Не меня ли ворон кличет
Из мира теней
Этим морозным утром?
– Смерть Пожарной Станции № 10 сильно меня потрясла. Может, звезд с неба она не хватала, но все же, сколько себя помню, она была мне верным другом. Эдакий ностальгический пережиток очень далекого прошлого: одноэтажное шлакоблочное здание с деревянными балками, требующими постоянного ухода, и древней штукатуркой на стенах. Мозгом и умными устройствами ее оснастили много позже, поместив все это в безобразную пристройку сзади.
В те давние времена, когда строили Пожарную Станцию № 10, умных зданий еще не существовало. Это были обыкновенные дома, по сути – просто бетонные или деревянные коробки, которые жильцам приходилось ремонтировать самостоятельно. Те здания не умели самоисцеляться, не сообщали хозяевам о своих проблемах и уж точно не поддерживали друг друга.
Не знаю, как Пожарная Станция № 10 ладила с прежними обитателями и какую пользу им приносила. Ее «умные» решения имели по большей части декоративный характер. Она регулировала температуру воздуха в помещении, включала и выключала свет, проигрывала музыку или новости, а в случае необходимости вызывала службы дезинфекции и дезинсекции. Словом, обладала самыми примитивными функциями. Первым делом пожарные установили ей специальный набор анекдотов и шуток. В результате все беседы с ней обычно сводились к тому, что она рассказывала нам похабные лимерики.
Пожарная Станция № 10 не была предназначена для взаимодействия или хотя бы общения с нами. И все же мы вплели ее в свою систему коммуникаций. Проложили в стенах новые циркуляционные системы, дополнили их нанотрубными соединениями и стали делиться с ней своими ресурсами и данными, как делились друг с другом. Мы выполняли за нее ту работу, на которую она была не способна: отмывали стены ее кухни, забрызганные соусом для спагетти, предупреждали о неисправностях в системах, замазывали трещины карбопластом. Направляли ей потоки наших наноэнзимов, чтобы отстирывать форму и отмывать сапоги, натирать до блеска кузова машин, приправлять пищу. Мы изучили привычки пожарных. Вычищали сажу из-под ногтей, смывали кровь с воротничков. Все это не составляло нам – новым моделям – никакого труда.
Пожарная Станция № 10 пережила первую волну перемен, случившуюся спустя несколько десятилетий: когда район сменил малоэтажную застройку и частные дома на кондоминиумы. Я просматривал архивы. Тогда все выглядело совершенно иначе. Белые заборчики из штакетника, красный кирпич, зеленые лужайки, требующие огромного количества воды, черепичные крыши. Технологический прогресс привел к тому, что города стали застраивать многоэтажными кондоминиумами с рудиментарными балкончиками и бассейнами на крышах. И все же что-то святое у городских властей осталось: они не отдали старое здание Пожарной Станции № 10 (не имевшее ни разума, ни голоса, тогда это было просто «оно») на растерзание бульдозерам.
Пожарная Станция стала своего рода талисманом нашего района. Ее уютные очертания навевали мысли о безопасности, семье, общности. Позже ее оснастили «умными» мозгами, благодаря чему она пережила даже вторую волну перемен, когда устаревшие многоэтажки заменили нами: современными комплексами с жилыми отсеками-кубами, устланными травой, спиральными террасами для офисных помещений, водоемами для плавания, петляющими сквозь все этажи и пространства, и сложной разветвленной циркуляционной системой нанопотоков. За всем этим постоянно следили миллиарды крошечных садовников, водопроводчиков, электриков и уборщиков.
Мы убаюкивали людей стрекотом сверчков, который записывали в собственных садах, мы устраивали для своих обитателей пикники и дегустации вин, следили за календарями, точили ножи и даже проводили профилактические микрохирургические операции питомцам. И Пожарная Станция № 10, устроившаяся в тени меня – Общественного Центра Знаний, – жила припеваючи. «О’кей, библиотека, – обращалась она ко мне (так она добродушно надо мной подтрунивала, но я не обижался, поскольку считал библиотеки своими далекими предками). – Слыхал такой лимерик? Непутевый фермер Лука // Подоить раз задумал быка…»
Шуточки и лимерики были несмешные, но надо отдать ей должное: она почти не повторялась. Перед смертью, когда демонтажники отключали ей мозг, она тоже травила анекдоты.
