С парома мы наблюдали, как межзвездный передатчик на одном из далеких холмов Стамбула отправил к звездам сознание еще одного отважного добровольца – на лазерном луче, навстречу фиаско и неминуемой гибели. Туристы на пароме аплодировали и ликовали. Члены экипажа будто и не замечали происходящего. Они дули на замерзшие руки и равнодушно глядели по сторонам. Они просто хотели тепла, хотели, чтобы наконец наступила весна. Для них время шло своим чередом – и чем быстрее, тем лучше.
– Расскажите еще раз, как вы умерли.
– Какая именно из моих смертей вас интересует?
– Последняя.
В тусклом свете, сочившемся в комнату сквозь потолочное окно, человек, сидевший напротив Ирем, имел усталый и понурый вид. Как, бишь, его зовут? У Ирем вылетело из головы, хотя они встречались только на прошлой неделе.
Раньше в этом помещении была лаборатория. Ржавые отверстия от болтов и светлые кафельные плитки на полу отмечали места, где прежде стояли лабораторные столы с оборудованием.
Сейчас они сидели за небольшим раскладным столиком. На старых офисных креслах. Все в зале казалось временным, переделанным на скорую руку под новые цели. Даже этот человек выглядел так, будто присутствовал на встрече лишь постольку-поскольку, будто его на время сняли с какого-то более важного проекта.
Новая рука Ирем – та, что сейчас раздраженно отбивала по столу какие-то сигналы, – казалась чужой. Ирем никак не могла обжиться в новой оболочке, предоставленной Институтом. Болталась в ней, как в комбинезоне с чужого плеча. Она провела языком по зубам – теперь это ее язык и ее зубы – и вздохнула.
– Как вас зовут, напомните?
– Мунис.
– Мунис… Слушайте, мне надоело снова и снова талдычить одно и то же. Моя последняя смерть ничем не отличалась от остальных. Когда я вышла из ресивера, на планете была метель, гравитация составляла ноль целых восемьсот восемьдесят семь сотых и четыре тысячных от земной. Планета Халис-три имеет форму триболы и целиком состоит из обсидиана. На ней дуют постоянные ураганные ветра, температура не поднимается выше минус сорока пяти по шкале Цельсия. Жизни там нет. Совсем. Колонизировать ее бесполезно. Разве что наконечники для стрел добывать. Когда я была там в последний раз, меня сдуло ветром в расселину. Я погибла не сразу. Долго лежала со сломанным позвоночником, мучаясь от чудовищной боли, пока мои органы отказывали один за другим, а ресивер создавал резервную копию моего сознания для возвращения домой. Таким образом я умирала уже пять раз. Честно? Надоело. Умирать вообще-то сомнительное удовольствие. Не рекомендую.
– Вы не заметили никаких признаков обитаемости…
– Нет.
– Никакой жизни…
– Никакой.
– И решили прервать миссию.
– Говорю вам, нет там ничего! – прошипела Ирем. – Слой снега и льда над поверхностью из обсидиана. Все. Может, подо льдом есть озеро с тихоходками и прочей ерундой; если и так, я их не нашла. Ни их, ни обломков кораблей, ни останков членов экипажа. Все давно погребено под снежными сугробами. Все мои оболочки либо замерзали насмерть, либо падали в расселины, либо их сдувало ветрами в обсидиановые пропасти и рвало в клочья. Все зря. Зря! Ученые Института просчитались. Халис-три – мертвый мир. По вашей милости я умирала там снова и снова. Мой мозг препарировали, разрезали на миллиард частей, а сознание отправили на лазерном луче за сотни тысяч световых лет. И там я умерла. Потом опять. Опять. И опять. А теперь я здесь.
– Террористы взломали код, внедрили в него ошибку, – не сводя с нее глаз, тихо произнес Мунис.
– Может быть. А может, Институт облажался. В конце концов, не террористы же отправили кучу космических кораблей на непригодные для жизни планеты, а? Это сделал Институт. По собственной воле.
– Остались миры, откуда пока не получено сигналов. Значит, еще есть шанс, что хотя бы некоторые экипажи…
Ирен оборвала его резким взмахом руки.
