Отец у меня был ровно полгода.

Он появился, когда мне исполнилось семь. В дверь нашего щитового домика постучали. Мама как раз отправила грибы в сковородку с соусом для спагетти и, помешивая их, с улыбкой сказала:

– Кто бы это мог быть? Откроешь, сынок?

Конечно, она все поняла.

Это случилось 5 июня 1956 года. Человек, которого мама называла моим «папой», умер еще до моего рождения. Он щурился на нас с фотографии на каминной полке, сверкая пуговицами форменного кителя.

Он всегда казался мне ненастоящим. Не человеком, а фотографией на полке и сложенным флагом в рамочке на стене. Фотографии – лишь картинки на бумаге. А флаг – просто тряпка.

Я распахнул дверь.

Робот был очень высокий, серебристый, в круглых глазах горели, словно свечки, оранжевые огни. Вместо рта – забранный металлической сеткой динамик. В одной руке робот держал зеленый целлофановый кулек с ромашками (и прилепленным сверху ценником), а в другой – бейсбольную перчатку.

Он сказал:

– Привет, дружок!

А потом спросил:

– Как дела?

Я обернулся и крикнул маме:

– Тут какой-то робот цветы продает!

Он сказал:

– Похоже, ты меня не ждал.

Я растерялся, ведь он явно был не из тех, кто обычно ходит в Альбукерке по домам и продает «цветас недорога», но кто его знает, может, теперь и роботы этим занимаются?

Из кухни донесся мамин голос:

– Ты бы его впустил, сынок! Жарко на улице.

Мама совсем с ума сошла, решил я. Не стану я впускать в дом незнакомых роботов, вот еще!

– Я – Отец, – сказал он. – Тебе необязательно так меня называть. Полагаю, это почетное звание еще надо заслужить.

Из кухни, вытирая руки о желтый передник, вышла мама.

– Проходите, пожалуйста.

Цветы были для мамы. Перчатка – для меня.

В тот вечер мы с Отцом бросали мяч в резком белом свете лампы над нашей входной дверью. Лампа была оснащена датчиком движения. Робот на секунду замирал – и свет гас. Потом робот делал бросок – свет загорался, и тут же прямо из черноты мне в перчатку летел мяч. Обычно я его ловил, но иногда нет, и тогда он отлетал в чахлые кусты, высаженные по периметру нашего участка, и белел там в темной траве. Если мне удавалось его поймать, Отец говорил: «Молодец, дружок!» – таким тоном, что хотелось броситься ему на шею со слезами, обнимать, любить его вечно и не отпускать никогда-никогда. Если же мяч улетал, робот успокаивал меня: «Не бери в голову!» – и от этих слов я готов был провалиться сквозь землю, ведь он не мог не знать, что я – бездарь и никчемный оболтус, который скоро получит тройбан по математике и до сих пор не признался в этом маме.

Все, решительно все было делом любви и смерти.

Свет с тихим щелчком гас – и робот исчезал.

Потом свет загорался, и он появлялся вновь. Как по волшебству. А я пытался поймать мяч.

Перчатки у робота не было. Он ловил мяч голыми руками. Потому что он был волшебным. Потому что он уже стал мне Отцом, хотя назвать его так не поворачивался язык. Я сделал это лишь спустя месяц.

Мы жили на западной окраине Альбукерке – там, где город понемногу начинает растворяться в пустыне. Наш дом стоял прямо на шоссе № 66. Вокруг было предостаточно заброшенных участков и безлюдных дорог, по которым мы с ребятами гоняли на великах, однако на этом развлечения заканчивались. Мороженщик не баловал нас визитами, зато на местном рынке продавались леденцы на палочке и фруктовый лед.

Иногда по вечерам было видно, как с космодромов в пустыне взмывают в небо ракеты. Казалось, если напрячь слух, можно услышать, как они с ревом рвут атмосферу на пути к Луне или Марсу. Я носился по всей округе на своем велосипеде, счастливый до одури – потому что было лето, была суббота и у меня был Отец.

Мой друг Джимми однажды спросил:

– Слышь, а что там за ведро у тебя по двору бегает?

– Это мой новый робот, тупица!

Который ловил бейсбольный мяч голыми руками.

Который помогал мне с домашкой по математике.

Который навел порядок в гараже и соорудил новый стеллаж для маминых книг.

Который починил цепь на моем велосипеде и показал, как заклеить покрышку.

Который был рад ответить на любой вопрос и никогда не уставал.

Который читал мне перед сном и выключал свет – или не выключал, если я хотел заснуть со светом.