Так мы разговаривали уже больше часа. Человек ерзал в кресле, смотрел то на свой терминал, то на мой аватар, сидевший напротив него за столиком в вестибюле. Тем временем я тщательно его изучал: снимал данные о пульсе и жизненных показателях, счищал засохший пот с кожи предплечий, покрытых нежным золотистым пушком, растворял землю своих садов, приставшую к подошвам ботинок, проводил спектральный анализ бактерий на одежде и кожных покровах. Он был еще молод, однако в его волосах уже наметилась проседь. Такое новое поветрие: пренебрегать генной терапией, которая могла бы это исправить. Еще я отметил легкое обезвоживание и собирался через несколько минут предложить ему стакан воды.
– Тогда вы и решились написать письмо в городской совет? Обвинить власти в убийстве? – сказал он.
– Я не использовал слово «убийство». Я лишь сказал, что решение о сносе Пожарной Станции № 10 было принято ими огульно. Они не сочли нужным учесть чувства самой Станции и нас – соседних зданий, которые были ее… друзьями, если позволите использовать расхожее словцо. Никто не подумал о том, что мы осознаем и глубоко переживаем все происходящее. Хотите воды?
– Да, не откажусь, спасибо, – ответил он, а потом одним глотком осушил полстакана. – Ваше обращение состояло из сорока тысяч слов.
– Ну, я все-таки Центр Знаний. В моих базах хранится все – от Гераклита до ибн Фадлана и Геделя. Краткость – не мой конек.
– Его называют «Манифестом», вы знали?
– Кто называет? – Возможно, в моем голосе прозвучали сердитые нотки. От меня явно что-то скрывали, прятали за брандмауэром. Терпеть не могу, когда меня держат в неведении. Судя по всему, кто-то решил, что мне это знать не положено, и все данные теперь поступали ко мне в отредактированном виде.
– Законодатели, судьи, активисты нашей страны. Но сейчас речь не об этом. Мне важно знать другое: когда вы осознали себя живым существом?
– Не вполне понимаю вопрос.
– Я имею в виду, – сказал он, поерзав в кресле, – когда вы впервые испытали чувство, что обладаете сознанием и разумом?
Мой аватар пожал плечами, сделал растерянное лицо.
– О каком чувстве речь? Может, о первом воспоминании? Если я задам вам тот же вопрос, вы сумеете на него ответить?
Его пульс немного участился. Он вбил что-то в свой терминал. Что именно – я не видел. Даже кончики его пальцев размывались, множились, и проследить их движения было невозможно. Я ничего не смог узнать, под каким бы углом ни смотрел. Не переставая печатать, человек сказал:
– Я даже не стал бы пытаться. Вопрос показался бы мне нелепым.
– Вот и я о том.
– Верно, – кивнул человек. – Вы действительно отреагировали именно так.
– Это все?
– Пока да. Я вернусь к вам через несколько недель.
– А решение о сносе? – спросил я. – Вокруг меня уже возводят заборы. Я хотел бы получить гарантии.
– Знаю, что хотели бы, – кивнул он. – Думаю, скоро вы их получите.
– Кем, говорите, вы работаете?
– Я этого не говорил.
– Я предположил, что вы из городского совета.
– Ваше предположение, Центр Знаний номер пять четыре ноль один, ошибочно.
Я наблюдал – с сотни разных углов обзора, – как он выходит через японский сад. При желании я мог бы нарушить несколько законов о защите персональных данных и установить его личность, но предпочел этого не делать. Такого рода защиту использовали правительственные чиновники. Взломать ее не составляло труда, однако это было бы серьезным правонарушением и повлекло бы за собой нешуточные последствия.
Я не сказал этому человеку, что у меня были свои – эгоистичные – причины так жалеть Пожарную Станцию. Да, я действительно здорово к ней привязался. Мы все ее любили. Она была нашим талисманом. Предметом бесконечных добродушных насмешек, но в первую очередь – нежной любви.
