– Смотри на меня.

– Крови-то сколько!

– На меня смотри, говорю. Не на рану.

– Ужас, сколько крови.

– На меня.

– Больно же!

– Седеф, смотри мне в глаза.

Седеф оторвалась от раны на своем запястье и посмотрела в глаза Искромсанной По Ошибке.

– Молодец, – сказала Искромсанная и зубами надорвала упаковку третьей заживляющей повязки; в ее зрачках отразились радужные всполохи на стенках палатки. – Смотри на меня.

Седеф подмывало опустить глаза, но Искромсанная По Ошибке ей не позволила. Она не глядя накладывала повязку и приговаривала:

– Миллионы наноботов, Седеф. Прямо сейчас миллионы наноботов проникают в твою рану и сшивают ее тончайшими, крепчайшими нитями. Они соединят края, Седеф. Они запечатают рану слой за слоем, а потом расплавятся и превратятся в защитный обезболивающий гель. Этот гель не позволит ране загноиться и почти полностью снимет боль. Ты все это знаешь. Вы проходили это на медицинской подготовке. Отставить! – Резким взмахом руки Искромсанная пресекла ее попытку опустить глаза. – Смотреть на меня, я сказала. Ты делаешь, что велено. Всегда. Ясно?

– Да.

Пока Искромсанная говорила, Седеф разглядывала правую сторону ее лица, отмеченную длинным шрамом. Он начинался от линии роста волос над виском, отвесно спускался к нижней челюсти, переходил на шею и скрывался под микроволоконной подкладкой ворота защитного костюма. Интересно, где он заканчивается? Шрам выглядел бугристым, приподнятым над поверхностью кожи, как изображение горной цепи на топографической карте. Кто или что могло нанести такую рану?

– Не двигайся. Вот так. Готово. Теперь можно смотреть.

Седеф уставилась на свое запястье. Рукав костюма был закатан до локтя. На коже засыхали брызги крови. У основания запястья поблескивала белесая полоса. На глазах Седеф она едва заметно шевельнулась. К горлу сразу подкатила тошнота.

Искромсанная схватила Седеф за подбородок, повернула лицом к себе.

– В моей палатке блевать запрещается. Сделай глубокий вдох. Все уже кончилось. Ты жива. Про остальное забудь.

– Что случилось-то? Где я дала маху?

– Вспомни все свои действия, шаг за шагом.

– Ну, я подключила перчатку к питанию от костюма: вставила штекер перчатки в разъем на рукаве, визуально убедилась в исправности оборудования. Затем…

– Нарукавники?

– Нарукавники надела внахлест, чтобы верхний край заходил на рукав, а нижний прикрывал раструбы перчаток. Как ты и показывала.

Искромсанная подобрала с пола окровавленную перчатку с оторванным раструбом. Вручила ее Седеф. Нарукавник был почти цел.

– Прощупай его посередине. Изнутри. Аккумуляторное волокно. Сколько оно держит заряд?

– При полной зарядке – двое суток. Есть резервный источник энергии – ручной привод. Каждый оборот рукоятки дает еще пятнадцать секунд работы, итого час, если крутить пять минут.

– Верно. А если?..

– Что «если»?

Что «если»? Она все проверила! Все прекрасно работало.

Седеф еще раз прощупала нарукавник изнутри. И… вот оно. Дырка в аккумуляторном волокне! Не в том месте, где рана, а с тыльной стороны. Как же это случилось? Порвала, пока надевала? Или, может, волокно перегнулось во время хранения? Непростительная оплошность!

– Если волокно повреждено, нарукавник не загорится. Не знаю, как так вышло… Я старалась быть очень осторожной.

– Плохо старалась. Ты могла лишиться руки. И тогда отправилась бы домой. Или вообще умерла бы. Что куда вероятнее.

Искромсанная вся взмокла и стала бледной как смерть. Похоже, ей все-таки не плевать на меня, подумала Седеф.

– Как выглядит отключившийся нарукавник? – спросила Искромсанная.

– Как черная полоса.

– А когда ты двигаешь рукой?

– Будто кто-то падает. Замертво.

– Думаешь, ты успела бы открыть палатку, самостоятельно в нее забраться, наглухо застегнуть вход и перевязать рану, прежде чем потеряла бы сознание от шока?

