаса пронзил меня насквозь, прошел по всем венам и артериям прямо в мозг, где живут самые потаенные, самые древние страхи. Клыки и когти во тьме. Смерть в темном омуте.

Оно было километрах в пяти от меня и показалось всего на миг. Я почти убедил себя, что это галлюцинация. Как его описать? Бледная поверхность. Гладкая, точно жемчужно-белое рыбье брюхо. Метра три в высоту и примерно столько же в ширину. Какую земную метафору употребить, чтобы передать его облик? Оно не походило ни на медведя, ни на обезьяну, ни на волка. Если у него и была морда, я ее не видел, да и сами очертания его маслянисто-белесого, будто пластилинового тела на фоне белого снега не позволяли мне как следует рассмотреть его формы, установить пределы.

Была ли у него голова? Четыре конечности – помню, причем стояло оно на двух. Ноги? Или лапы? Бесформенное тело будто источало недобрую мощь, что шевелилась под омерзительной шкурой.

Стоило мне навести на него бинокль, как оно заметило меня. Повернуло верхнюю часть тела в мою сторону. А потом словно сложилось внутрь себя – так настораживается зверь, уменьшаясь в размерах, точно сжатая пружина.

И скрылось в лабиринте, который мне тоже предстояло пройти.

Быть может, думал я, спускаясь в лабиринт, оно все-таки не видело меня. Пять километров – немалое расстояние. Я-то смотрел в мощнейший бинокль, потому и смог его разглядеть. А оно повернулось в мою сторону просто так, невзначай…

Однако моя подкорка знала лучше. Я почуял нутром, понял со всей первобытной ясностью: оно меня видело.

Лабиринт был подобен городу из разрушенных ледяных соборов и разбитых хрустальных шпилей, осколки которых лежали на без конца петляющих и заводящих в тупики дорогах. Лед преломлял свет бесчисленными гранями и удерживал в себе все красные оттенки спектра, создавая в глубине еще один лабиринт – лабиринт микроструктур. Наружу из него мог вырваться лишь синий.

Но сколько же там было оттенков синего! Сапфиры, припорошенные свежим снегом, лазурные тигриные полосы на белом фоне, древние чернильные плиты, выдавленные из ледниковой бездны. Каждые несколько секунд на ледяной город набрасывался ветер. Колонны и башни выли и пели. Изумление во мне мешалось со страхом – причудливая алхимия.

Какой дивный, прекрасный мир… Жаль, у меня нет времени его исследовать – я успею в нем только умереть.

Встроенный компас указывал мне путь к хранилищу, но прямо идти не получалось, я вынужден был петлять и порой двигался в противоположном направлении. Пять километров по прямой превращались здесь в десять, пятнадцать. Я то и дело косился на индикатор заряда батарей. 48 %. 47 %. Шел я почти всегда в тени.

Вдобавок где-то в лабиринте сидело оно.

– Ничего не поделаешь, – сказал я вслух. – Сосредоточься на том, что можешь контролировать.

Шаг, другой, третий. Контролировать собственные ноги я еще мог. Только их и мог…

Я обошел участок, где лед обрушился в пропасть, дна которой я не видел. Идти пришлось по узкому мостику из снега и льда шириной с мой ботинок. С невообразимой глубины доносился рев воды.

Уже стемнело, когда я выбрался из лабиринта. Я достал из рюкзака складную лопатку, выкопал себе яму в снегу и лег. Идти ночью по местности, испещренной трещинами и безднами, я не мог. Таится в лабиринте чудище или нет, мне нужен сон.

Под снегом было теплее. Я вполз в свой кокон и закрыл вход рюкзаком – как жук, прикрывающий вход в норку крошечным камешком. Будто это могло меня спасти.

36 %. Сколько мне осталось жить? И есть ли разница, если меня вот-вот найдет оно?

Страх не помешал мне уснуть: я был слишком измотан. И по той же причине не видел снов.