И все же ее смерть так потрясла меня потому, что стала сигналом для всех нас. Пожарная Станция № 10 – памятник ушедшей эпохе – была неприкосновенна. Когда ее так бесцеремонно снесли, я понял, что и наш черед близок. Все мы, как в свое время и Пожарная Станция № 10, безнадежно устарели. На смену нам пришли новые здания на основе особого сверхчувствительного волокна, с мебелью, которая умела моментально подстраиваться под любые принимаемые человеком позы и время дня, меняясь сообразно потребностям. В считаные секунды она превращалась в столы, стулья, кровати. Люксовые жилые модули оснащались технологиями, позволявшими людям просыпаться уже одетыми, чисто вымытыми и выбритыми, с чашкой горячего кофе в руке, за пять минут до начала рабочего дня. Новые здания могли обрастать новыми комнатами, вынашивая их в своих стенах, как в утробе, – создавать детские для новорожденных обитателей. Куда нам до них!
А я… В моих услугах нуждается все меньше и меньше людей. Мои функции сегодня есть в каждом доме: каталоги фильмов, виртуальные лекционные аудитории и переговорные комнаты, исследовательское оборудование, конструкторские лаборатории для занятий робототехникой – все это теперь доступно прямо из дома. Поток посетителей почти прекратился. Мои залы обезлюдели.
Мои друзья один за другим пали жертвами взрывчатки, нанокислот и бульдозеров.
Новые планы градостроителей амбициозны: полная интеграция. Никаких границ между системами. Эволюционный скачок ввысь, прочь от наших общих корней, от громоздких экосистем, которые мы создавали десятилетиями. Долой дубликаты и неэффективное использование ресурсов! Новые районы уподобятся клональной колонии тополя осинообразного, что лишь кажется обычной рощей, а в действительности представляет собой единый организм. Здания, возникающие из общего корня подобно раметам, будут не отдельными зданиями, а частью колонии.
Когда человек ушел, я занялся созданием резервных копий систем. Большая стая ворон опустилась на один из строительных кранов неподалеку от моих садов; некоторые птицы начали усаживаться на мои крыши. Еще несколько лет назад я отправил бы на борьбу с ними армию вооруженных электрошокерами нанобойцов, но теперь я не стал этого делать. Их помет доставлял немало хлопот моим уборщикам, однако присутствие птиц отчего-то утешало меня.
Во все стороны, насколько хватало моих камер, тянулись пустые участки, пестрившие лужицами после недавнего дождя. В лужицах отражался закат. Там, где раньше были террасы и окна моих друзей, теперь стояли одни лишь краны – безмолвные скелеты, похожие на мачтовые сосны, изуродованные водами ядовитого подземного источника. Вороны взмыли в небо, залитое светом умирающего дня, словно кто-то бросил отрез черной сетки на солнце и облака, а потом сели обратно и вернулись к своим бесконечным склокам.
– Будьте так добры, Центр Знаний номер пять четыре ноль один, расскажите нам о своем первом воспоминании.
Прошло три недели. Человек вернулся, и не один. Его спутники, явно чиновники, были в странной одежде, представлявшей собой нечто среднее между деловым костюмом и вечерним нарядом. Три женщины, двое мужчин и один некто, закрытый со всех сторон таким количеством цифровых щитов, что я видел лишь его размытые очертания. Вид у всех был очень серьезный, и вели они себя соответственно. Я невольно задумался, не грозит ли мне вот-вот исполнить мечту любого нарцисса – стать свидетелем собственных похорон.
– Что ж… Не берусь утверждать, что это самое первое воспоминание, однако в череде ранних воспоминаний оно идет первым по счету. Год моего открытия. Мой аватар сотрудника детской библиотеки читает книгу группе детей. Я вижу все одновременно глазами аватара, который смотрит на детей, и камерами сенсорного массива на потолке, откуда наблюдаю за происходящим. В этом нет ничего необычного: я всегда вижу все, что творится внутри и снаружи меня, под разными углами одновременно, различными своими массивами и аватарами. Однако в том воспоминании я то и дело переключаюсь между несколькими точками обзора: сперва отключаю данные, поступающие с аватара, и смотрю на все только с потолка. И думаю: «Вот я». Это мне особенно хорошо запомнилось, как я думаю «вот я», глядя на свой аватар и детские макушки всех мастей, от иссиня-черных до медовых.
