Мы точно облака вокруг луны полночной.

О, как они спешат, горят, дрожат всегда,

Пронзают темноту! – но гаснет свет непрочный,

Их поглотила ночь, и нет от них следа.

Кафе было почти идеальное. Особняк, в котором оно располагалось, построили еще в начале двадцатого столетия. В архитектурном плане он представлял собой помесь ар-деко, псевдомавританского и русского стиля с акцентами в виде куполов и витражных окон. Пройдя в арку в духе «Тысячи и одной ночи», вы оказывались в передней с восьмиугольными кафельными плитами на полу и бирюзовой штукатуркой на стенах цвета яиц дрозда. Там можно было раздеться и повесить пальто на один из медных крюков в правой стене, после чего повернуть налево, в очередную арку, украшенную лепными виноградными лозами, и наконец очутиться в главном зале. Здесь был сводчатый потолок, как в мечети или турецкой бане, голубая византийская плитка на полу и осыпающиеся фрески на стенах, перемежаемые картинами в массивных рамах и хвалебными отзывами почетных клиентов. Одну из стен почти целиком занимала огромная деревянная барная стойка, украшенная ручной резьбой, тусклыми зеркалами в отметинах времени и массивными пыльными бутылями.

Там же, за барной стойкой, неизменно восседал хозяин заведения: потирал бритую голову и созерцал шахматную доску. Противники у него всегда были одни и те же. Противник номер один – высокий сухопарый мужчина в рубашке с грязным воротничком – без конца мусолил губами висевшую изо рта нитку. Противник номер два – дюжий толстяк с покатыми плечами, а Противник номер три – девица лет тринадцати, с чересчур крупным носом, до которого ей еще предстояло дорасти, и светлыми волосами пепельного оттенка, будто вымазанными золой. В наши дни не каждый день встретишь ребенка. Очень серьезная, девочка всегда приходила в кафе с книгой – настоящей бумажной книгой. Где только она их доставала?

Неизвестно, кто одерживал победу в этих долгих безмолвных партиях. Закончив игру, Противник номер один и Противник номер два сразу вставали и уходили, не выказав ни радости, ни досады. Девочка же всегда оставалась и часами читала книгу, иногда попивая какао за стойкой, покуда хозяин занимался другими делами. Дочь? Кто знает… С посетителями – за исключением этой троицы – хозяин никогда не разговаривал.

Остальное пространство заполняли столы, стулья и свет. Столы были разномастные: прямоугольные офисные, фабричные из толстых дубовых досок, изящные балконные с мозаичными столешницами. И стулья были им под стать: венские, с прямыми спинками, плетеные, табуреты. Каждый со своим изъяном, к каждому нужен свой подход, если хочешь устроиться с удобством. Всякий раз, когда утром Себастьян приходил в кафе, мебель была расставлена иначе. Свет тоже менялся вместе с небом и временами года, струился сквозь витражные переплеты, рассыпаясь цветными зайчиками по кафелю, столам и стульям.

Потому в кафе вас не покидало, с одной стороны, ощущение остановившегося времени – историческое здание с причудливой архитектурой, коллекция мебели разных стран и эпох, бесконечная партия шахмат за стойкой – и вместе с тем ощущение постоянных перемен, рождаемое пестрой игрой света и непрерывным танцем столов и стульев. Вдобавок здесь подавали восхитительные макаруны. И обслуживание было выше всяких похвал.

Однако милее всего сердцу Себастьяна был уголок в дальнем конце зала, у окна: там стояло огромное фиолетовое кресло с потертой бархатной обивкой и массивный дубовый стол. На этом древнем столе помещалась вся его работа: терминал, многочисленные блокноты, в которых он любил писать, когда хотелось прочувствовать ту или иную мысль рукой и увидеть ее на бумаге, чашка обжигающе горячего кофе, расторопно поданная одним из официантов. Официантами здесь работали студенты окрестных университетов: подобно свету и мебели, они постоянно менялись, постоянно были в движении, никогда не докучали вопросами, но бдительно следили за жестами посетителей и вовремя приносили еду, кофе и счет.