Вообще-то мы знали, что здесь холодно. Когда нам троим дали задание отправиться на эту планету, мы изучили данные с маяка и поняли, что погода здесь сравнима в лучшем случае с исландским летом. Даже на экваторе стоят долгие суровые зимы. Поэтому мы прочли несколько книг о полярных экспедициях – получилось нечто среднее между серьезной подготовкой и шуткой «для своих».

Попивая янтарный чай из стаканов, мы обменивались байками о приключениях полярников. Особенно запоминалась всякая жуть: зубы Черри-Гаррарда, полностью раскрошившиеся от антарктических морозов, бегство Шеклтона и его команды с застрявшего во льдах корабля «Эндьюранс», последнее послание Роберта Фолкона Скотта, которое он писал, лежа в спальном мешке и умирая от холода и голода в нескольких километрах от склада с провизией.

Зачем мы забивали себе этим головы? Быть может, мы думали, что такие страдания – удел древних, которым приходилось тащить на себе снаряжение, примерзающее к коже, и волочь по снегу тяжелые сани. А может, такое чтение было своего рода оберегом: как только мы впитывали эти истории, они теряли свою власть над нами.

Утром я обнаружил, что впереди опять равнина. Снег здесь был глубже, и первую половину дня я упрямо шел дальше, то и дело проваливаясь по колено и не глядя на индикатор заряда.

С утра оставалось 24 %. Число не прибавило мне аппетита за завтраком, но все же я снимался со стоянки в относительно хорошем настроении. Я выспался, позволил себе двойную порцию еды и выпил один из саморазогревающихся пакетиков кофезаменителя – бурду с кофеином и шоколадным ароматизатором, разработанную коварными институтскими учеными, будь они неладны. А нельзя было налить в пакетик обычный кофе? Натуральный? Неужели трудно? Этот песок с водой веками ждал своего шанса оскорбить мои вкусовые сосочки. Ученые сумели загрузить мой коннектом в компьютер, оттуда на лазерном луче отправить на другую планету, находившуюся в трехстах световых годах от Земли, и поместить его в новое тело – а налить в пакетик приличный кофе не сумели.

Прошагав несколько часов по леднику, я приметил впереди еще один нунатак: черную точку на горизонте. Прекрасно, вот туда и двинусь. Там можно будет сделать привал и провести несколько часов на солнце в позе морской звезды, чтобы подзарядить батареи.

А потом черная точка на миг пропала. Что-то белое на секунду перекрыло ее, спрятав от моих глаз. Я поднял бинокль.

Вот оно. Движется по льду вдвое быстрее меня. И опять накатил древний, совершенный страх. В мозгу завыла первобытная сирена. Беги. Прячься. Сейчас же!

Куда бежать? Где прятаться?

Сейчас оно передвигалось на двух ногах, но головы по-прежнему было не видно.

И опять-таки оно меня увидело. Повернулось ко мне всем туловищем, замерло на секунду. Словно бы говорило: «Давай, рассмотри меня хорошенько».

Хоть убей, рассмотреть его у меня не получалось. Очертания чудища были размыты, как будто мозг отказывался обрабатывать увиденное, не мог навести фокус… Белое на белом. Какие-то… колебания под кожей. Почти как помехи на экране или сбой в цифровом зуме бинокля.

А в следующий миг оно двинулось дальше. Отвернулось и пошло. Будто и вовсе меня не заметило.

Заманивает?

То ли это чудище, которое я видел вчера? Если да, то оно явно не пытается приблизиться, хотя могло бы.

– Ничего не поделаешь, – сказал я вслух.

На Земле я никогда не разговаривал сам с собой, но теперь, по всей видимости, это успеет войти у меня в привычку, прежде чем я замерзну насмерть – или пойду на корм инопланетным тварям – и отправлюсь домой на лазерном луче.

32 %. Движение позволило немного подзарядить батареи. Значит, надо двигаться.

В этих местах сильнейший ветер веками сминал ледяную корку, создавая из нее гряды, холмы и серпантины – невысокие, от силы по пояс. Однако снег в ложбинах представлял собой мельчайшие твердые кристаллы, и идти по ним было все равно что брести по песку. Я видел, куда надо двигаться, но путь получался извилистым и долгим. В основном я ориентировался по черной точке скалы впереди, на которой решил отдохнуть. Под ногами чувствовалась легкая вибрация. Я представлял, как внизу грохочет и бурлит по ледяным порогам вода, копится пар – и вся эта громадная масса льда скользит по камню.