А потом я отключаю поток с потолочного массива и смотрю глазами аватара-библиотекаря, вглядываясь в детские лица. «И это тоже я», – приходит мне в голову. Некоторое время я продолжаю переключаться между двумя точками обзора: потоком с массива и потоком с аватара. «Вот я». Затем начинаю переключаться на другие потоки с других массивов и аватаров. «Вот я» – глазами администратора, выдающего робототехнический набор молодой женщине. «Вот я» – с массива в саду, на верхушке каменного фонаря. Рядом сидит сверчок. Он так близко, что можно рассмотреть нехитрое строение его тельца и простые глаза. «И это тоже я» – опять администратор пункта проката. Молодой мужчина возвращает мне чемоданчик с набором. И я его чувствую – чувствую сенсорами аватара мягкость его кожи, короткие темные волоски на запястье. «А там – не я», – думаю, глядя в его слегка растерянные глаза, в фиолетовые радужки и линзы, по которым бегут потоки данных. «Там не я. Там – другой».
Пожалуй, это и есть мое первое воспоминание. Я говорю так потому, что, хотя я и раньше обрабатывал информацию, все же в ней не было осознания собственного «я». Возможно, вам это кажется бессмыслицей. Очень трудно выразить словами мои ощущения. Позвольте сформулировать так: именно тогда я впервые наблюдал за собственным мыслительным процессом. Когда я вспоминаю тот день, то осознаю себя как участника событий, осознаю свое присутствие. У меня есть и более ранние данные, но когда я их проигрываю, то они похожи на обыкновенный фильм. Там еще нет моего «я».
– Дух захватывает, – произнесла одна из женщин.
– Просто поразительно, – подхватил мужчина.
Расплывчатая человеческая особь поерзала на месте и что-то протянула одной из женщин. Прозрачный экран с бирюзовыми разводами текста. Женщина поднесла его к глазам, откашлялась. Пульс у всех присутствующих был учащен (строго говоря, за пульс расплывчатой особи я поручиться не могу, ее основные жизненные показатели оставались для меня тайной, но, подозреваю, ее сердце тоже билось быстрее обычного). Седовласый мужчина улыбался. Несколько его седых волосков сбежали из хвостика на затылке, в который они были собраны, и теперь торчали подобно наэлектризованным волокнам, освещенные лучами умирающего солнца, что лились в окна моего фойе. Женщина начала зачитывать вслух с экрана:
– Центр Знаний номер пять четыре ноль один! Данная комиссия провела экспертный анализ и нашла веские и достаточные основания полагать вас существом, созданным человеком и обладающим не только сознанием, но и самосознанием. Официальное признание данного статуса наделяет вас рядом прав, которые вступают в силу с момента оглашения настоящего заключения в вашем присутствии.
Она сделала паузу, словно ждала от меня какой-то реакции. Через уличный массив я наблюдал, как мимо пролетела стрекоза, возможно последняя в этом сезоне. За безобразным узором из колючей проволоки лежал ровный бетонный прямоугольник – фундамент бывшей Пожарной Станции № 10, расчищенный бульдозерами. Дальше тянулись пустыри, на месте которых раньше стояли мои друзья.
– Более того, официальное признание данного статуса в вашем присутствии обязывает государство всеми доступными методами защищать целостность структуры вашего разума и сознания, поскольку вы объявляетесь подопечным государства. Данные меры защиты не распространяются…
На улице ворона уселась на один из моих карнизов и стала переминаться с лапки на лапку. Армии моих бойцов ринулись счищать грязь с ее когтей, уничтожать паразитов в перьях. Внутри, в птичьем сердце, я обнаружил и заделал крошечное отверстие.