Мы с Джимми сидели в тенечке под открытой дверью гаража и лакомились фруктовым льдом. Отец работал на токарном станке – обтачивал деревянный брусок. И не признавался для чего. «Это сюрприз, дружок» – вот и все, что мне удалось из него вытянуть.

Мимо дома как раз пролетал на своей тачке местный хулиган. Грязер. Резко затормозив в воздухе и подняв с земли клубы пыли, он вышел, грохнул дверцей и встал, прислонившись спиной к машине. Из уголка его рта свисала сигарета «Лаки страйк».

Я его знал – то был Арчи Франк. Ходили слухи, что он пырнул ножом учителя и вылетел за это из школы. Теперь он работал на свалке. И от него за милю несло мусором – так говорили.

Я впервые оказался с ним рядом и ничего, кроме табака, не учуял.

«Через год помрет, – однажды сказала мама, когда увидела в окно, как Арчи, ободрав листья с платана в конце улицы, едва не влетел в старый рекламный щит, стоявший там еще со времен предвыборной кампании Ф. Д. Р. в 52-м. – А то и раньше».

– Где взяли бабло на эту железяку, шкет?

– Накопили.

– Ага, щас! Мамка заработала, ясно же. Дальнобойщиков по ночам обслуживала на заправке. Расход помады у нее о-го-го, верно?

– Моя мама работает медсестрой, – ответил я. – В больнице. И губы не красит.

– Ну и тупень! – Арчи щелчком бросил окурок в грязь и прошел мимо нас в гараж.

– Эй!..

Я хотел его остановить, но Джимми схватил меня за плечо.

Арчи подошел к Отцу, который стоял у станка и что-то вытачивал из деревянного бруска.

– Чего мастеришь, железяка?

Отец повернул голову, не переставая работать руками.

– Здравствуйте, юноша.

– Я грю, чего мастеришь, железяка?

Глаза у Отца едва заметно вспыхнули в полутьме гаража. Я и раньше замечал, что они начинают гореть ярче, когда он усиленно соображает. Серебристые руки робота мягко сияли в луче солнца, падавшем на станок из узкого окошка в стене.

– Мастерю сюрприз для моего мальчика.

– Твоего мальчика?!

– Верно.

Арчи сплюнул ему под ноги. Отец просто вернулся к работе как ни в чем не бывало.

Когда Арчи наконец ушел, Джимми в сердцах сказал:

– Чтоб ему вывалиться из терраплана и напороться на телеграфный столб!

В тот вечер Отец, мама и я сидели в шезлонгах на крыльце. Отец говорил, как называются созвездия. Показывал на пролетающие мимо спутники. Он знал все их названия наперечет, для чего они нужны и кто их создал. Он знал названия даже советских спутников, сбитых нами в Послевойне, когда американские войска совместно с уцелевшими силами вермахта погнали коммунистов обратно в Москву, а потом освободили Польшу и всю Восточную Европу. В той войне и погиб мой «настоящий» отец.

Фотографии – это всего лишь картинки на бумаге. А флаг – просто тряпка.

В самом деле, откуда у нас деньги на Отца? Почему-то я никогда об этом не задумывался. Я вообще не считал нашу семью бедной (а мы были бедны), да и Отца не считал приобретением. Казалось, он нас просто нашел.

Тогда я еще не знал, что мама подала заявку на участие в лотерее, которую устраивало министерство по делам ветеранов. Министерство раздавало Отцов детям, чьи настоящие отцы погибли на войне. Наш билет – один из тысячи – выиграл, и мы получили Отца, да еще с бесплатным техобслуживанием в придачу.

Мама ликовала. Она отчаянно нуждалась в помощнике по хозяйству, да и все кругом качали головой: как это так, мальчик растет без отца? У мамы были волосы цвета песчаных дюн с открыток и золотисто-карие глаза: как виски, если смотреть сквозь бутылку на солнце. Люди не понимали, почему она больше не пытается устроить личную жизнь. Давно могла бы накраситься, сделать прическу – и найти себе мужчину.

Мама думала, что Отец решит все наши проблемы.

Как потом выяснилось, он мастерил для меня миникар, чтобы я мог принять участие в детских скаутских гонках. Он выкрасил его серебристой краской – точь-в-точь такого же цвета был он сам – и пустил по бокам ярко-оранжевую полосу. Цвета его глаз, когда он усиленно соображал. С тех пор машинка стояла у меня на прикроватной тумбочке.

Мама купила Отцу перчатку с битой, и мы стали частенько выходить с ним на соседний пустырь побросать мяч. Помню, как мяч улетал далеко-далеко в вечернее небо. Как смолкали сверчки, стоило нам подойти поближе к зарослям травы. Как Отец мультисуставной рукой посылал мяч и с каким приятным звуком отбивал его битой.