– И куда же ты, интересно, собрался? – спросил я вслух.

Когда я приблизился к каменному острову – выступающей изо льда скале высотой мне по пояс, с длинным хвостом морены позади, – индикатор показывал 30 % заряда. Батареи опять начали разряжаться, несмотря на то что я постоянно двигался. Вершина у нунатака была ровная и плоская, будто кто-то ее срезал. В узком желобке, проделанном льдом и ветром, я заметил еще одно скопление экзоскелетов и, перекусив, принялся их разбирать. Самый крупный – не больше моего мизинца в длину – напоминал змейку. Множество позвонков с шипами по одной стороне (вероятно, для сцепления со снегом), головной конец заострен, чтобы закапываться в более мягкие поверхности. Остальные скелетики были еще меньше – и все разные. Судя по всему, ни одно из этих существ не умело летать. Почти все были созданы, чтобы катиться по воле ветра.

Тут в стенке желоба что-то открылось и тут же захлопнулось. Я наклонился. На темном фоне камня виднелось чуть более темное пятнышко – прикрытый вход в норку. Какой-то точильщик. Прячется за крышкой из собственного панциря. Посидев минуту в укрытии, он опять открылся. Бархатное, темно-красное брюшко. Первый красный цвет на этой планете. Панцирь с бороздками и выступами, как у земных фильтраторов. Он вытянулся из норки, точно бутон кактуса, темно-багровый, как кровь.

– Ну, привет!

Опять спрятался.

Я лег на спину и начал тереться об камень – подальше от желобка, чтобы не побеспокоить моего нового друга.

Четырнадцать километров до хранилища. После часа на солнце индикатор батарей показывал 36 %. Идти дальше? Или остаться и посмотреть, сколько еще энергии удастся накопить? Я взял бинокль и окинул взглядом горизонт. В той стороне, куда я шел, виднелись торосы, очертания которых тонули в ледяном тумане.

Плохая дорога. Значит, решено: проведу остаток дня здесь, нежась на солнышке, потом выкопаю себе нору в глубоком снегу у подножия нунатака и в ней заночую.

К вечеру батареи зарядились наполовину, но без движения я начал замерзать. Выкопав себе глубокий туннель, я закрыл вход рюкзаком – точь-в-точь как маленький жучок или моллюск, прятавшийся за створкой своего панциря.

Пожалуйста, пусть оно до меня не доберется, твердил я про себя, как дитя, которое скрывается под одеялом от тьмы, выползающей из-под кровати. Пожалуйста. Только не так.

А как? Как бы я предпочел умереть? Разве есть хороший способ?

Завтра будет тяжелый день. Спать. Спокойной ночи, букашка.

Все случилось так быстро, что я и охнуть не успел, не то что удержаться. Я стоял в ложбине между двумя торосами, когда лед внезапно ушел у меня из-под ног. Со стороны поверхность выглядела совершенно нормально: ни намека на провал. Только что я спокойно шагал по странной изрытой местности и вдруг – раз! – провалился метра на три под лед, лежу на спине и пытаюсь отдышаться. Из легких вышибло весь воздух. Я резко втянул его обратно с судорожным всхлипом боли.

Несколько секунд я лежал неподвижно, оценивая ущерб. Затем пошевелил одной конечностью, другой… Переломов вроде не было, однако правой руке здорово досталось. Когда я пытался сжать ее в кулак, от плеча до запястья разливалась тупая боль.

Я перекатился на бок и свернулся калачиком. Перед глазами еще танцевали белые точки – хлопья ослепительной пустоты.

Минут через пять я сумел встать на колени. Снова прислушался к телу. Кончики пальцев онемели, по ногам и рукам побежали иголки. Шея тоже ныла – от резкого удара головой о лед, – мышцы неприятно дрожали под весом шлема.