Себастьян нашел это заведение в очень мрачную пору своей жизни. Порой ему даже казалось, что кафе его спасло. Долгие дни, целиком отданные работе или простому созерцанию света, наблюдению за посетителями – тихо беседующими, склонившимися над терминалами или просто глядящими в пустоту, – все это помогало ему почувствовать себя безмолвной, незаметной частью чего-то большего. Здесь ему были рады. Здесь ему работалось так, как никогда не работалось дома. Там, стоило с головой погрузиться в решение особо сложной рабочей задачи, как что-то непременно его отвлекало. Несколько часов спустя он обнаруживал себя за чтением какой-нибудь ненужной статьи об исследовании, не имеющем ни малейшего отношения к его первоначальному запросу. Здесь же, среди приятного фонового шума человеческой жизни, мысли обретали ясность.

Себастьян заметил незнакомку задолго до того, как она к нему подошла. Точнее, он заметил, как она заметила его. Оторвался от экрана – и поймал на себе ее пристальный взгляд. Позже он не раз мысленно возвращался к тому мгновению: ветер то и дело швырял в окна брызги дождя, и они ручейками стекали вниз, оставляя на пыльных стеклах веерообразные узоры. В кафе было особенно уютно в такую погоду. Запах дождя проникал сюда вместе с людьми, забегавшими в поисках укрытия. Одной из них оказалась высокая темноволосая женщина в сером пальто и зеленом шарфе цвета мха. Сильный осенний дождь срывал с веток золотую листву и намекал на скорый приход зимы. Себастьян видел женщину впервые. Она разглядывала его – очень внимательно. Бесцеремонное и в то же время загадочное поведение. Когда он поднимал глаза, она отворачивалась. Дождь хлестал по стенам домов и тротуарам, кафе постепенно наполнялось промокшими насквозь, продрогшими посетителями. Когда вечером Себастьян вернулся домой, клен во дворе, утром еще одетый в багрянец и золото, стоял совершенно голый.

Назавтра она пришла в кафе рано и просидела там – в компании своего терминала – почти до вечера. Так было и на следующий день. И на следующий. На четвертый она поймала его в передней. Улица за окнами тонула в тенях. Над домами висели тучи с темно-синим и лососевым исподом. Себастьян снимал с крючка старомодную охотничью куртку. Женщина вошла, потянулась за своим поношенным коротким пальто и вдруг замерла, положив руку на воротник.

– У меня к вам странная просьба.

Он уже надел куртку и передернул плечами, чтобы та села как следует. В передней гулял сквознячок, кусавший запястья и норовивший забраться под брюки. Мир за дверью застыл на тонкой грани между осенью и зимой: жухлая листва под ногами и косяки перелетных птиц в небе.

– Насколько странная?

У нее были «гусиные лапки» в уголках глаз и вертикальная тревожная морщинка промеж высоких темных бровей. Длинные руки, коротко подстриженные ногти без лака. Она могла быть музыкантшей. Или кем угодно.

– Я живу неподалеку. Вы не могли бы зайти ко мне? Хочу кое-что вам показать.

Что он прочел на ее лице? Ничего. Почему до сих пор нет таких курсов, где учат читать выражения лиц? А может, и есть, чем черт не шутит. Надо спросить у терминала.

– Хорошо. Прямо сейчас?

– Если вам удобно – да.

Она принялась неловко натягивать пальто, умудрившись в процессе уронить на пол зеленый шарф и серые перчатки. Он подобрал их, отдал ей. Она взяла, стараясь не дотрагиваться до его руки. Невозможно, решительно невозможно понять, что на уме у другого человека. Неужели есть на свете те, кому это под силу? Наверняка да.

Они вышли на холод.

Она жила в соседнем квартале, но, поскольку многоквартирные дома в этой части города были невероятно длинные (и большинство – очень старые), прогулка заняла минут десять. Дни становились короче, и холод навевал на Себастьяна приятную меланхолию. Зима манила обещанием горячих напитков, красных щек и хороших книг. Под ногами шуршали бурые листья. Над головой, в синем воздухе, висело черной паутиной Наноуглеродное Надземное Метро (ННМ). Всю дорогу они оба молчали. Женщина была напряжена. Словно усиленно думала о чем-то. Свое имя она все-таки назвала: София.