– Так держать, дружок!

– Не бери в голову.

Любовь и смерть.

Вечерами мы сидели за кухонным столом, ели макароны с сыром и пили пепси. Отец, конечно, не ел. Только рассказывал нам дурацкие анекдоты или устраивал мне викторины по школьным предметам. Порой он весь вечер возился в гараже над каким-нибудь очередным проектом или ухаживал за розами, которые сам же высадил вдоль гравийной посадочной площадки.

После ужина уставшая на работе мама садилась с книгой или журналом за кухонный стол, а в темной гостиной мерцал голубым светом телевизор, который никто не смотрел. Обычно я подсаживался к маме и читал комиксы про терраформера Тома. В один из таких вечеров с улицы донесся жуткий грохот.

Мы выбежали из дома и увидели, как терраплан Арчи Франка уносится в ночь, опасно покачиваясь на кустарных стабилизаторах.

Из кабины торчало четыре или пять голов. Лица злые, тонкие, с резкими чертами. Доносился веселый гогот грязеров и хихиканье девчонки в бандане, губы у которой были накрашены алой помадой. Прежде чем терраплан умчал прочь, один из грязеров завопил: «Хоум-ран!!!» – и испустил боевой клич; в следующий миг они растворились в стрекоте сверчков и сиянии звезд.

Отец лежал на земле. У него была вмятина на голове, один глаз потух. Когда мы подбежали, он уже поднимался на ноги.

– С тобой все хорошо, Отец? – спросил я.

Он резко обернулся и посмотрел на меня. Это было ужасно: и вмятина, и потухший глаз. Но второй глаз по-прежнему сиял – теплым светом кухонного окошка промозглым вечером, когда ты спешишь, голодный, домой к ужину.

– Ты впервые назвал меня Отцом, – ответил он. – Как приятно услышать это от своего мальчика! Никогда не чувствовал себя лучше!

– Надо вызвать полицию, – сказала мама.

– Вряд ли они могут что-то сделать, – заметил Отец. – К тому же у этого юноши и его друзей и без того много проблем. Боюсь, они плохо кончат.

– Вот и я так все время говорю. – Мама взяла тряпку для стола и стерла с его головы грязное пятно. – Чем они тебя так приложили?

– Как ни прискорбно, бейсбольной битой. – Он помедлил. – Может, они приняли меня за почтовый ящик?..

– Очень смешно, – сказала мама.

– Да. Обхохочешься! – Неисправный глаз Отца на миг вспыхнул, потом вновь погас.

Мастер из министерства по делам ветеранов прибыл уже на следующее утро и припарковал свой «уиллис» рядом с домом, перед этим эффектно описав в воздухе большой круг над нашей взлетно-посадочной площадкой. То был высокий блондин с крепким волевым подбородком, одетый в форму военного инженера – натертые до блеска сапоги, сдвинутая набок пилотка и множество ремней с отполированными пряжками и всевозможными инструментами на комбинезоне защитного цвета.

– Здорово, малой! – сказал он мне, выбираясь из фургона. – Мне тут доложили, что у вас какая-то беда с роботом. Проводишь меня к нему?

Джимми, конечно, пришел на это посмотреть, а с ним еще несколько соседских детей, включая пару-тройку одноклассников, которым в остальное время не было до меня никакого дела. В то утро я ненароком оказался самым популярным ребенком во всей округе.

Отец был в гараже. Вечером он попросил перевести его в энергосберегающий режим и теперь сидел, развалившись, на стуле, среди старых автозапчастей, сломанных пылесосов, верстаков, инструментов и газовых баллонов – будто и сам был таким же неисправным агрегатом, которому давно пора в утиль. К горлу сразу подкатили слезы, но я знал, что плакать нельзя, иначе потом мне будет стыдно смотреть в глаза соседским детям. Я с силой, чуть ли не до крови прикусил нижнюю губу.

– Вот он, – сказал я.

– Что ж, давай тебя осмотрим, папочка.

Все обступили нас с Отцом, и мастер запустил режим диагностики неисправностей. Он подключил его к терминалу на колесиках, и они сидели друг против друга, обмениваясь загадочными последовательностями цифр, словно болтали на тайном языке.

Затем мастер снял Отцу голову и понес ее в фургон, как какой-нибудь футбольный мяч. Тут я чуть не разревелся по-настоящему, но когда голову Отца проносили мимо меня, она вспыхнула здоровым глазом и сказала:

– Ты не волнуйся, сынок. Я еще и не такое умею. Вернусь буквально через минуту!