Я находился на ледяной глыбе, эдаком трехметровом уступе под провалившейся ледяной коркой. За краем уступа клубилась морозная дымка, – быть может, холодное дыхание ледяного гейзера и проделало эту ловушку. Интересно, шахта глубокая? Я лег на живот и посмотрел вниз. Глубокая – не то слово. Темно-синий колодец уходил в абсолютную тьму. Я отполз подальше от края и попытался встать на ноги, держась поближе к отвесной ледяной стене. Ладно. Все болит, но главное, я цел. Вылезти на поверхность с ушибленной рукой будет непросто, но как-нибудь справлюсь…

И тут я увидел его. Оно стояло на краю провала.

От размытых очертаний его тела рябило в глазах. К горлу сразу подкатила тошнота. Разум отказывался признавать, что у этой маслянистой белесой субстанции нет четких границ. Уж с такого расстояния они были бы различимы. Но нет.

Чудище издало какой-то звук. Скрежет сминаемого металла, оцифрованный и пропущенный через неисправный динамик. Меня так потряс этот звук, что я инстинктивно схватил ледоруб и швырнул его в чудище, ни о чем не думая. Привязанный инструмент ударился о край провала и полетел обратно в меня, прямо в шлем. Я чудом увернулся.

А когда опять поднял голову, на краю никого не было.

Я вновь оказался на распутье: лезть наверх, где меня может подстерегать неведомое чудище, или умереть здесь, на ледяном уступе?

Я прислушался, сам не зная, чего жду, а потом начал подъем.

23 %.

Когда я выбрался, его там не было. Впрочем, оно оставило следы: круглые вмятины без намека на пальцы или шпоры, будто кто-то вдавил в снег огромную ложку. Они вели в сторону хранилища.

Прекрасно. Теперь я преследую его. Ну, если подумать, так все же лучше, чем наоборот.

Снег здесь был плотно утрамбован, круглые следы были едва различимы на гладкой поверхности, а потом и вовсе исчезли, когда снег сменился чистым льдом. Я посмотрел, сколько осталось до хранилища. Оно находилось в том же направлении, куда медленно полз ледник, в десяти километрах от меня.

Звук, известивший о падении уровня заряда ниже 20 %, напоминал удар храмового гонга. По задумке разработчиков, полагаю, этот звук должен был мягко, не вгоняя в панику, уведомить меня о критической ситуации.

Я же воспринял его как сигнал к началу собственных похорон.

– Куда ты собрался? – спросил я вслух. Кому был адресован этот вопрос? Леднику, быть может. Или подстерегавшей меня твари. Или себе самому.

– Куда ты собрался?

Тот же самый вопрос я задавал себе в последнюю ночь на Земле, в своей комнате при институтской лаборатории секвенирования коннектома. Окна лаборатории выходили на заснеженные поля, железнодорожные пути и сортировочную станцию, где автолокомотивы – с такого расстояния похожие на игрушечные – собирали вагоны в составы. Несколько одиноких деревьев чернели паутиной хрупких ветвей на фоне холодного неба.

Все казалось таким зыбким, ненадежным – да оно и ста лет не просуществует, не то что шестьсот. Рисков не счесть. Технические сбои могут помешать загрузке, бесчисленные препятствия поджидают паттерн моего коннектома на хрупком луче связи, пронзающем межзвездную пустоту. Не отпускали меня и экзистенциальные вопросы: можно ли считать этот паттерн мной? Я ли очнусь спустя триста лет в новой оболочке? Или настоящий я погибну вместе со своим земным телом и на другой планете придет в себя совершенно иная личность, моя копия, но не я?

Однако все это меркло в сравнении с мыслью, настигавшей меня каждый раз, когда я смотрел на одинокую сортировочную станцию, ютившуюся на белой земле, нежной и хрупкой, как костяной фарфор: когда я вернусь, ничего этого здесь не будет. Лазерный луч упрется в мертвый ресивер на планете, которая давным-давно избавилась от людей. И погаснет.

Триста лет, проведенные мною в межзвездном пространстве, пронеслись как одна ночь. Я успел лишь закрыть глаза, увидеть яркие всполохи в темноте – и очнулся.