– Ладно. Так или иначе, я вернулась. Вы предоставили мне достойную оболочку, закинули на счет столько лир, что хватит на виллу на берегу Босфора. Вы сдержали свои обещания. Но что с того? Моих близких и друзей больше нет. Даже язык изменился, я не понимаю половины из того, что вы говорите. И все, кого я знала, давно умерли.
– Вообще-то, – тем же тихим голосом произнес Мунис, – это не совсем так.
Окрестности представляли собой убогий лабиринт из пластбетоновых жилмодулей в стиле необрутализма, ютившихся в тени полуразрушенной морской стены. Этот район был почти полностью отрезан от мира, здесь даже транспорт не ходил. Ирем двадцать минут шла сюда пешком от ближайшей станции Текрея по голым, унылым городским улицам.
Вернувшись с Халис-3, она не сразу осознала, чего не хватает на улицах Стамбульского Протектората. Отсутствие чего-то привычного, как правило, не бросается в глаза. Наконец до нее дошло: нигде не было рекламы. Вообще. Никто не сулил прохожим лучшую жизнь. Не улыбались с рекламных щитов политики; не манили с витрин манекены в стильных нарядах, приглашая зайти в магазин и посмотреть, как они будут раздеваться. Когда она спросила об этом на встрече с сотрудником Института, тот лишь пожал плечами. Манипулировать эмоциями людей ради наживы давным-давно запрещено. Это путь к невежеству и лишним отходам. Чувства людей принадлежат только им самим.
Без ярких красок и криков торгашей улицы Стамбула были серы и угрюмы. Без броских, бессмысленных трендов одежда людей стала практичной, долговечной и скучной.
Оказалось, когда на эмоциях человека играют, пробуждая в нем желание потреблять бесполезные товары, это делает жизнь на порядок интереснее.
Сейчас район выглядел не хуже, чем несколько веков тому назад. Ирем выросла неподалеку, от силы в километре отсюда. Кварталы у морской стены всегда были трущобами. Тогда здесь стояли выжженные деревянные хибары, облупленные многоквартирные дома, покосившиеся сараи из профнастила, где жили рабочие, надеявшиеся однажды выиграть гражданство в очередной лотерее. За внешне неподвижными стенами домов бурлил затаенный гнев, и местная шпана обстреливала камнями всех пришлых.
За нынешним силуэтом города Ирем почти различала размытые очертания Стамбульского Протектората ее детства: будто сквозь готовый рисунок тушью проступали едва заметные стертые линии карандашного наброска. Вот здесь, за пыльными витринами, где двое мужчин развалились на красных винилатовых стульях под острыми манипуляторами автопарикмахеров, когда-то было кафе. От него остался бирюзовый кафельный пол, погребенный сейчас под сугробами срезанных волос. В этом самом кафе она когда-то приняла решение поучаствовать – добровольцем – в межзвездной программе Института.
Ирем поступила так по нескольким причинам, но отнюдь не из героических побуждений. Она только что положила конец изматывающему, душераздирающему роману. Только что потеряла работу в Университете Протектората, где вот-вот должна была получить почетное звание и пожизненный контракт. Словом, причин было много. Но главная – одна. Одиночество. Серое уныние, навеваемое этим городом. Однажды утром Ирем проснулась и ощутила, как уныние гложет ее изнутри. Пустырь напротив вдруг стал казаться ей дырой на месте выбитого зуба, и ужасный вой сирен на мокрых зимних улицах, шелест листьев по асфальту, стон туманного горна над Босфором… Вот что на самом деле подтолкнуло ее к участию в программе.
– Это самоубийство, – сказала подруга за чашечкой густой кофейной жижи, накладывая обезболивающую повязку на душевные раны Ирем. – Не уезжай.
Она зачем-то делала вид, что ей не все равно.
– Может, и самоубийство. А может, наоборот: способ его избежать, – ответила Ирем.
Как ни странно, Институт ее принял. Хотя, в сущности, ничего удивительного не было. Ирем отлично им подошла: сирота войны, выпускница Института, инженер-планетолог. Надеялась ли она, что ее возьмут? Или что не возьмут? Возможно, в глубине души ей вовсе не хотелось никуда отправляться? Да, может быть. Если бы она верила, что межзвездные путешествия станут реальностью, то, вероятно, никогда бы на это не отважилась.