В гараже мы обступили обезглавленное тело Отца. Всем страшно хотелось его потрогать, только никто не решался. Когда наконец один мальчик осмелился похлопать Отца по плечу, тот вдруг поднял руку и погрозил ему пальцем. Дети с громкими визгами разбежались по двору и попрятались кто куда.

Потом мы все сели в кружок на лужайке, посаженной Отцом, и стали ждать, беспокойно поглядывая на фургон, – точь-в-точь взрослые в больничном зале ожидания. Наконец мастер вышел, держа под мышкой голову Отца, и направился к гаражу. Мы кинулись следом.

Даже мама вышла посмотреть. Прикрутив и напоследок еще раз отполировав голову, мастер повернулся к ней.

– Я только заменил глаз и корпус. Похоже, начинка не пострадала: все тесты он прошел на ура. Дайте знать, если заметите что-то странное. Надеюсь, все будет в порядке.

– Мы вам так благодарны. Ох уж эти подростки…

– А! – отмахнулся мастер. – Отцам не только от подростков достается. Бывает и хуже – гораздо хуже. Мой вам совет… не мое это дело… и все же советую вечером и на ночь оставлять Отца дома. Или хотя бы не выпускать одного. Пока народ в округе к нему не привыкнет.

Отец повернул голову в нашу сторону.

– Эй, детвора, у кого есть перчатки? Кто хочет половить мяч?

Все с радостными воплями кинулись по домам за битами и перчатками.

– Зайдете на чашечку кофе? Должна же я как-то вас отблагодарить, – тем временем говорила мастеру мама.

– С удовольствием!

Вечером мы с ней прогулялись до винного магазина. Отец остался дома, в гараже: чинил карнизы для штор в гостиной. Вечер был жаркий. Земля за день скопила много солнечного тепла и теперь пульсировала, как горячая кожа. Мы пошли дальним путем, и всю дорогу я разглядывал маму, отмечая всякие мелочи: сияние волос цвета дюн в свете фонарей, один-единственный кривой зуб в широкой улыбке.

– Мастер мне понравился, – сказал я. – Добрый.

Она положила ладонь мне на голову. Я обожал, когда она так делала. Это означало, что она мной довольна.

Погода менялась. Начался учебный год, и каждый вечер после захода солнца с пустыни налетал сильный ветер, несший запахи зимы, снежной слякоти и хрустящих заледеневших лужиц на дороге по утрам.

В Хеллоуин мы с Отцом отправились по соседям за конфетами. Я нарядился в самодельный костюм из алюминиевой фольги, папье-маше и картонных коробок от овсянки. Костюм получился что надо. По улице теперь шагали два робота, отец и сын.

Пока мы обходили округу, мама раздавала конфеты шайкам ведьм, оборотней, космонавтов и скелетов.

Около девяти вечера кто-то проломил нам крышу, сбросив на нее с высоты мешок битого кирпича. И тогда же в окно кухни влетел камень.

Мы с Отцом, набрав целую наволочку конфет, вернулись домой, а посреди лужайки стояла полицейская машина. Мама сидела на диване в гостиной и спокойно беседовала с двумя патрульными.

Один из них говорил:

– В любом случае так с вдовами ветеранов обращаться нельзя. Мы не потерпим такого неуважения к семьям погибших воинов. Нетрудно догадаться, кто за этим стоит. Мы нанесем им визит и проведем воспитательную беседу.

– В голове не укладывается. Это всего лишь робот…

– Мир сходит с ума, мэм. Летающие машины и роботы, лучевые пушки и чудодейственные зелья из открытого космоса… Людям непросто к такому привыкнуть. Технологии с той упавшей в тридцать восьмом тарелки перевернули мир. Каждый год правительство или университеты выводят на рынок какую-нибудь новую штуковину. Народ, понятное дело, нервничает…

Патрульный умолк, когда мы с Отцом вошли в гостиную.

– Что ж… Не будем больше отнимать ваше время. Постараемся почаще высылать в ваши края патрульных. На всякий пожарный.

Я стянул с головы шлем, и второй полицейский с улыбкой наклонился ко мне.

– Классный костюм! Сам делал?

– Отец помог, – ответил я.

Отец пожал плечами.

– Да я почти не помогал. Только скопил немного старых газет и приготовил клей. Что здесь случилось?

Патрульные ему не ответили. Даже не взглянули на него.

После долгой паузы один из них сказал:

– Что ж, спокойной ночи, мэм!

И оба, козырнув, вышли.