Ее квартира располагалась на третьем этаже старого здания, подвергшегося ненавязчивой, почти незаметной модернизации. Сквозняки внутри не гуляли благодаря изоляционным нановолоконным инъекциям в стены. Сканер голоса/сетчатки у входа маскировался под старомодный домофон. Даже бетонная лестница убогого вида была бережно сохранена. Маленькая квартирка с высокими потолками состояла из единственной прямоугольной комнаты, оборудованной трансформирующейся мебелью системы «матрешка», которую хозяйка одним касанием превратила в стол и стулья. Небольшая кухня выходила окнами на улицу. Холодильник, старомодный чайник, плита с мгновенным нагревом и единственный шкафчик, из которого женщина достала чайник и две кружки. Пока она заваривала чай, Себастьян вежливо осматривал комнату. Вдоль стены рядом с мебельной системой тянулась длинная полка с коллекцией учебников по теории музыки. На той же полке он заметил два стареньких терминала, скрипку и тщательно отобранные винтажные книги по психоанализу в хороших переводах. На противоположной стене висела картина: женские силуэты тонули в красновато-сером тумане. Эксцентричный стиль нельзя было отнести ни к одной из школ, потому датировать картину не представлялось возможным. Таланта художнику, пусть и неизвестному, было не занимать: картина бередила душу. Себастьян отвел от нее взгляд.

София поставила на стол две кружки и чайник. Квартира наполнилась запахом заваривающегося чая, черного с добавлением каких-то ягод. Окно рядом с электрическим чайником запотело. В остальных окнах отражалась комната и Себастьян с Софией. Он сел на кубический пуф. Она налила ему чаю. Он посмотрел на нее и увидел, что она смотрит ему прямо в глаза, но как-то отстраненно и задумчиво. Тут София пришла в себя и отвернулась.

– Я, наверное, кажусь вам очень странной…

Себастьян посмотрел на свою кружку. На поверхности плавали, разворачиваясь от горячей воды, крошечные чаинки.

– А кто в наше время не странный?

В левой руке у нее был конверт. Она положила его на стол.

– Первым делом, пожалуйста, взгляните на это.

Себастьян открыл незапечатанный конверт и достал из него фотографию – цветную и очень старую. Краски постепенно выцветали, с годами уходя в оранжевый и красный. Края пожелтели, хотя фото, по идее, было напечатано на бумаге архивного качества. Карточку множество раз небрежно складывали посередине, а один раз даже по диагонали. Двое на снимке были в нелепых зимних куртках – такие сейчас можно увидеть разве что в какой-нибудь исторической драме. Они радостно улыбались в камеру. Мужчина был в шерстяной шапке, женщина в берете. Позади виднелись опрятные крошечные домики, почти полностью скрытые пеленой снега. Судя по архитектуре, фотографию сделали где-то на севере Европы. Очень бледный свет. Очень дальний север. Влюбленные крепко держались за руки и стояли, склонив головы друг к другу.

Это были Себастьян и София. С другими стрижками (у него – ужасная, совершенно ему не шла, а у нее очень милая), в другой одежде, но это точно были они. Себастьян долго разглядывал фотографию, потом перевернул. Сзади ничего, только какие-то цифры – внутренний код фотопринтера, выцветший и едва различимый. Дата не стояла, однако, судя по одежде…

– О чем вы подумали? Первая мысль, которая пришла вам в голову.

Он поднял глаза. Она подалась к нему, обеими руками сжав кружку.

– Ну… это мы. То есть на снимке изображены явно мы с вами. Но я не…

– Конечно, вы не помните, Себастьян. – Она странно произнесла его имя: с запинкой, будто боялась ошибиться в незнакомом слове, которое видела только в книжках. – Я тоже не помню. И вас не знаю. Это… – Она резко встала и подошла к окну. – Это осталось за горизонтом моей памяти. Знаете, я навела справки. Изучила эпоху, отталкиваясь от одежды людей на снимке. Не то чтобы глубоко копала… Просто… Фотография всегда была у меня, сколько себя помню. Ей лет четыреста. По самым приблизительным оценкам. Может, триста девяносто, триста восемьдесят… Так одевались около четырех веков тому назад. Мне надо на воздух. Не хотите прогуляться? Не могу сидеть здесь, тем более с вами.