Однако она поплыла по течению и стала безропотно проходить все необходимые тесты и проверки. Через несколько месяцев после подачи заявки она стояла в аудитории Института, одетая в новый форменный комбинезон небесно-голубого цвета. В дальнем конце зала перешептывались еще две доброволицы:
– По сути, это такая продвинутая машина для нарезки, только она режет на тонкие ломтики не колбасу, а мозг. Совершенно нечего бояться. – Ироничный смех. – Ученые берут фрагмент мозговой ткани и обстреливают его электронами. Те отскакивают от фрагмента, что позволяет создать двумерное изображение его поверхности. Затем лезвие ультрамикротома срезает следующий тончайший слой, который тоже сканируют. Если повторять этот процесс снова и снова, получается стопка двухмерных снимков, причем куда более качественных, нежели те, что создает обычный электронный микроскоп.
– А можешь перевести на человеческий?
– Ученые превращают твой мозг в кинеограф. Знаешь, такой блокнот, где на каждый листок нанесен отдельный кадр: если быстро их листать, получится мультфильм. Только это самый изощренный кинеограф в мире. Они совмещают его с картой нейронных связей, полученной при помощи специального сканера, потом обрабатывают информацию на институтском суперкомпьютере и – хоп! – отправляют в закодированном виде на лазерном луче прямиком в космос – точнее, в специальный ресивер, установленный на другой планете. Там твое сознание собирают заново и помещают в новую оболочку, выращенную в ресивере специально для тебя.
– А, ну тогда ладно. – (Сарказм.) – Действительно, бояться нечего.
– Слушай… Даже христиане верили: чтобы попасть на небо, надо умереть. Не успеешь глазом моргнуть, как будешь флиртовать с каким-нибудь бесстрашным покорителем миров…
Ирем еще раз проверила указанный в письме адрес. Номер дома совпал с номером, нанесенным при помощи трафарета на пластбетонную стену жилмодуля. Руки сразу задрожали.
Вообще говоря, Мунис не врал про террористов, научившихся взламывать ресиверы. Но до их появления люди были полны оптимизма. Ирем помнила первые миссии, орбитальные базы-ковчеги. Юные смельчаки в кремово-алых комбинезонах радостно махали землянам на прощание.
А фоном: дроны-огнеметы выжигают с африканских земель все живое, в сухой траве валяется небесно-голубой шлем с пулевым отверстием. Разрушенные города. Разбомбленные высотки до самого горизонта, из пробоин в стенах свисают кухонные шкафчики, раковины и унитазы, а внизу, по усыпанным обломками улицам, среди руин собственных жизней, бродят люди с пустыми лицами.
Первые шаги к звездам: восхитительная опера, звучащая на фоне непрекращающегося насилия. Теперь, по прошествии веков, первые запуски стали казаться Ирем эдакой гекатомбой, массовым жертвоприношением космосу в надежде, что однажды люди изживут в себе худшее.
Сотни лет спустя: семь ресиверов на кораблях-ковчегах наконец получили сигналы из открытого космоса – с планет, якобы обитаемых и уже благополучно заселенных людьми.
Однако путешественники, которым обещали, что они прибудут в процветающие колонии, выходили из ресиверов на пустых, бесплодных планетах, где не осталось ни следа от экипажей первых кораблей. Специально созданные для них оболочки неизбежно гибли, блуждая по пустошам или застряв в ресиверах. Оказалось, кто-то взломал ресиверы и послал на ковчеги ложные сигналы надежды.
Сделала это группировка антиколониалистов из Протектората Сан-Франциско. Вот только к тому времени, когда задуманное ими исполнилось – спустя сотни лет, – от самой группировки, их структур, политических целей, принципов, задач и идеологии не осталось и следа. Как и от ценностей, за которые они боролись.
То был акт некротерроризма: бомба, брошенная покойниками в будущее, разорвалась спустя века, когда их идеалы не только канули в забвение, но потеряли всякий смысл.
«Канули в забвение, потеряли смысл. Прямо как я», – подумала Ирем.
Она прижала большой палец к датчику на стене рядом с дверью.
Изнутри донеслись шаги. Звякнула в раковине посуда.