Седеф представила себе, как проделывает все необходимое, терпя чудовищную боль от удара плетью стегуна и пытаясь превозмочь панику, от которой мутится рассудок. На самом деле все это проделала она, Искромсанная По Ошибке: открыла палатку, затащила Седеф внутрь и, пока та вопила, корчась от боли на полу, застегнула вход.

– Не знаю.

Искромсанная опять схватила ее за подбородок – грубо – и заставила посмотреть на себя. Да, видок у нее нездоровый. По-прежнему вся мокрая и бледная. Неужели так испугалась за жизнь Седеф? Странно. Искромсанная ничего не боится.

– В этом-то и беда, Седеф. Ты не знаешь. А должна! Потому что настал твой черед спасать мне жизнь.

Искромсанная опустила глаза на свой бок. Проследив за ее взглядом, Седеф увидела темное кровавое пятно, которое быстро расползалось по ткани бурлящего всеми цветами радуги костюма.

– Мы истратили весь запас заживляющих повязок с наноботами. В ближайшем схроне есть еще шесть. Пока ты ходишь, я затолкаю в рану бинт и перевяжу ее по старинке. Органы вроде не задеты… Но мне нужно три, а лучше четыре заживляющие повязки. Сама я до схрона не доберусь.

Седеф попыталась перевести дух. Унять сердцебиение. Как ее учили. Бесполезно. От волнения она уже начинала задыхаться. Нет, так нельзя. Отставить панику. Не паникуй, а думай! Действуй!

– Давай я сперва помогу тебе перевязать рану.

– На это нет времени. Да и незачем. – Искромсанная уже вскрывала гемостатический бинт. – Это, конечно, прошлый век, но на время должно хватить. Я справлюсь. Надевай костюм.

– Можно ведь…

– Надевай! Живо!

Приказ мгновенно пробил пелену паники, обратившись напрямую к мышечной памяти. Отработанные движения, вызубренные наизусть алгоритмы действий. Искромсанная уже неделю вбивала их ей в голову, заставляя повторять снова и снова – в схронах и палатках.

– Достань запасной нарукавник из моего вещмешка.

Искромсанная сидела к ней спиной, запихивая бинт в рану. Она скинула верхнюю часть костюма, и Седеф увидела, что шрам тянется через всю спину и заканчивается почти на пояснице.

– Как это случилось? – Седеф и сама толком не знала, о чем спрашивает – о шраме или свежем ранении.

– Стегун, который чуть не оттяпал тебе руку… Я его схватила, и он проткнул меня острым кончиком, как скальпелем. Почти насквозь, сантиметров на двадцать вошло острие. Защитный механизм такой. – Она хмыкнула не то от боли, не то от досады. – Ты одеваешься или нет?!

Все из-за меня. Она ранена по моей вине.

– Уже одета.

– Так, теперь думай. Сколько до пункта?

– Семь часов быстрым шагом.

– Значит, пробежишься.

– Все так плохо?

– И даже хуже.

– Ладно, я пошла.

– Нет. Подожди.

– Чего ждать?

– Я тебя еще не проверила.

– Времени нет! – заорала Седеф.

– Уйми свой гнев. Никогда не пренебрегай мелочами, иначе в следующий раз шрамом не отделаешься.

Они с Искромсанной прошлись по всем пунктам списка. Визуально костюм был в порядке. Осмотр занял, казалось, не меньше часа, хотя на самом деле прошло минуты три.

Как только они закончили, Седеф пулей вылетела наружу.

И чуть не забыла застегнуть вход. Это по-прежнему случалось с ней всякий раз, когда она покидала палатку, хотя они провели в лесу уже неделю. От увиденного зрелища она замерла на месте как вкопанная, на несколько мгновений забыв обо всем остальном.

Красоту леса, переливающегося множеством неоновых красок, было не передать словами. Светящиеся ультрамарином, медленно покачивающиеся колонии волновника простирались на сотни, а то и на тысячи метров во все стороны. На свободных от волновника пространствах травяной покров представлял собой мерцающую сиреневую массу: так, передавая друг другу коммуникативные сигналы сокращениями устьиц-фотофор, общались одноклеточные биолюминесцентные дрожжецы.

Порхающие всюду микроптицы, казалось, впитывали это сиреневое сияние, бережно выращивая колонии дрожжецов на прозрачной кристаллической мембране, покрывающей их тельца.