Я услышал, как один шепнул другому:

– Знаешь, меня и самого жуть берет…

Мама разобрала мой мешок с конфетами, восхищенно качая головой и раскладывая сладости по видам, а Отец ворчал, что это будет колоссальный сахарный удар и надо обязательно разработать систему нормирования конфет, чтобы я не объелся сладким.

Среди ночи я проснулся весь в поту, не понимая, что меня разбудило. Я на цыпочках прошел по дому: заглянул к маме – та спокойно спала в своей кровати – и проверил, заперты ли передняя и задняя двери.

Затем открыл дверь в гараж. Отец сидел на месте, подключенный к док-станции. Вот только он по какой-то причине не был переведен в режим сна: я видел радужные огоньки его глаз в темноте и слышал, как он тихо бормочет себе под нос – словно тайком совещается с пылесосами, верстаками, старыми газонокосилками и баллонами.

– Отец?

Огни сразу погасли.

На следующий день мы с Отцом после школы отправились в скобяную лавку за кровельными гвоздями и гидроизоляцией. День был серый. Битые тыквы и запах горелой листвы, бумажные скелеты и летучие мыши в окнах.

Я держал лестницу, а Отец чинил крышу, и мы с ним пели хором «Когда святые маршируют» и патриотическую «За моря».

Может, из-за нашего пения я и не слышал, как к крыше подлетел терраплан Арчи Франка. Зато Отец услышал и поднял голову. Я в тот момент почему-то смотрел на Отца, а не наверх. Робот вскинул руку с молотком и одним молниеносным плавным движением метнул его вверх.

Раздался крик. Тачка Арчи пронеслась над крышей дома, теряя управление и срывая ветви с верхушек деревьев. Она чуть не рухнула, однако потом все же выправилась. Я успел разглядеть на пассажирском сиденье девчонку с алыми, округленными в крике губами. Почувствовал на лице что-то влажное и теплое – будто первую каплю летнего дождя. Провел рукой по лбу.

То была кровь.

Тачка скрылась вдали, унося с собой вопли и ругань.

Отец спустился по лестнице. Янтарные глаза ярко полыхали на фоне его серебристого лица и бесцветного неба. Он положил руку мне на плечо.

– Теперь у нас с тобой есть маленький секрет.

Я кивнул.

– И нам придется купить новый молоток.

В ноябре несколько воронов поселились в кроне виргинского тополя напротив нашего дома. Отец соорудил для них кормушку и поилку с подогревом на батарейках. Еще мы построили ракету: небольшой приземистый аппарат с малой дальностью полета, который намеревались довести до ума и запустить на поле для испытания моделей ракет.

Вопреки маминой воле я отвел Отца в школу – показать одноклассникам. Мама опасалась, что из-за этого у нас могут быть проблемы, но нет, Отец произвел фурор и среди детворы, и среди учителей. На физкультуре Отец бросал мячи всему классу, а потом даже открыл грудной отсек, чтобы показать свое устройство юным робототехникам.

По дороге домой мы увидели на взлетно-посадочной площадке «Вулворта» Арчи Франка и компашку грязеров, столпившихся возле его терраплана. Машину он перекрасил в черный – аэрозольной краской, – а на одной двери намалевал белый круг. В нем чернел силуэт ведьмы на метле, нанесенный с помощью трафарета, и слова «Дурная примета». Под открытым капотом виднелся отполированный двигатель и клубок красных проводов.

Тачка выглядела круто, а вот сам Арчи – не очень. Голова и один глаз у него были забинтованы. Когда мы проходили мимо, вся компания притихла. От страха? От злости? Я так и не понял. Мы свернули за угол, и в морозном воздухе фальшиво прозвенел смех, а Арчи прошипел: «Заткнитесь, дебилы!» – да так злобно, что я невольно ускорил шаг.

Отец стиснул мне плечо.

– Ничего не бойся, сынок.

Когда мы вернулись домой, на нашей гравийной посадочной площадке стоял «уиллис» того мастера по ремонту роботов. Из кухни доносился веселый смех. Белокурый мастер встретил нас радостной улыбкой.

– Здорово, папашка! И тебе привет, малой. Заглянул к вам на плановый осмотр.

У мамы почему-то был виноватый вид – будто я застал ее за каким-то предосудительным делом. И в то же время она вся сияла.

Мастер отвел Отца в фургон – для «планового осмотра», а мама стала расспрашивать меня, как прошла демонстрация робота в школе. Я рассказал, как он всем понравился и как восхищались им ребята из кружка робототехники. Никто никогда не видел ничего подобного.

Потом я побежал на улицу – смотреть, что делает мастер.