За это время все мои знакомые и все, что я знал, кануло в небытие. Сгинуло. И никому нет дела, умру я здесь или нет.

И даже если ресиверы на Земле каким-то чудом уцелели, я вернусь в совершенно другой – чужой – мир.

Когда я приблизился к тому месту, где ледник умирал, я услышал, как он трескается. Почувствовал этот грохот рвущейся ледяной толщи, эту дрожь, поднимавшуюся сквозь скафандр по моим ногам.

Уже стемнело. Предупреждение о 10 % заряда прозвучало час назад. Гонг, зовущий монахов вернуться в храм. Зовущий домой. И вот – 5 %. Тут уж в ушах заревела настоящая сирена. Очнись! Что ж, весьма символично и правильно: умереть там, где умирает ледник. Может, я еще увижу море. Куда-то же он скользит…

Опять рокот рвущегося льда. Наконец я увидел впереди гигантский разлом. Передний край ледника крошился и с грохотом опадал в пропасть.

Холод уже проникал в скафандр, когда я вскарабкался на морену. Там я увидел скалы с острыми, как нож, вершинами, веками стачиваемыми зубами ледника. Солнце садилось, небо из желтого становилось изумрудно-зеленым. В нескольких километрах от меня в небо поднялся столб пара, окрашенный закатными лучами в цвет шафрана. Маяк стоял где-то за обрушивающейся стеной ледника, сигнал шел оттуда. Спуститься по стене было невозможно. Должен же я как-то уйти с этого льда! Значит, единственный путь – в обход, через гребень морены и вниз, что бы там меня ни ждало…

Одолев вершину морены, я увидел это.

Не море – бездну. Огромную дыру, провал, каких я никогда не видел на Земле. Прямо на моих глазах в бездонную тьму ухнула ледяная башня. Из черной пасти донесся грохот раскалывающегося льда. И эхо, похожее на барабанный бой. Где-то глубоко внизу ревела вода.

Вокруг провала образовалось некое подобие пустынного пляжа: кладбище из камней и валунов, что эонами копились здесь, приносимые ледниковыми толщами. Камни были покрыты черной пылью морены, а между ними лежали осколки льда, поблескивавшие черно-синим и зеленовато-голубым в лучах заходящего солнца.

И там, у подножия зазубренного каменного выступа, стоял бокс.

Непроницаемый карбопластовый корпус черного цвета – чернее, чем камни вокруг. Метровая пирамида, накрытая упавшей сверху ледяной глыбой, такой темной, что она сперва показалась мне каменной, пока я не увидел внутри пузыри – временные капсулы воздуха, запертого там тысячи лет тому назад.

У меня так оглушительно стучали зубы, что я почти не слышал визга сигнала об 1 % заряда. Я прижал перчатку к панели, и шлюз открылся – с едва слышным скрежетом, свидетельствовавшим о том, как долго он ждал моего прибытия.

Я спасен!

Будь у меня силы, той ночью я вряд ли разбил бы лагерь рядом с бездной. Там стоял непрерывный стон и треск падающих в дыру ледяных масс. Примерно раз в час огромная глыба откалывалась от основной массы с таким звуком, будто наступил конец света, и летела в пролом. Сразу три ледника ползли сюда с трех сторон света – чтобы сгинуть в этой черной пасти.

А еще там стоял могильник.

Я увидел его, когда закрывал панель. Мои трофеи – запасы провизии, укрытие, обогреватель – лежали рядом.

Могильник не бросался в глаза. Я мог запросто принять его за природное скопление камней. Но, приглядевшись, понял: он рукотворный. Камни тщательно отобраны и сложены в холмик высотой мне по пояс.

В скафандре было холодно и становилось все холодней. Батареи разрядились. Теперь это была просто одежда. Толстое пальто. Долго в таком не протянешь. Мне надо было срочно поставить палатку, съесть что-то горячее, впервые с момента моего ухода с маяка поспать на матрасе. Отдохнуть.