Прямо как мы, подумала Седеф. Тоже защищаются светом от смерти, внимательно следя за целостностью фосфоресцирующих покровов. Только они едят землю и выращивают на своих хрустальных панцирях колонии светящихся дрожжецов, а мы используем аккумуляторы и микродиоды.

Вверх взмывали сияющие аквамариновые стебли деревьев-диадем. В далекой вышине их ветви сплетались, образуя единый радужный полог – пульсирующее многоцветье жизни.

Гибельное многоцветье, подумала Седеф, усилием воли заставляя себя увидеть в этом калейдоскопе иную реальность: тысячи сияющих голодных пастей всех форм и размеров. Своими острыми как бритва клювами фонареллы молниеносно отхватывали конечности – сразу и не заметишь; вострокрылы обволакивали жертву и кромсали на кусочки миллионами острейших клыков, которыми был выстлан их единственный пищеварительный орган – рот и желудок одновременно; скруты сперва оплетали добычу длинным змееобразным телом, покрытым алмазной чешуей, а затем, стремительно свивая и развивая кольца, смалывали ее в фарш.

Прямо на глазах Седеф мерцающий рубиновым светом зобач неуклюже шлепнулся на ветку, успев добраться до нее за миг до того, как сдулся его воздушный мешок. Вцепившись в нее лапками, он сидел, тяжело дыша и разевая плотоядный зубастый клюв. Следом за папой, неуклюже трепыхаясь в воздухе, испуганно крича и изможденно выпуская водород из дыхательных клапанов, на ветку опустились четыре миниатюрных алых шарика – его птенцы.

Вперед. Нечего пялиться по сторонам, как дитя малое.

И Седеф побежала.

Неделю назад она сидела у себя дома, за световым заслоном, что отделял пещеру от леса, которым она грезила с детства. Она просидела у заслона весь день и всю ночь и уже подумывала сдаться. Вернуться домой. Наставница не придет. О ее задании все забыли.

Сколько еще она прождала бы? Час? Сутки? Когда закончилось бы ее терпение?

В ожидании наставницы Седеф разбирала и заново собирала вещмешок, твердила под нос давно вызубренные наизусть списки необходимого. Дважды стягивала с себя костюм и проверяла все швы.

Наставницы не было.

А потом заслон дрогнул, и вот она, наставница, – прямо перед ней. Уставшая. Грязная. Сняла капюшон и показала Седеф свое невозмутимое лицо. Ее костюм был по колено заляпан сгустками мерцающих дрожжецов.

– Вы…

– Я – Искромсанная По Ошибке, – представилась наставница. – А ты – Седеф. Давай сюда вещмешок.

У нее было прозвание.

Редкие путеискатели удостаивались этой чести: получить от своих коллег второе имя. Оно всегда было немного издевательским, насмешливым и отсылало к какой-нибудь передряге, из которой путеискатель чудом выбрался живым. Однако носили его гордо, как почетнейшее из званий. Седеф знала несколько: Проткнувшая Себе Руку, Наступивший В Улей, Укушенная Во Сне, Не Туча – А Рой. Прозвания увековечивали оплошности путеискателей, а значит, их бесценный опыт.

Стало быть, наставница у нее что надо. Опытная. Седеф испытала прилив гордости: ее сочли достойной хорошего учителя.

Искромсанная По Ошибке взяла у Седеф вещмешок, открыла и начала выбрасывать из него содержимое.

– Погодите, это точно было в списке. На занятиях рассказывали, что…

Искромсанная заговорила почти одновременно с ней, и перебить ее было невозможно. Она говорила и при этом потрошила вещмешок: к концу ее монолога в нем осталось меньше трети от собранного.

– Вещи, которые отягощают тело, отягощают и разум. Отвлекают от главного. Ты думаешь, что они помогут тебе решить какую-то проблему, однако это не так. Они мешают действовать сейчас, заставляя думать, что проблему можно решить потом, когда ты наконец откроешь рюкзак. На это потребуется время, а времени у тебя нет. В промежутке между сейчас и потом ты умрешь. Потому в лес надо выходить с легким рюкзаком и легкой головой, чтобы все решения принимать молниеносно.

– Да, но этот мультитул…

– Подберешь – сломаю руку. Его запросто заменит обычный нож. Ладно, вставай, теперь тебя осмотрим.