Они сидели в фургоне и опять обменивались какими-то последовательностями цифр. Затем мастер вышел и закурил.

– Ну, как поживаете? Как робот? Ничего плохого не вытворяет?

Теперь у нас с тобой есть маленький секрет, сынок.

Я помотал головой:

– Не. Мы с ним строим ракету. Сегодня водил его в школу, показывал одноклассникам.

Мастер кивнул:

– Рад слышать. Представляю, как там все пищали от восторга.

– А что он делает?

– Да ничего особенного, обычная плановая проверка. Займет пару минут. Могу пока побросать тебе мяч, если хочешь.

– Не.

Мастер пожал плечами:

– Как хочешь. С Отцом, наверное, много тренируешься?

– Вы воевали? – спросил я.

Он поднял глаза к небу.

– Да. Все мои сверстники воевали. – Он странно на меня посмотрел. – А почему ты спрашиваешь?

– Мой отец на войне погиб.

– Нет, он не погиб, сынок. Он получил пулю, сильно пострадал, но мы его залатали. Погоди, он тебе рассказывал, что ли? Вообще-то он не должен помнить…

– В смысле? – не понял я. – Мой папа погиб на войне. Умер.

Мастер растерянно поглядел на меня и тут же спохватился:

– Ах да! – Он положил руку мне на плечо. – Прости, малой. Я не так тебя понял. Да, действительно, твой папа погиб на войне. Он был настоящим героем. Уверен, если бы он…

– А вы о ком подумали? – перебил его я, сразу почуяв, что этот взрослый пытается что-то от меня скрыть.

– Да ни о ком, малой. Заработался я, голова совсем дурная сегодня. Пойдем глянем, как там папаша. Вам обоим, наверное, не терпится достроить ракету.

Мы достроили ракету в начале декабря и сразу повезли ее на поле. Добирались туда из центра города, на древнем автобусе военных времен, который едва-едва тащился над крышами невысоких домов. С нами ехало еще человек пять или шесть, и всем им, похоже, нечем было больше заняться, кроме как пялиться на нас. Одна старушка всю дорогу просидела с разинутым ртом и даже из автобуса выходила задом наперед, не сводя с нас ошалелого взгляда.

На поле для испытательных полетов все изменилось. Мы установили ракету на один из потрепанных стартовых столов и отошли за защитный экран, чтобы наблюдать оттуда за полетом. Модель – с жидкостным двигателем и ярко-вишневым корпусом – разработал Отец, а вот собирал я ее сам, под его руководством. Мы назвали ее «Финт Ушами I». Мне просто нравилось это выражение.

Она успела передать нам сигнал с высоты сто сорок пять тысяч футов, а потом развалилась.

Остальные моделисты на поле еще несколько часов совещались с Отцом – демонстрировали ему свои творения и просили совета. Одной из них оказалась бойкая, подтянутая женщина чуть старше моей матери, с коротким «ежиком» и в кожаной куртке с нашивкой технологических войск генерала Хеди Ламарр на рукаве.

– Он построил эту модель у вас в гараже?

– Мы построили, – поправил ее я.

Она мне подмигнула.

– Жаль, вас не было в нашем корпусе во время войны! Вы оба нам пригодились бы.

Перед самым Рождеством я возвращался домой из школы, когда мне навстречу из-за угла вышел Арчи Франк. Бинтов на голове у него больше не было, зато на глазу красовалась черная повязка. Выглядело это, признаться, круто.

– Здорово, шкет. – Он поднял руку, ладонью ко мне, чтобы я остановился. – Поговорим?

Я замер. Сердце бешено колотилось в груди. Казалось, замерзшая улица вмиг опустела, хотя на самом деле мимо по-прежнему ходили люди.

– Я понимаю, что вел себя как последний придурок, – сказал он.

Я промолчал.

– Можешь согласиться. Разрешаю. Валяй.

– Ну да, ты… не очень хорошо себя вел.

– Как последний придурок.

– Да. Как придурок.

– Вот. Теперь и ты это сказал. Наверное, я просто тебе завидовал, понимаешь?

– Завидовал?

– Ну, что у тебя есть робот. У меня никогда не было таких крутых штук. Слушай, чего мы с тобой торчим на улице, как дураки, пошли в «Вулворт», возьмем по коктейлю. Что скажешь?

Я осмотрелся по сторонам.

– Да не отравлю я тебя, шкет! К тому же в «Вулворте» полно народу.

– Мне надо домой.

– Не вопрос, я тебя подброшу.