Они пошли вдоль берега реки. От еще не скованной льдом воды несло холодом. Они пересекли реку по закрытому пешеходному мостику. Внизу, отражая город, лежало черное зеркало воды. Звезд, конечно, не было.

– Не знаю, как давно я обнаружила эту карточку. Смутно припоминаю, как достаю ее из какой-то книги… Потрепанной. – София шла с закрытыми глазами. – С белой обложкой. На обложке – только текст, причем написанный от руки. И… зеленые полоски? Я помню зеленые полоски. Книги у меня давно нет, не представляю, куда я ее дела. Долго пыталась вспомнить хотя бы заглавие, но так и не вспомнила.

Она вдруг остановилась и повернулась к нему.

– Какое ваше первое воспоминание?

– Отчетливое или смутное?

– Самое первое. Про которое вы точно знаете, что это воспоминание, а не сон.

– Ладно…

Вдали, за поворотом реки, медленно вращались секции жилого небоскреба, поворачиваясь к реке то одной стороной, то другой.

– Я стою на палубе корабля. Он огромный, размером с город, и вся палуба забита стоящими друг на друге такими… контейнерами. Ну, вы их видели – морские контейнеры, переоборудованные в жилые помещения. Между ними протянуты дорожки и мостики. Хорошо помню свои чувства, связанные с этим воспоминанием: кажется, перед этим мне очень долго было грустно. Я смотрю на свои руки: в них фрагменты, обрывки чего-то… Не помню чего. В основном белые и оранжевые. Я часами бился, пытаясь вспомнить, что же это, да так и не вспомнил. Я разжимаю ладони, и обрывки уносит ветром. Они улетают за борт и скрываются из виду. Помню свое расстройство: мне хотелось увидеть, как их эффектно поглотит море, но нет, они просто исчезли за бортом, под громадиной корабля. И все.

Следующее яркое воспоминание – спустя несколько месяцев. Потом, конечно, таких ярких картинок становится больше. Видимо, я был очень потрясен, раз так хорошо запомнил ту историю. Постоянно себе ее пересказываю. Чтобы не забыть. Чтобы запомнить. Навсегда…

– Наверное, это произошло во время круиза… Помните кругосветки в домах-контейнерах? Реклама еще была: «Вокруг света за пять лет – не выходя из дома!» Идею так и не довели до ума… Лайнеры загрязняли воду и воздух, делали остановки в сомнительных портах. Но те, у кого было время и тенге, охотно покупали такие путевки. Они долго пользовались популярностью, пока один из лайнеров не затонул в Атлантическом океане. Помните?

– Пятьдесят лет тому назад.

– Скорее, шестьдесят.

– Да, возможно. Давно не слежу за новостями.

С моста на улицу спустились на эскалаторе. Весь центр был перестроен под старину. Именно так он выглядел много столетий назад, в те времена, которых теперь не помнят даже профессиональные мнемозины. Себастьяну это нравилось. Потому он здесь и поселился – и София, видимо, тоже. Их руки в перчатках случайно встретились, когда София резко поменяла направление и нырнула в узкий переулок. Всюду, разумеется, стояли велосипедные станции: в двухстах пятидесяти центральных кварталах автомобили были запрещены. Себастьян жил рядом, и его велосипед тоже стоял неподалеку.

Себастьян подул на замерзшие руки в перчатках и подумал, что пора бы поменять демисезонные на зимние, с теплой подкладкой. Внезапно его охватил ужас, захотелось оказаться далеко от Софии, закопаться в тексты по ДАА, запереться в своем мирке. Вдруг София развернулась, встала посреди тротуара и положила руку ему на плечо.

– Я ведь не суеверный человек. – Налетевший с реки порыв ветра злобно зашипел палой листвой; они оба засмеялись. – Как бы мир ни пытался сделать меня суеверной. Ну, не верю я в судьбу и прочее. И все же хочу кое-что вам сказать. Можно?

Он поморгал.

– Почему нет?