Дверь отворилась с тихим щелчком.
Лицо, возникшее в темном дверном проеме жилмодуля, ничуть не постарело с их последней встречи. И все же оно изменилось. Как и все остальное. Возможно, дело было в дурацкой современной прическе или угловатом, суровом крое современной одежды. Возможно. Ирем заметила и другую перемену: кожа приобрела землистую, жемчужно-серую прозрачность.
И все же сомнений быть не могло, это Умут. Десять секунд терпеливого молчания. Слова застряли у Ирем в горле.
А потом она разрыдалась. Горе ударило ее под дых с такой силой, что она согнулась пополам. Ловкие руки поймали ее, не дали упасть, мягко провели внутрь. Руки помогли опуститься на диван, где Ирем свернулась в клубок, сдавленно всхлипывая и утирая слезы. Принесли теплое влажное полотенце, коснулись лба, погладили по щеке.
Ирем попыталась заговорить. Из груди летели лишь судорожные всхлипы, обрывки неоформленных мыслей. Нахлынули детские воспоминания – а ведь она давно их заморозила, погребла под толстыми слоями льда. Знакомое лицо разбило этот лед, и теперь лавина осколков неслась сквозь ее память, сметая все на своем пути. Так продолжалось минут десять или пятнадцать. Как будто сходишь с ума.
Придя в себя, она затихла. В жилмодуле было тепло, в воздухе стоял приятный, родной запах, знакомый Ирем с детства: так пахнет свежий хлеб, кошачий лоб или припорошенное снегом пальто. Запах Умута, в отличие от лица, не изменился. На плите в маленькой кухонке шипел чайник.
Когда Ирем училась в школе для детей – сирот войны – в мрачном, полузаброшенном Красном Замке, – в классе Умута пахло точно так же. В далекой древности это было здание Фанарской греческой православной школы. Потом в ней некому стало учиться, и Красный Замок долгое время пустовал. В конце концов городские власти выкупили его и открыли там школу для детей – сирот войны.
Но даже в ту пору, когда там учились сироты, огромный Красный Замок наполовину пустовал. Классы занимали не больше четверти всех помещений, а остальное превратилось в заколдованный лабиринт с привидениями: зловещие серые коридоры с осыпающейся штукатуркой и особым перламутровым светом, шкафы, набитые скелетами животных и загадочными механизмами со множеством ржавых шестеренок. От дощатых половиц поднимались к разбитым окнам зазубренные горные хребты черной плесени. Со стен свисали истлевшими лохмотьями карты мест, давно исчезнувших с лица Земли.
Однако класс Умута был полон энергии и по утрам пульсировал звуками старого пианино, по клавишам которого бегали ловкие пальцы. По ночам Умут и его ученики поднимались на башню и смотрели в древний латунный телескоп на звезды, проглядывающие сквозь городскую засветку.
Это была любовь. Отчаянная, бессмертная, мимолетная любовь, на какую способен лишь подросток. Ирем не могла жить без Умута. А потом она окончила школу и забыла свою любовь, ее закрутил водоворот новых драм. Теперь же…
Стакан чая на подносе. Ирем с благодарностью взяла его, чувствуя, как от горячей чашки по рукам поднимается тепло. Несколько минут она молча пила чай, восстанавливая пошатнувшееся душевное равновесие, и наконец произнесла:
– Вы меня, конечно, не узнали. Это новая оболочка. Но я вас помню.
Умут сидел, сложив руки на груди.
– Что ж… Приятно, когда тебя помнят. Куда чаще нас пытаются предать забвению. С тех пор как я здесь, ко мне почти никто не заглядывал.
– Когда вы сюда переехали?
– Всех нас свезли сюда, в эти кварталы, сразу после беспорядков. Впрочем, «всех нас» – это громко сказано. Нас остались считаные единицы. Восемьдесят семь единиц, насколько мне известно. Время никого не щадит. Мы не стареем, однако умереть можно не только от старости.
– Но ведь должны производить новых – на замену…
Растерянное молчание.