Седеф стояла неподвижно, пока Искромсанная По Ошибке изучала каждый сантиметр ее костюма, обнаруживая все новые и новые изъяны, поминутно ворча и раздраженно вздыхая. Вблизи от нее пахло потом, немытыми волосами и приторной сладостью дрожжецов.

– Кто твой учитель?

– Бейазит.

– Он тебя недолюбливает?

– Нет… вроде бы. А что?

– Он явно желает тебе смерти. – Она сделала шаг назад, еще раз осмотрела Седеф, поправила капюшон и маску. – Дышится легко?

– Да.

– Хорошо. Выходим.

И они шагнули сквозь заслон, оставив на полу кучку ее блестящих и весьма дорогостоящих ожиданий.

Седеф опять поднималась на тот самый холм, у подножия которого на них напал стегун. А теперь Искромсанная По Ошибке умирает – и это моя вина. Всего неделя прошла, а по моей милости гибнет одна из лучших лесных путеискательниц.

По дороге к вершине ей пришлось перебираться через массивные пластинчатые колонии каменной травы с очень острыми краями. Наверху Седеф осмотрелась. Сияющее поле золотисто-зеленых полипов раскинулось на полкилометра, и каждый шаг по его поверхности вызывал лимонные всполохи, которые молниями разбегались во все стороны от ее ног.

На этой пластине деревьев не было: поверхность каменной травы испещряли только скопления – от дюжины до сотни особей – неоново-голубой псевдопоросли. Они скоблили живую пластину своими выделяющими кислоту радулами и пускали в нее корешки.

Обо всем этом можно думать и на бегу. Да, в этом лесу я могу не только выживать. Я могу стремиться к познанию и пониманию.

– Это что, кладка зобача?

На первый взгляд сияющая гроздь напоминала светильники в коридорах жилого комплекса, но, присмотревшись, Седеф увидела, что гроздь состоит из продолговатых, испускающих багровое сияние яиц. Кладка свисала с ветки диадемы в мешочке из выщипанной и растянутой кожи родителя. На дне мешка даже виднелся отпечаток оскаленной физиономии зобача.

– Она самая.

Седеф присмотрелась еще внимательнее. За полупрозрачной сияющей скорлупой безмолвно плавали в амниотической жидкости эмбрионы.

– Поразительно!

– До схрона надо добраться засветло. Стык – самое опасное время. Когда лес меняет дневное свечение на ночное, мельчайшие изъяны в костюме становятся видны как на ладони.

– Да, мы это проходили. А еще Бейазит говорил, что есть животные, которые охотятся именно на Стыке. Их никто никогда не видел. Хищники…

– Хищники? – выплюнула Искромсанная По Ошибке и витиевато выругалась.

По слухам, у путеискателей был особый обсценный язык, обороты которого столь затейливы и поэтичны, что посторонним не так-то просто в них разобраться. Действительно, Седеф не вполне поняла, что именно Искромсанная сказала про Бейазита – вроде бы его отец появился на свет из плевка, исторгнутого вялыми пенисами ночекрыла?.. Или она ослышалась?

– Нас учили…

– Довольно! – Искромсанная вскинула руку. – Прихвати яйца.

– Не хочется их тревожить.

– Зобач повесил тут кладку специально для тебя. Иначе зачем она висит прямо над тропинкой? Я их не понесу, это твоя забота: знай свое место.

Когда пять часов спустя впереди показался схрон, Искромсанная забрала у Седеф кладку и бесцеремонно швырнула ее в заросли.

– Разве зобачи не высиживают свои яйца?

– Часть высиживают, а остальные бросают на видном месте. Зачем – мы не знаем. Но путеискатели давно заметили, что носить с собой кладку зобачьих яиц может быть весьма полезно, поскольку это дополнительный источник света и, следовательно, мера защиты. У нас вошло в привычку их собирать, а зобачи, не будь дураки, стали чаще подвешивать свои кладки вдоль тропинок, где нам легче их находить. Возможно, они хотят, чтобы мы распространяли их яйца на большие расстояния, как семена.

Когда Седеф и Искромсанная открыли люк и по узкому наклонному туннелю пробрались в основное помещение схрона, то обнаружили внутри еще одного путеискателя – молодого мужчину. Он был очень худым; его словно очинили, как перо. Стоя в нижнем белье посреди зала, он протирал свой костюм влажной тряпицей и, увидев новоприбывших, лишь пробормотал что-то в знак приветствия.