Он сунул руки в карманы и сказал:

– Пожалуйста? Серьезно, я хочу извиниться за все, что сделал. Загладить вину.

У него никогда не было таких крутых штук.

– Ладно. Идем. Только ненадолго.

Он расплылся в такой широченной улыбке, что я даже разглядел один из его гнилых коренных зубов.

– Ну все, погнали. Какой будешь коктейль?

– Ванильный.

– Господи, шкет, ну ты и зануда!

Я сердито уставился на него.

– Ладно, ладно, не бесись! Я шучу. Ванильный так ванильный.

Я никогда не бывал в «Вулворте» в этот час – заветный час после окончания уроков. То был отдельный загадочный мир, полный подростковых ужимок и позерства. Торговый центр гудел от смеха, воплей и кличей на особом языке, казавшемся мне иностранным. Бармены за стойкой, наливавшие лимонад и молочные коктейли, едва успевали принимать заказы.

Мы с Арчи сели в дальнем конце стойки – на высокие табуреты, которые нам вежливо уступили двое: один из его дружков-грязеров и девица… Я должен был ее узнать, но не узнал. На пассажирском сиденье – девчонка с алыми, округленными в крике губами. Она улыбнулась, игриво присела в реверансе, уступая место, а потом еще и взъерошила мне волосы. Грязер отсалютовал Арчи:

– Бывай, котяра! Мы погнали.

Арчи кивнул ему на прощание и обратился к бармену:

– Ванильный молочный коктейль для шкета. А мне колу.

Мама в последнее время работала в две смены. Она возвращалась из больницы, уставшая, около полуночи. Ужин готовил Отец, но до ужина было еще несколько часов. Будет ли он волноваться за меня? Отец никогда ни о чем не волновался. И маме он не расскажет, конечно…

Теперь у нас с тобой есть маленький секрет, сынок.

И даже два.

Кроме того, я ведь не делаю ничего плохого. Наоборот, хорошо, что мы с Арчи помирились.

Примерно в это время кто-то позвонил нам домой с «вулвортского» телефона-автомата. Подробностей я не знаю, однако могу себе вообразить: женский голос сообщил Отцу, что меня нашли на шоссе № 66. Мальчуган просто шел один по обочине, живой-здоровый, но напуганный и растерянный. Кажется, слегка продрог. Хорошо бы Отец за ним приехал. И захватил куртку. Да, на старую заправку «Филлипс 66».

Арчи ударил меня по плечу.

– Слыхал, вы с Отцом построили ракету?

– Откуда знаешь?

Он осклабился, опять сверкнув гнилым зубом.

– У меня повсюду глаза и уши, шкет.

Я покосился на его повязку.

– Док сказал, все заживет. Просто надо пару недель поносить повязку.

– Извини, – пробормотал я, когда передо мной поставили коктейль. – Честно, я…

– Да брось, я сам виноват, шкет. Серьезно.

Я давным-давно не пил молочных коктейлей и теперь жадно присосался к соломинке.

Большая часть инфраструктурного бюджета страны уходила на строительство маяков и воздушных коридоров для террапланов, а шоссе № 66 с каждым днем становилось все более разбитым и заброшенным. Наземного транспорта почти не осталось – разве что прогулочные внедорожники да ржавые пикапы тех нищих фермеров, что не могли позволить себе летающую машину.

Заброшенная заправка «Филлипс 66» находилась в четырех милях от города. Когда Отец туда добрался, солнце уже село за горизонт и на улице стремительно темнело. Он прихватил с собой мою вельветовую куртку на овчине и сэндвич.

К нам с Арчи подошла блондинка в пышной юбке с кринолином. Ее духи пахли даже приятнее, чем мой коктейль.

– Кто это с тобой, Арчи?

– Мой новый друг, – ответил тот. – Будет моим штурманом.

– Кстати говоря, – протянула девица, застенчиво рисуя мыском туфельки полукруг на полу, – ты не подбросишь меня домой? Больше некого попросить…

Арчи посмотрел на меня.

– Что скажешь, шкет? Хочешь прокатиться на моей «Ведьме»?

– Мне тоже домой пора, – пробормотал я. – Отец…

– А потом я и тебя домой закину.

– Не, я лучше…

– Да мне нетрудно, шкет! Даже в радость. Серьезно. – Он посмотрел на блондинку. – Ты же хочешь, чтобы он поехал с нами, да?