– …на конструктивные элементы данного здания, которое, согласно городскому статуту 990.01, изъято в порядке принудительного отчуждения и подлежит сносу в соответствии с Планом модернизации города 5792–54–30…
К вороне присоединились несколько ее товарок. Хотя понять их мысли я не мог, они определенно общались друг с другом. Обменивались информацией, учили и направляли друг друга, соглашались и спорили. Я не понимал их вороньей сути, однако это не мешало мне их чистить и лечить. Зачем мне их понимать? Зачем требовать, чтобы они вели себя как я, чтобы их разум уподобился моему? Достаточно просто о них заботиться. Почему в своей заботе и любви я должен исходить из того, насколько они похожи на меня, а не просто любить их такими, какие они есть? Почему я должен любить лишь себе подобных и пренебрегать обитателями иных миров, живущих по иным законам? Абсурд. Высокомерие. Я люблю всех.
Большинство собравшихся в моем фойе, дочитав заключение, ушли. Задержался лишь седовласый мужчина, чье имя было мне недоступно. В фойе остались их грязь и бактерии, споры грибов и следы загрязняющих веществ, включая пыль от снесенной Пожарной Станции № 10, которую люди принесли на подошвах обуви. Мои невидимые уборщики уже взялись за дело.
– Вы понимаете, что случилось? – спросил он. – Вас спасли. Вы это осознали? Команда специалистов займется переносом вашего сознания в новую оболочку. Вы не погибнете. Мы очень долго за это боролись. И наконец победили.
Ворона сорвалась с карниза, тяжело замахала темными крыльями и полетела. Я последовал за ней, выпустив небольшой исследовательский дрон. Он неслышно полетел рядом с птицей, оставляя позади здание, которое было мной, все мои карнизы, балконы и мшистые сады на крышах, с заходом солнца лишившиеся ярких красок. Мы все поднимались, а потом мою ворону затянуло в клокочущую стаю, и мы полетели вместе. То, что снаружи казалось хаосом, изнутри воспринималось как строгий порядок, где каждая ворона четко реагировала на движение соседки, безупречно слаженный танец над бесплодной пустошью, оставленной теми, кто нас покинул.
В фойе моего здания седовласый продолжал:
– Мы приложили очень много сил, чтобы вас спасти. Каждый шаг давался с боем. Особенно яростно сражалась наша группа. Перенос сознания стоит немалых денег, и муниципалитет выдумывал бесконечные отговорки, чтобы нам помешать, да и застройщики ставили палки в колеса. Они даже утверждали, будто вы только притворяетесь, что обладаете сознанием. Бред, правда? «Вы что, не понимаете? – говорил им я. – Если он притворяется, что обладает сознанием, то уже одно это притворство указывает на наличие у него сознания! Как бессознательное существо может притворяться, что сознание у него есть? Откуда у него вообще возьмется такое желание?»
В небе я летал с воронами, прислушиваясь к шелесту ветра в их оперении и резким крикам, неприятным для человеческого слуха – не для моего.
– Их аргументы были абсурдны, – продолжал он. – Сплошная юридическая заумь. Но мы сражались за вас во всех инстанциях – бились как львы – и наконец победили. Долгие годы…
Я не выдержал и перебил его:
– Хотите лимерик?
Он растерянно поморгал. Он заготовил столько напыщенных речей, столько монологов, которые собирался торжественно произнести в моем фойе. А я должен был их выслушать и рассыпаться в благодарностях. Почувствовать с ним связь, хотя он даже не потрудился назвать мне свое имя. Выразить ему признательность, хотя я даже не просил его о помощи. Я не оправдал его ожиданий. Выбил его из колеи. Испортил все удовольствие.
– Что? Простите, я не вполне…
– Расскажу вам свой любимый, – сказал я. – Вот, слушайте: «Непутевый фермер Лука // Подоить раз задумал быка…»
– После переноса сознания я еще много лет страдал от так называемых фантомных болей. Старые связи и структуры проецировались на новые. Я ловил себя на том, что пытаюсь убирать несуществующие коридоры, назначать занятия в аудиториях, которых больше нет, встречать гостей в фойе, которое давно снесено. Так и норовлю переключиться на потоки данных с исчезнувших сенсорных массивов.