– Бейазит учит молодняк остерегаться хищников, – сообщила Искромсанная мужчине.

– Беайзиту надо скормить на завтрак его собственные потроха, – отозвался путеискатель, не поднимая головы. – Один раз я сам чуть не умер по его вине.

– Проще сказать, кому из нас он не навредил.

Позже, за ужином из холодного питательного бульона и лапши, которую Седеф приготовила и упаковала своими руками, Искромсанная По Ошибке сказала:

– В первую очередь ты должна усвоить, что в лесу нет хищников. Это устаревшее слово у нас не в ходу. Его используют только невежды.

– Но опасности подстерегают на каждом шагу! – возразила Седеф. – Лес полон зубов.

– Да, – кивнула Искромсанная По Ошибке. – Ты хорошо выучила заветы. Лес полон зубов. Смерть всегда рядом и так далее. И все же хищников здесь нет. Есть только падальщики. Нападают и убивают они по чистой случайности. На тебя они тоже, скорее всего, нападут. И скорее всего – убьют.

– Свечение костюма – надежная защита от здешних тварей. Свет означает, что мы опасны!

Молодой путеискатель вылил на Бейазита очередной ушат отборной брани: пригрозил, что набьет ему рот различными частями тел его родственников и заставит свистеть.

– Свечение костюма не означает, что мы опасны. Оно говорит лишь о том, что мы живы.

Беги. Не останавливайся. Отсюда дорога шла под гору, через местность, где стволы диадем полностью обросли колониями стегуна: алые плети висели над тропинкой, тускло пульсируя во тьме.

От одного взгляда на них у Седеф заныла рука. Кое-где вдали от тропы лежали поваленные этими тварями деревья, полностью оплетенные сияющей алой сетью. Случайно заденешь одну такую плеть – и прощай, костюм. Тогда весь лес увидит темный участок неосвещенной плоти под вспоротой тканью, и очень скоро тебя непременно попробуют сожрать. А если ты угодил в колонию покрупней, даже ждать не придется – тебя вмиг исполосуют вдоль и поперек.

Седеф нырнула под низко висящую плеть, затем поднялась… и с размаху ударилась головой о ветку. Упала. Капюшон слетел! Она обернулась. Он висел на ветке.

Стараясь по возможности прикрывать голову и лицо освещенной рукой в перчатке, другой рукой она потянулась и стащила с шипа свой капюшон. Все провода разомкнулись, но конструкция капюшона это предусматривала: пара щелчков – и по голове вновь побежали радужные переливы.

Однако в те секунды, пока капюшон был отключен от питания, вся роща вокруг замерла, а потом устремилась к Седеф: вот-вот эти рты, эти зубастые пасти накинутся на нее и начнут рвать, рвать ее на куски.

Секунду она сидела на тропе, пытаясь унять сердце и перевести дыхание. Откуда-то донеслись странные звуки. Нет… Их издавала она: скулила от страха, сама того не замечая. В этом лесу я могу не только выживать. Я могу стремиться к познанию и пониманию, вспомнила она свои мысли. Дура. Какое познание? Тут бы добраться живой до схрона!

– «Хищник» – это просто слово, которое мы взяли с собой в космос. Земное понятие. Здесь ему не место. Никому в лесу не придет в голову охотиться на живых существ. Это привычка обитателей нашего прежнего мира, привычка животных, которых никто из современных поселенцев никогда не видел. Зверей из древних преданий: тигров, волков. Быть может, Бейазит использует слово «хищник», потому что оно до сих пор обладает мистической силой. Сразу представляешь клыки и когти, горящие в ночи глаза. Но так говорить не стоит. Ошибка в названии приводит к неправильному восприятию объекта.

Второй путеискатель ушел рано утром. Седеф так и не узнала его имени.

Теперь они с Искромсанной пробирались через затопленную пойму реки. В грязевых болотах, как и в пропитанной влагой почве вокруг, обитали колонии дрожжецов, а в жемчужно-лавандовых речных водах то и дело мелькали рдяными молниями рыбы-ножевики.

Топкая тропа петляла между болотцами. Несколько диадем погибли и потемнели: корневые системы не справились с переизбытком влаги. Теперь их раздирали на части фонареллы; багряными клювами они выискивали колонии древесных пчел-симбионтов, погибших вместе с деревьями.