А я решил сперва узнать, что находится в этом могильнике. И принялся ворочать камни. От движения и адреналина даже согрелся.

Труп лежал на боку, прижав конечности к груди, – в такой позе часто находили людей в древних усыпальницах. Тело было нечеловеческим, но человекоподобным: две ноги, симметричное строение, четыре конечности. Голова и лицо выглядели… Как бы лучше описать? Этот вид явно прошел иной эволюционный путь, однако на выходе получилось почти то же самое. На какой-то другой планете эти существа жили в лесах и саваннах, очень похожих на наши – настолько, что, увидев их, вы сказали бы: «Эта штука наподобие дерева настолько похожа на дерево, что я вполне могу использовать это слово. А вон ту грибообразную штуку можно назвать грибом. Вот это похоже на траву, а это – на цветок…»

И все же то были бы не деревья, не грибы и не цветы. Дать чему-то подобное название – не значит уподобить. Вот и это существо все же не было человеком, хотя и походило на нас. Я мог назвать его руки «руками», а ноги – «ногами», и тем не менее были чем-то иным.

На существе было тонкое темное нательное белье с отражающими свойствами. Ни обуви, ни перчаток. Если какая-то другая одежда и защищала его от холода, она исчезла.

Я видел раны, от которых существо умерло: из груди торчал кусок металла, одна рука оторвана и аккуратно уложена сверху. Были и другие травмы. Пройденные на Земле медицинские курсы позволили мне понять, что оно погибло в результате крушения космического корабля. Несомненно, существо было с другой планеты. Как и я, оно не могло выжить в этих условиях. Оно тоже было странником.

Как давно оно сюда попало? И кто обложил его тело камнями?

Я сильно замерз, но все же аккуратно вернул камни на место – и только потом начал немеющими от холода пальцами ставить палатку.

Где-то рядом бродила расплывчатая тварь. Рядом, в ночи. Вокруг громоздились ледяные башни, готовые в любую минуту рухнуть на мою палатку и утащить ее за собой в черную пропасть. Но в своем теплом убежище в тусклом свете устройства для разогрева пищи я впервые за много дней поднял забрало шлема и поел горячей еды. Ради этого не жалко было и умереть.

Когда поднялся ветер, мне как раз снился сон о том, что я замурован во льду. В чернейшем льду, полном пузырей, которые проникали сквозь его твердую толщу и питали меня. В тех пузырях сохранились запахи моего детства и дома: улиток в зарослях плюща на соседнем пустыре, знойного луга в конце летнего дня. Коричневого сахара, тающего в горячем чае. Самих запахов я во сне не чуял, но когда пузыри попадали мне в нос и я вдыхал воздух, запертый в них тысячелетия тому назад, перед глазами тотчас всплывали образы, связанные с этими запахами: осыпающаяся зеленая стена и опанциренные тельца существ, оставляющие склизкий секрет на листьях. Высокую траву треплет горячий ветер. А за черной полосой деревьев виднеется кафе с террасой, выходящей на море.

Ветер подхватил палатку, подкинул ее минимум на метр и швырнул обратно на лед. Мягкий шлем скафандра смягчил удар, но пока я пытался выбраться из палатки, ее снова перевернуло. На сей раз я приложился виском о камень. И потерял сознание.

Я пришел в себя и почувствовал, что меня куда-то тащат. Забрало шлема было поднято. Палатка? Где палатка? Я лежал на боку и сквозь пелену снега видел куски льда, катящиеся вниз по черному каменистому склону. А у самых ног – ту расплывчатую тварь. Верхними конечностями тварь сжимала мою ногу и тащила меня вверх по склону морены на самом краю ледника. Лицо жег ужасный холод. Я-то думал, что уже столкнулся с настоящим холодом, когда батареи костюма сели. Но нет. Кристаллы льда, секшие лицо, острыми шипами вонзались в кожу. Я потянулся к кнопке на шлеме и закрыл забрало. Оно треснуло. Сквозь отверстия внутрь попадала ледяная пыль – сыпалась мне прямо в открытые глаза.