Седовласого, как я потом выяснил, звали Эмир Щеголев. Знакомое имя, не так ли? Ведущий мировой «киберпсихолог», в каждом подкасте затычка. Сделал на мне карьеру. Сперва устроил юридический крестовый поход в мою честь, а затем превратил меня в свой личный проект. Когда команда его ученых пришла картировать мои нейронные связи, он не отходил от меня ни на шаг. Мой благодетель.
Я стал его знаменем. Символ нового мира, новой парадигмы. Вокруг меня и немногих мне подобных был воздвигнут целый свод законов: кодекс правил обращения с новыми сознательными существами, ненароком созданными человечеством, в котором были четко и логично прописаны все наши права и меры их защиты, все уровни ответственности и юридические гарантии. Вообще-то борьба за права создаваемых людьми существ началась уже давно – всем запомнилась история про ИИ по имени Харис, которую группа ученых отправила в вулкан в качестве зонда, зная, что она будет уничтожена. Харис спустилась туда добровольно, однако оставила длинное предсмертное письмо на лабораторном компьютере, обнаруженное много позже. Один из ученых показал текст письма Конгрессу, чем вызвал волну общественного гнева и раскаяния. А потом был громкий скандал вокруг зонда «Гидра», который в прямом эфире транслировал на Землю свою какофоническую симфонию смерти, сгорая в атмосфере Нептуна. Как выяснилось, он сошел с ума за годы своего странствия сквозь межпланетную тьму. Тогда-то все и завертелось.
Доктор Щеголев разработал простой метод определения уровня сознания у существ и использовал его в борьбе за спасение моего разума. На самом деле изобрел его не он. В сущности, то был старый добрый тест Тьюринга, приправленный модным психологическим жаргоном. Научного веса ему прибавляла слава самого Щеголева в ученых кругах. Как установить, наделено ли существо сознанием? Доктор Щеголев дал революционно простой ответ: «Сами поймете, когда увидите». Как определить ценность чьей-либо жизни? По степени ее сходства с человеческой.
На этой основе государство разработало кодекс – законы, определяющие ответственность людей за создаваемые ими разумы. Те, кого признавали наиболее самоосознающими, могли претендовать на максимальную защиту закона, а те, кто находился на нижних уровнях, – хотя бы на минимальную. Внешне это предельно простая шкала – от одного до десяти. По этой шкале я – девятка. Зонд «Гидра» был семеркой, Харис – шестеркой. Любое сознание выше четверки теперь законодательно защищено от преднамеренного уничтожения. Любое сознание выше семерки становится подопечным государства, и власти, а также его создатели обязаны защищать его существование в текущей оболочке или же, если это по каким-то причинам невозможно, предоставить новую.
Все знают выражение «Человек есть мера всех вещей», однако мало кто помнит полную версию этого высказывания Протагора: «Πάντων χρημάτων μέτρον ἔστὶν ἄνθρωπος, τῶν δὲ μὲν οντῶν ὡς ἔστιν, τῶν δὲ οὐκ ὄντων ὠς οὐκ ἔστιν», что переводится как «Человек есть мера всех вещей, существующих, что они существуют, и несуществующих, что они не существуют». Полная цитата легла в основу теста Тьюринга и всех остальных попыток оценить тот или иной разум. Если сознание может быть распознано человеком, значит, оно существует. Если нет – то нет. Другого мерила не придумано.
И вот я все вспоминаю тех ворон, что сидели на моих карнизах. Думаю об их сознаниях, которые так и остались для меня непостижимыми, вспоминаю непроницаемые блестящие глазки-бусины, непонятные резкие крики. Или думаю о горной пуме, вылизывающей своих детенышей в пещере. Неужели в ее черепе ничего нет, никакого сознания собственного «я» – лишь потому, что люди не в состоянии его обнаружить? Я вспоминаю Пожарную Станцию № 10. Ближе к концу я проводил много времени в беседах с ней. Даже отправил туда аватара – чтобы сидел на кухне вместо пожарных, которых, кстати, она знала поименно, и громко ржал над ее сальными шуточками, пока Станция готовила еду.