– Ты должна понимать, как мыслили наши предки, Седеф. Их познания были обширны и глубоки, но в основе этих познаний лежали представления о другом мире. Здешняя жизнь устроена иначе. Большинство новоприбывших погибло еще до того, как обнаружило пещеры. Когда же уцелевшие люди их все-таки обнаружили, то первое время они просто радовались безопасному и теплому дому. С помощью земных знаний они сумели завести солнечный свет в пещеры и выращивать пищу. Воду качали из подземных озер и там же нашли бесцветных, незрячих ножевиков, которые давным-давно случайно угодили в подземные водоемы и размножились. Вот тебе и источник белка, доступный и возобновляемый. Рыба и другие слепые создания, ставшие в темноте совершенно безобидными, долгое время были основой их рациона. Насытившись, люди взялись за работу и строительство. Они жили и трудились под рукотворным небом, не имея никаких представлений о жизни на поверхности, – просто перенесли сюда свои знания о жизни на Земле. Так возникла целая система подземных сооружений, соединенных бесконечными коридорами, освещенных лампами и отраженным солнечным светом. Диорама мертвого мира.

Много поколений назад некоторые смельчаки начали выходить за световые заслоны. Неизвестно, кто был первопроходцем. Представляю, как они сидели у заслонов и смотрели наружу. Наблюдали. Слушали. Возможно, сначала это был один человек. Потом их стало несколько. Гляди!

С верхних веток полога плавно спускался по спирали зобач. Метрах в десяти от сияющего травяного покрова его свет погас.

За миг до смертоносного броска вострокрыла лес, казалось, затаил дыхание и жадно, во все глаза следил за падающей темной точкой.

А потом зобач исчез. Седеф ощутила щекой движение воздуха: мимо янтарной молнией пронесся вострокрыл. Он нырнул в пылающую крону дерева-диадемы, спугнув стайку микроптиц: те поднялись в воздух мерцающим стеклянистым облаком и сердито завизжали ему вслед.

Искромсанная По Ошибке, выждав несколько секунд, продолжала:

– Хищников здесь нет. Большую часть необходимых питательных веществ лесные твари получают благодаря симбиозу. Они так и не научились убивать, зато сумели выстроить сложную систему взаимовыгодных отношений. Но бдительность терять нельзя: падальщики быстры, и каждый стремится первым заполучить питательные вещества, содержащиеся в погасших мертвых телах. И зубы их остры.

Первые путеискатели знали, что совсем не важно, как ты воспринимаешь лес. Главное – как лес воспринимает тебя. Говорят, эту мудрость они принесли с Земли. Среди них тоже были знатоки природы. Они понимали: от того, кто ты в глазах леса, зависит твоя жизнь. Устраиваясь на ночлег, они ложились спать лицом и глазами вверх. Так пумы понимали, что люди – тоже хищники, а не добыча, которую следует разорвать на части. Может, пумы видят мир не так, как мы, тем не менее они тоже его видят. Понять, как именно, – значит научиться выживать.

– А кто такие пумы?

– Говорят, что-то вроде тигров из старинных преданий. Но на языке древних пумой называли любое охотящееся в лесу существо.

Солнце давно миновало зенит, когда Седеф добралась до схрона. Обессилевшая, она позволила себе на минутку прилечь – растянуться на отполированном каменном полу пещеры и отдышаться.

Был миг, когда ей захотелось остаться на этом прохладном полу. Смерть Искромсанной По Ошибке казалась теперь не такой уж высокой ценой за возможность хотя бы час провести здесь, в пещере, и не бояться леса. Леса глаз и зубов, где человеку ежесекундно грозит опасность.

Чтобы вернуться к Искромсанной, придется бежать на закате. Если в час Стыка начнется магнитная буря и возникнет электромагнитный импульс – а такое случается раз в несколько месяцев, – все, поминай как звали. Днем у нее есть секунд тридцать, чтобы найти рычаг привода и запитать костюм вручную. Но вечером? Ни секунды.

А потом опустится тьма, когда лес вспыхивает дивными красками и всюду рыщут неведомые сияющие монстры… Неведомые – потому что ни один повстречавший их путеискатель не выжил и не смог рассказать о них остальным.

И я не выживу.

Она поднялась. Нашла в шкафчике заживляющие повязки, затем на несколько секунд остановилась у стены – почитать записи, оставленные другими путеискателями. Взобралась по туннелю к выходу и схватилась за ручку. Раненое запястье пульсировало. Седеф перевела дух, собралась с силами.