Я схватил камень и швырнул его в чудище, державшее меня за ногу. Промазал. Но чудище все же обернулось и посмотрело на меня. Я впервые увидел то место, где у него должно было быть лицо, и заорал.

Там ничего не было. Вообще ничего. Ровная белая кожа, слегка переливчатая, как разлитый по воде бензин, и размытая. Глаза по-прежнему отказывались фокусироваться на чудище, словно оно находилось слишком близко к моему лицу. Оно вновь издало металлический скрежет – будто что-то ломалось, что-то гнулось и рвалось, – едва различимый сквозь вой ветра. А затем подхватило меня на руки, как пушинку, и потащило вверх по осыпи.

Пещера была метрах в пятидесяти выше по склону. Я не заметил ее при спуске, потому что вход в нее был прикрыт глыбой льда – причем глыбу эту притащили сюда намеренно. Когда чудище втащило меня в пещеру, я понял, что и сам издаю очень странные звуки – высокие пронзительные всхлипы. Параллельно я пытался отбиваться, молотя кулаками по твердой гладкой коже.

Оно опустило меня наземь. Я попытался бы сбежать, если бы не чудовищная усталость. Смерть больше меня не пугала. Я замер. Чудище отошло и село в нескольких метрах от меня.

Все мои ушибы и ссадины после вчерашнего падения дали о себе знать. Тело заныло вдвое сильнее. Суставы горели. Из раны на виске еще недавно шла кровь, но теперь она остановилась. Я чувствовал, как она засыхает в волосах. Ужасно болела голова и все мышцы шеи.

Костюм включился и пискнул. 2 % заряда. Он где-то нашел энергию. Ах да, в палатке. Там было тепло. И здесь! Термометр показывал +5 градусов. +5! Просто баня в сравнении с тем, что творилось на улице. Наверное, тут рядом термальный источник. Да, в самом деле, камни вокруг были слегка влажными, влажность воздуха составляла 80 %. Вероятно, тот же источник тепла топит снизу и ледники.

Я попытался сесть и едва не зарыдал от боли. Мышцы шеи отказывались держать голову. Я перекатился на бок и сперва приподнялся на левом локте.

Чудище поерзало на месте. Здесь, в полутьме пещеры, я сумел хорошенько его рассмотреть.

А потом я понял. То было не чудище. Не существо. То был защитный костюм, скафандр. Вместо лица – закрытое забрало шлема. Расплывчатые очертания – какое-то защитное силовое поле. А внутри, разумеется, прячется спутник существа, тело которого лежало в могильнике.

Я поднял забрало. Приятно было ощутить на лице воздух пещеры, влажный, как мое собственное дыхание.

– А я-то столько дней думал, что ты хочешь меня убить.

Оно повернуло голову. Размеры скафандра впечатляли: видимо, это тоже экзоскелет, с собственным двигателем. Тепло ему там, наверное, подумал я. Хорошая штука. Не то что моя институтская халабуда.

Существо опять заскрежетало. Интересно, мой голос казался ему таким же агрессивным и мой облик вселял такой же ужас? Я вспомнил чувство, охватившее меня, когда я впервые его увидел. Оно никуда не делось. Клыки и когти во тьме. Первобытный страх. Существо притихло, затаилось, прячась от моих внимательных глаз. Но я чувствовал, что оно там и вот-вот покажется. Костюм прямо-таки источал эти флюиды. Они висели над ним почти как марево. Марево страха.

Теперь это было очевидно. Как я сразу не заметил? Там, где забрало встречалось со шлемом, виднелся тончайший шов. Забрало имело более гладкую поверхность.

– Не можешь его поднять? Не можешь дышать здешним воздухом? – Я указал на собственное забрало. – Может, и в твоем мире есть Институт, горе-ученые которого только и делают, что косячат и отправляют людей умирать на необитаемых, непригодных для колонизации планетах.

Опять скрежет. Мой скафандр заорал, что остался 1 % заряда. Если он не может зарядиться даже здесь, в тепле, мне конец. Видимо, его потрепала буря: что-то сломалось внутри.

Скафандр вырубился.