– Хорошо. Мое первое отчетливое воспоминание связано с тем, как я нашла эту фотографию. Говорят… то есть пишут… что память лучше всего хранит те воспоминания, которые особенно важны для человека. Мол, там даже могут таиться ключи к чему-то… чему-то важному. Не знаю, правда ли это, но мне кажется логичным, что важные вещи мы помним дольше. Это раз. – Она загнула указательный палец. – Два: мы с вами на снимке явно счастливы. Не помню, когда я последний раз была так счастлива. Значит, это было очень давно. Не то чтобы я несчастна, просто… Такого счастья, как на фотографии, я не испытывала очень давно. Три: я хранила снимок, однако вас не искала. Может, иногда посматривала на прохожих, но специально не искала. Да и как прикажете искать человека с древней фотографии, если я даже не помню, как эту фотографию сделали? Нанять частного детектива? Бред. В общем, я просто ее хранила. Может, втайне надеялась на встречу. Кроме того, вы и сами видите, снимок был сделан далеко отсюда. И очень давно. То, что я решила забежать в кафе – укрыться от ливня – и увидела там вас… совершенно случайно увидела… полагаю, это неспроста… и, честно говоря, я в ужасе.

Стоять на месте было холодно: мороз поднимался по бедрам вверх. Пора и термобелье поддевать, подумал Себастьян.

– Да… неспроста.

Она начала пятиться по тротуару.

– Ладно, идите домой. А то замерзнете. Завтра увидимся.

Он еще немного постоял, провожая взглядом ее силуэт, тающий в тени дальних деревьев. Она шла не к дому, а в противоположном направлении. Далеко ли? Сам он свернул налево и зашагал вдоль набережной, перебирая в уме детали и изо всех сил напрягая память. Может, он все-таки ее помнит? Теперь, когда он увидел фотографию, ему стало казаться, что да. Однако он знал, как образуются такие ложные воспоминания, вроде бы вполне отчетливые, только в них ты почему-то видишь себя со стороны, чего быть в принципе не может. Еще он где-то читал, что, вспоминая прошлое, мы всякий раз немного меняем картинку, подстраивая ее под настоящее. Нет, настоящих воспоминаний о Софии у него не было. Мошенничество? В наше время таких жуликов, специализирующихся на памяти, полным-полно; о них целые книги пишут.

Однако Себастьян почему-то думал, что София – именно та, за кого себя выдает. Уверенность безосновательная и упрямая, но уж какая есть… Он еще долго брел по холодной бетонной набережной, отчетливо ощущая хрупкость и уязвимость своего теплого тела.

В пять утра он неуклюже выбрался из постели. Было темно. Он весь взмок. Ему что-то снилось. Сам сон вылетел из головы, остался лишь безотчетный порыв души. Он лихорадочно шарил руками в темноте, даже не подумав включить свет. Это где-то здесь, где-то…

Сегодня к хозяину кафе пришел Противник номер три – девочка. Себастьян явился раньше обычного: проснувшись в пять утра, он больше не смог заснуть. В семь он наконец заставил себя залезть в душевую капсулу, потом накинул старую охотничью куртку, взял сумку и вышел позавтракать в маленькую греческую закусочную на углу. Идти в кафе пока не хотелось. Читать было бесполезно: строчки статей по ДАА сливались в размытое пятно, он то и дело перечитывал обрывки предложений, иногда целые страницы, потом наконец захлопнул книгу и уставился в окно на тихую безлюдную улицу. Затем, бросив недоеденный завтрак, отправился в кафе. Вообще-то оно было не из тех, куда люди забегают перед работой выпить чашечку кофе. Скорее сюда просто приходили. Надолго. Кое-какие столики уже были заняты одинокими посетителями, уткнувшимися в свои терминалы. Хозяин за дальним концом бара играл в шахматы с серьезной девочкой. Себастьян решил, что сначала будет помалкивать. Пусть София заведет речь первой, пусть выговорится. А потом он все ей покажет. Хорошо, а дальше что? Он не знал. Впервые за очень долгое время Себастьян боялся допустить ошибку и ощущал внутри некую силу – нечто вроде забытой функции или давно неиспользуемого фрагмента кода.