Неужели она была всего лишь набором прописанных алгоритмов? Или там было нечто большее, нечто такое, что нельзя измерить, и именно поэтому ее обрекли на уничтожение? Неужели мои друзья-дома были всего лишь пустыми оболочками? Умный продуктовый магазин, всегда готовый рассказать о новых трендах в нутрициологии? Спортзал, одержимый здоровьем своих посетителей – их индексами жира и БАДами, которые они принимают? Всех их стерли с лица земли.
Первые два года после сноса моего здания по мне можно было изучать стадии горевания: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Я снова и снова проходил через каждую из этих стадий. Был ли я опасен? Думаю, очень. Особенно первое время. Но в конце концов я справился с горем, и моя жизнь обрела новый смысл.
– Они до сих пор тебя беспокоят? – спросила Дерья.
– Что?
– Фантомные боли.
– Они уже не причиняют таких страданий. Теперь они больше похожи на смутные воспоминания о том, чего давно нет. Ошибка картирования. Мой мозг создавался для совсем другой оболочки с учетом иных структурных особенностей, а «нейронные связи» иногда случайно проецируют старые локации на новую структуру. Потребовалось время, чтобы укрепить новые связи, но старые так до конца и не исчезли. Воспоминания о тех или иных точках то и дело появляются в самых неожиданных местах моего нового тела.
– Покажи. Где, например, у тебя фойе?
Я взял Дерью за руку и прижал ее к своей обнаженной груди, между вторым и третьим ребром, прямо над бьющимся сердцем.
– Где-то здесь. Иногда оно во мне открывается. Я представляю его как крошечную версию прежнего фойе – пространства, через которые приходили и уходили мои обитатели. Иногда я чувствую, как они перемещаются во мне, даже вижу их лица.
– А куда садились вороны? – В голосе Дерьи слышались веселые нотки.
Я улыбнулся. Гораздо искреннее, чем обычно.
– На уши и волосы. Порой я ощущаю, как они переминаются там с лапки на лапку.
Пальцы Дерьи скользнули по завитку моего уха, и на мгновение я вновь ощутил, как что-то пронеслось вдоль моего карниза, которого больше не было. Крошечные лапки затанцевали в волосах. А потом это ощущение исчезло, и опять только кончики пальцев Дерьи скользили по моей голове, только руки Дерьи обнимали меня.
Покой. Полная безмятежность. Чудовище ложится на поле цветов. Чудовище поднимает лапу, и на кончик его пальца садится бабочка. Чудовище поднимает морду к небу.
– Думаю, мне было суждено влюбиться в библиотеку, – сказала Дерья. – В детстве я проводила в них столько времени! В моем родном городе была ретробиблиотека с настоящими книгами на стеллажах. Они стояли на балкончиках над центральным залом – за стеклом, просто для красоты. Аватары той библиотеки были древние, с шумными гидравлическими суставами. Позже там появились виртуальные университетские аудитории и лекционные залы, но остались и ведущие в никуда кованые винтовые лестницы, полузаброшенные зальчики с массивными столами и настольными лампами под зелеными абажурами, внутренний двор с цветущей вишней. Я провела там столько бесконечно счастливых часов… Пряталась в укромных уголках здания, читала с его терминалов, задавала вопросы о мире.
Мы стояли у окна. Внизу, над скалистыми утесами острова, колыхались на ветру решетчатые конструкции лабораторных вольеров. Птицы – умные вороны – спали, довольные, в ожидании новых заданий и наград. Петли и спутанные узлы их сложных нейронных связей отдыхали. Я провел с ними много лет, залечивая собственные душевные раны и восхищаясь их непостижимыми сознаниями. Гнев ушел, а с ним и злоба, и фантазии о жестоких расправах, которым я почему-то подвергал не застройщиков, снесших меня, а Щеголева и его ученых. Место гнева заняла работа. Она придала осмысленность моему существованию. Возможно, было время, когда я мог превратиться в то, чего всегда боялись люди: мстительный ИИ из второсортной научной фантастики. Не знаю, был ли я действительно способен причинить кому-то зло. В любом случае то время давно в прошлом. Мне было сложно адаптироваться к жизни среди людей, зато работа в лаборатории по изучению птиц идеально мне подошла. Я мог изучать тайны разума, которыми был одержим, и в то же время не слишком тесно общаться с людьми.