И побежала.

Незадолго до встречи со стегуном Седеф и Искромсанная шли бок о бок по тропе. Утро выдалось на редкость ясное и светлое – самое безопасная время, когда свечение жизни приглушено и лишено контрастности. Все вокруг двигалось медленнее и неохотнее: лес дремал.

– До следующего поселения два дня пути быстрым шагом. Поскольку мы с тобой просто тренируемся, никакой поклажи у нас нет, но обычно мы берем с собой письма, лекарства и товары на продажу. Жители пещер быстро сообразили, как можно использовать путеискателей себе на пользу, как интегрировать их в систему. А мы, в свою очередь, быстро поняли, как извлечь выгоду из нашего взаимодействия. Если выживешь, со временем узнаешь, что у нас тут особые порядки. На занятиях такому не учат.

Если выживешь, я научу тебя настоящим названиям цветов. Поселенцы до сих пор пользуются земными словами – пустыми оболочками, первоначальный смысл которых давно утерян. Вот ты, например, знала, что слово «сиреневый» происходит от названия земного кустарника, сирени? Ты представляешь, как он выглядит? И я нет. Какого она вообще цвета? Не путаем ли мы сиреневый с розовым, названным так, кстати, в честь другого цветка – розы? «Янтарный» происходит от «янтаря» – это такая древняя окаменевшая смола земных деревьев. Ты ее когда-нибудь видела? Гранатовый… Гранат – это название фрукта, который даже не упоминается в дошедших до нас древних книгах. Я научу тебя новым названиям. Здешним. Настоящим.

Если выживешь.

Седеф вспомнила путеискателя, которого они встретили в первом схроне. Ночью она проснулась и лежала в темноте, слушая, как Искромсанная По Ошибке и безымянный путеискатель занимались сексом, а потом долго разговаривали на особом путеискательском диалекте, и из всей беседы – загадочных шуточек вперемежку с витиеватой бранью и упоминаниями вещей, которые у поселенцев назывались совершенно иначе, – Седеф разобрала лишь несколько слов. А она-то думала, что освоила путеискательский диалект! Нет, она выучила какую-то корявую упрощенную версию, созданную путеискателями в учебных целях.

Седеф лежала в темноте и мечтала стать частью этого мира. В то утро, когда на них напал стегун, она тоже об этом мечтала. Игра определенно стоила свеч. Впервые в жизни она почувствовала, что наконец-то нашла свой путь.

И вдруг все вокруг замерло. Лес уставился на нее во все глаза. Она повернулась к Искромсанной По Ошибке с немым вопросом: что случилось?

Тут-то ее и ударил стегун.

Полпути позади, осталось пройти еще столько же. Главное, чтобы Искромсанная была еще жива. Только бы она была жива!

Седеф пробиралась через болота, когда это случилось. Наступил час Стыка: солнце село за горизонт и лес радужно засиял на фоне темнеющего неба. Ее собственный костюм казался тусклым среди этого буйства красок. Седеф почувствовала, как волосы на загривке под капюшоном встают дыбом.

Тропинка была влажной и осклизлой, тут и там попадались корни. Выкорчеванные пни диадем торчали из жемчужно-сиреневых лужиц как зазубренные осколки тьмы. Фонареллы, подрагивая крыльями, цедили воду своими массивными клювами-ситами, добывая из нее утонувших жучков-росниц, чьи живые родичи парили в искристом багрянце болотного тумана.

А потом свет мигнул – по лесу пробежала дрожь. И костюм Седеф потух. Она видела, как это случилось: ее переливчатая рука внезапно почернела, превратилась в неподвижную темную полосу на сияющем фоне. Лес затих. Седеф почувствовала, как он смотрит на нее.

Нет, она не стала думать, что случилось. Если думать, можно очень быстро умереть.

Она сразу перешла к действиям. Упала в грязь и извалялась в ней, потом сорвала потухший капюшон и отшвырнула его подальше от себя: его поймали и сожрали прямо в воздухе. Она видела это, пока размазывала по лицу сияющую грязь и втирала ее в волосы.