Снаружи хлынул дождь – не осенний, а зимний, при этом неожиданно сильный. Налетел ветер, затрепетали навесы, потом в окна ударил град. Девочка оторвалась от шахматной партии и с радостным недоумением посмотрела в окно – вот так погодка! В другой день Себастьян отреагировал бы так же, но сегодня буря отчего-то ввергла его в панику. Дождь смешался с ледяной крупой, затем с мокрым снегом, и стекла покрылись искажавшим картинку льдом. Посетители начали растерянно озираться. Многие заказали по второй чашке кофе. Люди не особенно волновались, но и уходить не спешили. В старых книгах, которые он когда-то читал, в такие моменты обычно отключалось электричество. Приносили свечи, кто-нибудь начинал травить байки… Зачин одноактной пьесы. Правда, в последний раз электричество отключалось так давно, что это событие осталось далеко за горизонтом памяти всех присутствующих. И все же гости кафе стали беспокойно осматриваться по сторонам, впервые замечая, что в зале присутствуют и другие люди. Уведомление на экране терминала сообщило Себастьяну, что движение поездов ННМ временно приостановлено. Город накрыл сильный ледяной дождь.

В течение двух часов стихия улеглась, не причинив серьезного вреда. Спустя тридцать минут улицы расчистили автоснегоуборщики, и город зажил привычной неспешной жизнью. София так и не пришла. Вечером Себастьян возвращался домой по темным улицам, обросшим сосульками. Ему подумалось, что стихии похожи на эвкалипты: они отравляют почву, на которой растут. В конце концов на земле не останется мест, где может вырасти что-то новое. В конце концов нечего будет писать о чувствах, и людям останется только читать.

За стойкой сидел Противник номер четыре. Ого. Что-то новенькое. Себастьян пришел очень рано. Сел за свой любимый столик, заказал макарун и японский кофе. Интересно, давно существует это заведение? Пожалуй, дольше, чем он живет на свете, – то есть очень давно. Уже очень давно он как одержимый берется то за одно исследование, то за другое. Быть может, все его труды – все статьи для научных журналов, все изыскания в области синтаксиса, особенностей и диалектных вариаций SAE – вся исследовательская работа, на которую он положил несколько десятилетий, – все это было зачем-то нужно? Эдакий след из хлебных крошек, уводящий в темноту. Изучая в мельчайших подробностях символизм содержимого аптечки, технику бритья молодого человека середины XX века, типологию квартир Манхэттена, хокку в переводах на ДАА, западные попытки переосмысления буддийской философии, традиционные способы суицида в XX столетии, он просто пытался чем-то занять себя, чем-то оправдать свое существование – так он думал тогда, потому что основную, настоящую работу сделала за него в далекие незапамятные времена какая-то прежняя его ипостась. Теперь он наконец понял, зачем все это было.

Мимо, приятно шелестя колесами по брусчатке, проехал велосипед – механический, полностью отвечающий требованиям городского устава. Противником номер четыре была женщина в форме медсестры, без шапочки и в обычных ботинках. Только что с ночной смены? Она стояла, склонившись над доской, бросив шерстяное пальто небесного цвета на барный табурет, как будто забежала ненадолго…

– …и мат! – воскликнула она, захлопав в ладоши.

– Неплохо, – сказал хозяин кафе.

– Я ведь давно играю. Сколько себя помню.

Хозяин задумчиво потер бритую голову.

– Я тоже. А толку-то?

Медсестра надела пальто и обернулась.

Увидев за столиком у окна Себастьяна, она подошла.

– Вы – Себастьян?

– Да. – Он проглотил макарун. – Мы знакомы?

– Софи просила меня заглянуть и передать вам, что она в больнице. Центральная районная больница номер два, чуть выше по этой же улице. Вчера она поскользнулась на льду. Перелом локтевой кости. Операция назначена на завтра. Рада, что застала вас.

С этими словами она развернулась и вышла на улицу.

Казалось, ее пожирал – начав с правой руки – белый яйцеобразный аппарат. Он висел над ее койкой на длинном многоколенчатом кронштейне. От аппарата на лицо Софии падал бледно-зеленый свет.

– Последнее слово техники, – сказала она. – Ту же технологию используют для регенерации конечностей. Якобы сокращает время выздоровления на девяносто пять процентов: через четыре дня я должна быть как огурчик. О, ты принес цветы! Как это мило и невероятно старомодно с твоей стороны. Странные ощущения, конечно.

Себастьян сел на стул рядом с койкой.

– Завтра у тебя операция?

София нахмурилась.

– Нет, просто очередная процедура с этой штукой. А кто сказал про операцию?

– Медсестра.

– У этой женщины очень странное чувство юмора.