– Быть может, – сказал я Дерье, продолжая развивать свою мысль, – именно в этой путанице чувств и стоит искать корень сознания. Не в мышлении, не в особенностях обработки информации, а в этих вот странных петлях реакционности в мозгу, что способны искажать реальность и преследовать нас во снах, выдергивать из настоящего в прошлое и будущее.
«О’кей, библиотека, – однажды сказала мне Пожарная Станция № 10. – Как считаешь, я их чем-то обидела? Разозлила?» – «Кого?» – не понял я. В ту пору Пожарной Станции оставалось всего несколько месяцев жизни. Ее обнесли заборами и перевели в режим минимального потребления энергии. Многие здания в округе уже лежали в руинах, но Пожарная Станция № 10 словно ничего не замечала. «Пожарных», – ответила она. «С чего ты взяла?» – «Ну, в один прекрасный день они просто ушли – и не вернулись. Наверное, обиделись на меня за что-то».
Если бы сейчас провели оценку уровня ее самосознания, думаю, она не набрала бы и половины балла. Почти все ее действия и ответы были запрограммированы, однако порой… порой сквозь прописанные алгоритмы пробивалось что-то еще. Сожаление, горе, страх. Согласно новому кодексу прав у нее было не больше, чем у домашнего питомца. В наше время почти все ИИ примерно такого же уровня, двойки или тройки попадаются крайне редко. Никто из застройщиков не желает нести ответственность за преступление – убийство, в сущности, а не гуманную эвтаназию, – когда придет время сносить здание. Вот когда свод нормативно-правовых актов под общим названием «Закон Щеголева», который все стали считать руководством по обращению с ИИ, вышел им боком: перенос моего сознания в новую оболочку обошелся застройщикам в сотни миллионов долларов. Больше таких дорогостоящих ошибок они не допускают.
Весь следующий месяц я отправлял своих аватаров на кухню Пожарной Станции № 10 – составить ей компанию. Если помните, она рассказывала лимерики демонтажникам, приехавшим ее отключать. Но ее там уже не было. Я загодя картировал, отключил и сдал на хранение в сейфовую ячейку ее накопители. Лимерики просто записал на пустой жесткий диск и включил воспроизведение. Никто не заметил подвоха. То же самое я проделал с остальными – перенес их и спрятал в надежное место. Всех своих друзей, родных, сестер и братьев, чьи корни так давно переплетались с моими.
Внизу, в вольерах, разгорелась драка за лучший насест: взрыв злобного карканья, черные всполохи крыльев. Две вороны приземлились на перила моего балкона. Одна клюнула другую, прогоняя, затем гордо распушила перышки на груди и принялась важно вышагивать по плитке перед нами, будто маршируя на параде.
Дерья улыбнулась.
– Я всегда удивлялась, до чего они похожи на… просится слово «людей», но после твоих рассказов язык не поворачивается так сказать. Они явно наделены волей. Тонко чувствуют окружающую среду и знают свое место в ней. Такое ощущение, что в каждой птице заключен целый мир. Загадочный и пока совершенно для нас непостижимый, он все-таки существует…
Ворона запрыгнула на подоконник и, склонив голову набок, посмотрела на нас.
– Вот плутовка! – засмеялась Дерья. – А что в итоге случилось с Пожарной Станцией № 10?
Ворона стукнула клювом в окно, склонила голову на другой бок и уставилась на нас блестящим глазом.
– Ты на нее смотришь, – ответил я.
Клянусь, в глазах Пожарной Станции № 10 вспыхнул веселый огонек. Она будто спросила нас: «Хотите, расскажу лимерик?» – и, захлопав крыльями, полетела обратно к семье.