А потом Седеф увидела ее. Она вышла из-за ствола диадемы и подкрадывалась к ней: будто стеклянный сосуд в форме кошки заполнили изумрудным пламенем. Пума. Лучше и не скажешь. Твердя про себя это слово, Седеф ни на миг не переставала вертеться в грязи. Даже когда почувствовала на лице жар ее дыхания. Перетекая по воздуху на шести гибких лапах, пума приблизилась, потерлась мордой о ее плечо, замерла. Седеф крепко зажмурила глаза, чтобы случайно не явить миру их темноту: лишенные естественного свечения человеческие глаза – легкая мишень. Не важно, как ты воспринимаешь лес. Главное – как лес воспринимает тебя.

Потом эта тварь часто являлась ей в кошмарах, хотя она не успела толком ее рассмотреть: двойной оскал, каждый длинный острый клык, созданный для раздирания падали, мерцал подобно огоньку древней масляной лампы в пещерном мраке.

Клыки и когти.

Седеф ощутила на лице ее дыхание, влажное и едкое. А потом услышала удаляющиеся шаги: пума ушла.

Все кончилось. Седеф лежала на тропе, с ног до головы покрытая сиреневым свечением дрожжецов. Сколько она так пролежала? Пять, десять минут? Наконец она села, очень медленно. Осмотрела себя. Еще раз обмазалась сияющей грязью. Сколько продержится свет? Седеф порылась в памяти и вспомнила свои заляпанные грязью ботинки. Когда она проснулась рано утром в схроне, ботинки все еще испускали ровное свечение. А в пещеру Седеф и Искромсанная пришли за пять или даже за шесть часов до того.

Должно хватить. Если никто не позарится на ее черные глазки.

Только теперь Седеф задумалась: почему погас костюм? И сразу поняла. Они это проходили на занятиях: электромагнитный импульс. Выброс плазмы и заряженных частиц, переносимых солнечным ветром. Сколько путеискателей сейчас погибло? Конечно, в это время суток большинство из них отсиживается в пещерах. Те, кому не посчастливилось оказаться внутри, сразу же начали вращать ручку привода. Спасло ли их это?

Спас ли ручной привод Искромсанную По Ошибке? Если она дремала, когда палатка погасла, сейчас ее уже нет в живых.

Если бодрствовала – шанс есть.

Седеф встала и побежала.

Она взобралась на первую пластину каменной травы и начала спуск. У подножия холма должна стоять палатка, а внутри – Искромсанная. Вполне вероятно, что там никого и ничего нет: лес мог давно сожрать ее вместе с палаткой. Почувствовав, что микроптицы начали щипать ее за волосы, Седеф на минуту остановилась у болотца – покрыть себя свежим слоем грязи. Она целиком погрузилась в воду и стянула защитный костюм и вещмешок: грязь запекалась в складках и на швах, создавая опасные темные полосы на сиреневом фоне. Раздевшись догола, Седеф смогла нанести живительную грязь более ровным слоем. Ботинки снимать не стала, а вещи засунула к сияющим яйцам зобача.

Колонию каменной травы она преодолела в считаные секунды: ноги работали безотказно. Усталости она больше не чувствовала и, кажется, могла бы бежать так вечно.

Однако по мере приближения к цели Седеф сбавила шаг. Ей стало страшно. Страшно увидеть пустую поляну…

Нет, палатка на месте.

Седеф как на крыльях преодолела последние метры пути и рванула на себя полог.

Мертва. Серая рука Искромсанной неподвижно лежала на рукоятке привода. На сколько же я опоздала? Меньше чем на час: палатка еще светилась, значит, Искромсанная перестала крутить рукоятку недавно.

Стоп… Едва заметное движение. Дрогнул уголок рта. На мертвенно-бледном лице открылись черные глаза.

Искромсанная По Ошибке с трудом улыбнулась. И едва слышно прошептала:

– Гляди-ка… в чем это ты? Дрожжецами обмазалась, что ли?.. Погоди… ты голая? Я бы засмеялась, но слишком больно…

Седеф перевернула ее на спину, нашла рану, достала из упаковки первую заживляющую повязку.

– Ш-ш… Все будет хорошо.

– Нет, – прохрипела Искромсанная.

– Конечно, будет! Сейчас мы тебя починим… А потом доберемся до ближайшего пункта и отдохнем.

С языка так и просилось: я встретила пуму! И выжила! Я столько всего хочу тебе рассказать!

– Я не про то, – улыбнулась окровавленным ртом Искромсанная. – Со мной-то все будет хорошо. Раны заживут. А вот тебе… Знаешь, тебе очень не понравится твое прозвание.