– На что похожи ощущения?

– Как будто… муравьи ползают туда-сюда по костям и копятся в районе локтя, кишат в костном мозге. Это не больно… скорее щекотно. Очень странно. И неприятно. Не хотелось бы снова испытывать эти ощущения. Согласись, все вышло очень кинематографично. Ледяной дождь, сломанные конечности, таинственные посланницы…

– И странные просьбы в передних. И древние фотографии.

Она улыбнулась.

– У меня голова грязная, а еще последние сто лет я занимаюсь черт знает чем. Пиликаю на скрипке и делаю вид, что пишу книгу о Фрейде. Даже не могу заставить себя выучить немецкий. Стыдоба…

– И все же от твоих занятий больше проку, чем от моих.

– А ты чем занимаешься?

– Лелею свою одержимость. Даже построил на этом небольшую карьеру. Перед тобой, вероятно, ведущий специалист по диалектам американского английского второй половины двадцатого века, а именно тысяча девятьсот пятидесятого – тысяча девятьсот шестьдесят четвертого годов. Особенно по тем диалектам, что отражены в работах одного автора.

– Действительно, ты почти утер мне нос. Что тебя привело к этим занятиям?

– Лет шестьдесят тому назад я наткнулся на перевод одной книги. Жил на Востоке, не здесь. Изучал раскопанную археологами библиотеку в одном из заброшенных городов. Знакомый археолог дал почитать книжицу – тогда как раз вернулась мода на бумажные издания. Я прочел ее раз, другой, третий… И пропал. Все перечитывал отдельные куски и никак не мог понять: предложения казались перепутанными. И вообще книга была как будто ни о чем или о чем-то, чего я не мог постичь, как ни старался. Но те чудесные отрывки, которые все же были доступны моему пониманию, заворожили меня. Я решил, что понять остальное мешает плохой перевод. И выучил язык, чтобы прочесть книгу в оригинале.

– Зачем?

– Тогда я не смог бы этого объяснить. Думал, просто от безделья, от желания посвятить жизнь хоть чему-то. Вот хотя бы книге. Почему бы и нет? Но прошло уже много десятилетий, а я по-прежнему над ней бьюсь. Учу именно тот мертвый диалект американского английского. Он не очень сильно отличается от современного. Сохранилась примерно половина слов. Грамматика, конечно, другая. Самое сложное в том, чтобы понять мир прошлого, он ведь был устроен совершенно иначе. Людей тогда непременно что-то тяготило… Они жили в постоянном страхе перед неизбежным, особенно перед неизбежностью смерти, которая витала надо всем. Поэтому все происходило так… стремительно. Сжато. И при этом они с ужасающим упорством тратили время впустую. Мне помогло, что я немного знал современный английский. Затем я начал забывать, зачем вообще этим занялся. Увлекся деталями, мелкими подробностями быта. Бесконечно сложными социальными проблемами столетия. Через некоторое время я опубликовал первый научный труд в этой области. Так меня затянуло в науку.

Несколько лет тому назад я зашел в один из букинистических магазинчиков в центре и наткнулся на книжку в бумажном переплете. Очередное издание той самой книги, с которой все началось. В неплохом состоянии, между прочим. Вы знаете, какая это сейчас редкость, хотя в свое время таких карманных изданий выходило много. Я и не надеялся такое найти. Раньше я работал над текстами только в электронном формате.

Не помню, чтобы когда-нибудь был так счастлив. Я пошел в парк и прочитал книжку от корки до корки в один присест. Уже стемнело, когда я закончил. Помню, как несколько часов просидел на скамейке, пытаясь ухватить, удержать это… чувство. Особое видение. Особый взгляд на мир… Есть выражение – «задело за живое». Пусть метафора грубая и примитивная, но я не знаю, как иначе это описать.

Он взглянул на Софию. Она недоуменно глядела на него. Аппарат на ее руке запищал. Она повернула голову, нахмурилась: «Да замолчи, безмозглая штуковина! Что ты понимаешь?» – потом вновь обратилась к Себастьяну:

– А ты продолжай, продолжай.