– Конечно! – Она потрепала меня по подбородку. – Будет меня защищать. А то в наше время кто только не летает по небу…

Я никогда в жизни не катался на терраплане. Летал – да, на старом ржавом корыте, что еле тащится над верхушками деревьев и по старинке зовется автобусом. Но с ветерком не летал никогда…

Несколько минут спустя мы взмывали по длинной дуге над центром города. Арчи, казалось, направил нос машины прямо на висевший высоко в небе бледный диск луны. Я сидел на откидном сиденье сзади, закутанный в большую старую куртку, которую мне дал Арчи, в ужасе и восторге стискивая поручень. Морозный воздух пах парфюмом сидевшей впереди девушки, пах ее волосами. Она радостно взвизгнула, когда «Ведьму» занесло на очередном вираже, а потом мы пулей помчались к Ноб-хиллу. Внизу мерцали и дрожали городские огни.

Отец, должно быть, стоял рядом с колонками на заправке, когда на дороге появился внедорожник-багги с выключенными фарами – старый армейский джип, разобранный почти до рамы, с огромными колесами, сеткой вместо лобового стекла и ржавым кенгурятником впереди.

Отец подумал, что багги просто проедет мимо, но тот резко вильнул в сторону и въехал прямо в него. Робот перевернулся в воздухе и, задев колонку, влетел в большое окно заправки. Из машины вылезли четыре грязера. У одного из них в руках была свинцовая труба, другой вооружился плазменной пилой, которую стащил из мастерской отца.

Отец лежал на полу с погасшими глазами, огромной вмятиной на груди и сломанной ногой. Первый грязер обрушил ему на голову трубу. Второго – того, что с пилой, – звали Хэл Гринуэй. Он уселся Отцу на проломленную грудь и завел пилу. Когда он почти отрезал роботу руку, у того вспыхнули глаза.

Спустя две секунды Хэл Гринуэй был мертв. Отец одной рукой раздавил ему горло и позвоночник.

Остальные грязеры бросились к джипу. Отец отшвырнул в сторону обмякшее тело Хэла Гринуэя и, пошатываясь, встал. Один из грязеров рассказывал, что он при этом говорил: «…робот частично поврежден. Одна цель уничтожена. Перехожу к ликвидации остальных противников. Робот частично поврежден. Запрашиваю подкрепление по следующим координатам…»

Примерно в это время мы приземлились на взлетно-посадочной площадке возле дома блондинки – черной плите с разметкой, выложенной белым кварцем. Блондинка жила на холмах, и дом у нее был раз в десять больше моего.

– А поцелуй вместо спасибо?

– Не при детях! Давай уматывай, пока мои предки не вернулись.

– Ох уж эти девки. Нельзя им доверять. – Арчи взмыл в небо, эффектно завертевшись вокруг своей оси. – Держись подальше от девок, шкет, слышал меня?

Я кивнул.

– Укачало? Ты что-то позеленел.

Я помотал головой.

Арчи хохотнул.

– Вот и славно, герой. Малость покатаемся, а потом я отвезу тебя домой.

– Хорошо.

– Перебирайся вперед.

Покатались мы славно. Я мог бы кататься так вечно.

Об Отце я не думал. И вообще ни о чем не думал, кроме духов той блондинки – словно это было что-то незаконное и запретное, как виски. И еще я думал о том, как брыкается и ревет подо мной «Ведьма». И как я теперь буду дружить с Арчи. Мы станем лучшими друзьями.

Мы неслись над деревьями, я и Арчи. Я так крепко цеплялся за приборную доску, что аж костяшки белели, а мы все летели вперед, и распугивали птиц, и задевали днищем верхушки крон.

Наконец Арчи закинул меня домой, запыхавшегося и счастливого до одури. В доме было темно, только лампа над входной дверью среагировала на движение и вспыхнула Арчи в лицо. В резком свете оно показалось мне белоснежным, как мыло.

– Бывай, шкет! – сказал Арчи, подмигнув мне на прощание здоровым глазом. – Передавай привет мамуле. Скажи, что я с удовольствием ее покатаю, если она захочет.

С этими словами он поднялся в воздух, и «Ведьма» рассекла лунный диск.

Еще толком не отдышавшись, я влетел в прихожую и закричал:

– Я дома!

И теперь я дружу с Арчи. Мы летали на его «Ведьме» по всему городу.

Это до сих пор меня гложет. Что тогда я и думать забыл об Отце.

А Отец про меня не забывал. Даже когда сражался с грязерами. Судя по всему, он вспомнил про мою куртку и занялся ее поисками, вместо того чтобы идти их добивать.

Именно тогда в него швырнули «коктейль Молотова».

Так его и нашли полицейские: с моей курткой в руках. Он стоял посреди заправки, обугленный, с расплавленной проводкой, и сжимал в руке мою обгоревшую куртку.

Любовь и смерть.