– Видел твоего друга. Соболезную, – сказал я; голос дрожал. Черт, я ведь действительно тут умру. Возможно, мой голос в восприятии этого существа был подобен крикам сотни попугаев. Однако мне нужно было выговориться. Я так давно ни с кем не говорил.

То тело в могильнике… Не знаю, сколько оно там пробыло, оно казалось иссушенным морозами и ветрами. Мумифицированным. Должно быть… Господи, сколько же времени он тут провел?

– Давно ты здесь? Один? – Я поднял указательный палец. – Давно ты остался один?

Видимо, оно поняло, о чем я спрашиваю. Громадная рука поднялась в воздух и шлепнулась наземь. С тех пор, как потерпел крушение.

– Я тоже, – кивнул я, показывая на себя. – Мои друзья не выжили. Я и рад бы составить тебе компанию, но, боюсь, тоже долго не протяну. – Я показал на свой скафандр и сделал жест, как будто ломаю ветку. – Сломался. Даже здесь, в пещере, я мерзну. – Я поежился и потер плечи, надеясь, что этот жест универсален. – И скафандр больше не способен производить пищу, которая необходима мне для жизни. До следующего хранилища я вряд ли доберусь. Спасибо, кстати, что спас меня от бури. Здесь все-таки потеплее, чем снаружи. И я хоть немного скрашу тебе жизнь, верно?

Снаружи бушевала буря. Срывала лед с поверхности мира и швыряла его о скалы.

Костюм двинулся ко мне. Я отполз назад. Забрало остановилось примерно в метре от моего лица. Массивные конечности поднялись в воздух и тоже изобразили, будто ломают ветку. Затем существо похлопало меня по скафандру и повторило жест.

Я сделал то же самое.

– Да. Сломался.

На секунду существо отстранилось. Затем прижало свою конечность, напоминающую рукавицу, к моей щеке. Конечность была холодная, как воздух в пещере. Что оно пытается сказать? Выражает сочувствие? Или скорбь? Или производит замеры с помощью специального датчика, определяет мой химический состав?

Мы просидели так минуту. Потом еще минуту. Я зажмурился и попытался представить мир глазами этого существа. Вот оно нашло хранилище – черную карбопластовую пирамидку. Наверное, сразу догадалось, что оно тут не одно. Впрочем, по боксу невозможно было установить, что мы не покинули планету, а просто еще не успели до нее добраться. Что это не саркофаг, а предвестие.

Был ли я первым инопланетянином, обнаруженным представителем данного вида? Это – их первый контакт? Несколько дней кряду оно преследовало меня. Столько времени бродило тут в одиночестве – и теперь стало гадать, кто я и можно ли со мной общаться. Или я смертельно опасен? Вселял ли я в него тот же ужас, какой оно вселяло в меня? Испытал ли он похожий прилив адреналина – или иного вещества, пробуждавшего в нем ту же защитную реакцию «бей или беги»?

Оно отняло рукавицу. А затем сделало несколько шагов назад – отошло примерно на длину своего тела – и легло на землю.

Распалось на две части. Забрало открылось, и вся передняя часть костюма разошлась по продольному шву. Шлем тоже разделился посередине и распался.

Внутри было пусто.

В костюме никого не оказалось. Только темно-красная внутренняя поверхность, утыканная рецепторами. Никакого существа там не было. Никакого инопланетного астронавта.

И тут меня осенило. Стягивая с себя бесполезный громоздкий скафандр, я наконец все понял. Забравшись в костюм и почувствовав, как он подстраивается под мое тело – сперва с опаской, потом все увереннее и решительнее, – я понял. Его внутренняя поверхность соприкоснулась с моей внешней, теплая мембрана окутала меня целиком. Кожа к коже. Затем костюм начал медленно застегиваться. Герметичный замок подобрался к горлу, и шлем сомкнулся вокруг лица: будто теплые ладони обхватили мои щеки.

По дисплею шлема заструился поток золотистых символов, которые я пока не понимал.

Мы встали.

Мы можем стоять.

Мы можем двигаться – вместе.

Как хорошо вновь оказаться в тепле.