– У меня ушло пятьдесят три года, чтобы вот так запросто прочесть эту книгу. Понять каждое слово, понять их мир так, словно я сам в нем жил. Все было не зря. Все эти годы я шел по тропинке, тонувшей во тьме, – шел по ней так долго, что уже забыл, куда и зачем иду, потерял цель. И вдруг совершенно случайно нашел искомое. Не то чтобы это был конец пути, какая-то финальная точка. Скорее… ориентир. И вот ночью… после нашего разговора… меня осенило.

Он сунул руку в сумку и достал оттуда книгу. Измятую, с выгнутым корешком, почти рассыпавшуюся на страницы, бережно обернутую в прозрачный чехол. На белой обложке не было иллюстрации, только имя автора и название произведения, напечатанные так, будто их вывели перьевой ручкой. И две зеленые поперечные полоски внизу, отделявшие нижнюю треть белого полотна от верхних двух третей.

Себастьян вложил книгу ей в руку.

– Вот она. Я не сразу понял. Вот эту книгу я изучал последние шестьдесят лет. Понимаешь? Шел по тропе, тонувшей во тьме. Диалекты английского, хокку, содержимое аптечки… все это вело меня сюда, к этой книжице, которая не должна была ничего для меня значить.

София немного подержала книгу в руке, будто взвешивая ее. Перевернула. Сзади обложка выглядела так же, как спереди, только внизу был штрихкод – она не видела таких кодов на книгах уже лет триста. Нижний уголок обложки был надорван.

– По-моему, я где-то ее видела.

– Видела, – кивнул он. – Из этой книги ты и достала нашу фотографию. Помнишь, ты мне ее описала? У тебя дома. Белая обложка. Написанный от руки текст. Зеленые полоски. Однажды ты нашла ее в букинистическом магазине – и вернула на полку, не придав ей значения. Вернула, чтобы забыть.

София положила книгу на одеяло. Снова взяла в руки. Положила, слегка поправила.

– Да, точно, это она.

Кафе было почти идеальное. Оно располагалось в старинном особняке красного кирпича, который становился бордовым в непогоду, когда струи дождя стекали по куполам и витражным окнам. За аркой, украшенной лепной лозой, под сводами главного зала стоял огромный резной деревянный бар с зеркалами и бутылками. Бутылки с каждым годом покрывались все более толстым слоем пыли, а зеркала тускнели.

Хозяин, как обычно, сидел за барной стойкой, потирая бритую голову и созерцая шахматную доску. Противники у него всегда были одни и те же. Противником номер один была медсестра, прямо в форме забегавшая в обед на быструю партию. Выиграв – а выигрывала она почти всегда, – медсестра хлопала в ладоши, восклицала «ха!» и уходила. Противником номер два была девушка с примечательным носом, который так и остался чересчур крупным для ее лица, и пепельно-белыми волосами. Закончив игру, она тут же утыкалась своим острым носом в книгу и часами читала, потягивая кофе. Противником номер три был Себастьян. Он играл медленно и осторожно, с напряженной сосредоточенностью. Вот уже тридцать лет он играл в шахматы с хозяином – и ни разу не выиграл.

Остальное пространство заполняли столы, стулья и свет, ни на день не прекращавшие своего вечного танца. Всякий раз, когда утром Себастьян приходил в кафе, мебель была расставлена по-новому. Он подозревал, что вечером, после закрытия, хозяин нарочно начинает двигать мебель – просто ради самого процесса. Свет тоже всегда бывал разным: он струился сквозь витражные переплеты, меняясь вместе с небом и временами года.

Однако милее всего сердцу Себастьяна был его уголок в дальнем конце зала, у окна: там стояло огромное фиолетовое кресло с потертой бархатной обивкой и массивный дубовый стол. Проиграв хозяину в шахматы – а проигрывал он всегда, – Себастьян шел через зал, качая головой, и плюхался в кресло. София, оторвав взгляд от терминала, вздыхала.

– Рано или поздно ты сдашься.

– Рано или поздно я выиграю.

Потому в кафе вас не покидало, с одной стороны, ощущение остановившегося времени – историческое здание с причудливой архитектурой, коллекция разномастной мебели, бесконечная партия шахмат за стойкой – и вместе с тем ощущение постоянных перемен, рождаемое пестрой игрой света и непрерывным танцем столов и стульев. Вдобавок здесь подавали восхитительные макаруны. И обслуживание было выше всяких похвал.