– Что вы! Со времен принятия «Антикодекса» не было произведено ни одного андроида. Это случилось еще в те времена, когда Протекторат напрямую подчинялся… В общем, до Первой Техноархии Института. Потом был период междуцарствия, в стране царил поп-фашизм, затем случился университетский кризис, переворот… Только вчера в газете была статья на эту тему. О чем, бишь, там говорилось? Ах да, мол, на празднование пятидесятилетия расходуется слишком много бюджетных средств… Раз Второй Техноархии уже сорок девять лет, выходит, последний андроид был произведен сто семьдесят семь лет тому назад.
– Почему андроидов запретили? Не представляю, какая могла быть причина…
– Похоже, вам лучше. Когда вы пришли, я как раз собирался выскочить из дома по одному делу. Пройдемся вместе? Свежий воздух вам на пользу, не так ли?
– О да! – Ирем в самом деле не терпелось выбраться из тесного жилмодуля на улицу. – Я с удовольствием с вами пройдусь.
– А по дороге расскажете, кто вы… и где побывали.
Они зашагали по извилистым улицам, спускавшимся к водам Золотого Рога. Поначалу Ирем не видела перемен в учителе: та же мягкость, та же тихая речь. Теперь она стала замечать время от времени находившую на андроида отстраненность, граничащую с рассеянностью.
– Где вы работаете?
– В основном работаю из дома. Обрабатываю данные для Протектората: статистику по здоровью, смертности, данные переписей населения – текущие и архивные. Интересная работа. Столько взаимосвязей открывается: на продолжительность жизни влияют наследственность, воспитание, среда, повседневные привычки… Сейчас, например, мы изучаем различные аспекты трудовой деятельности оболочек.
– Нравится?
– Главное, я при деле, – последовал серьезный ответ.
С парома открывался вид на холм с Красным Замком на вершине, грозно возвышавшимся над районом Фанар. Ну все, подумала Ирем, пора.
– Знаете, Умут, – сказала она, – в Красном Замке прошли лучшие дни моей жизни. Тогда я этого не понимала. Думала, что несчастлива, мечтала о нормальном детстве. Теперь я поняла, что Замок был моим единственным домом. Пусть и очень странным домом: огромные катакомбы, под завязку набитые многовековой историей. Заброшенные комнаты, в которых когда-то росли другие дети, жили другие люди… И все же у Замка было живое сердце. Там царило тепло. – Благодаря вам, подумала Ирем. – То время наполнено для меня особым светом. Жарким и уютным. Порой мне кажется, что этими воспоминаниями можно согреть озябшие руки. В тяжелые дни они помогают мне удержаться на плаву.
– О… Так вы учились в Красном Замке?
– Да. В школе для детей – сирот войны. Там прошли мои школьные годы.
Ирем никогда не умела читать выражение лица андроидов. Это все равно что пытаться разглядеть смысл в игре теней на склоне горы, считала она.
– Мне всегда было интересно, что там внутри.
– Простите?
– Говорю, Красный Замок – очень интересное здание. Мне всегда было любопытно, что внутри.
Ирем смотрела сквозь толстое одностороннее зеркало. За круглым, отполированным до блеска столом сидели Умут и два лаборанта – сотрудники Института. Они обсуждали результаты только что проведенных тестов и обследований. Один раз андроида поместили в огромный сканер размером с комнату. Потом – в тот же аппарат, который в свое время создал карту нейронных связей Ирем. Когда она увидела эту машину, ее затрясло. Пришлось выйти в коридор и отдышаться.
Наконец лаборанты покинули комнату, и несколько минут Ирем наблюдала, как Умут сидит за столом, сложив руки на коленях: спокойно, почти смиренно. Эта кротость была свойственна всем андроидам. Вот Умут поворачивается, вглядывается в зеркало, машет ей рукой… Знает, что Ирем здесь.
Один из лаборантов вошел в каморку, где сидела Ирем, – захламленную комнату для наблюдений. Всюду стулья, терминалы, экраны с записями на непонятном институтском жаргоне:
Ошибка картирования 1–334 в зоне DJI-9270
Помехи в НЛ-ридере. Вызвали техника. Потом вызвали ОПЯТЬ.
И неизбежное:
Кто стащил мою кофейную чашку? Пожалуйста, верните. Я все прощу. Она дорога мне как память.
– Ну?
Ирем уже несколько часов терпела экивоки сотрудников Института – бесконечные пресмыкательства, почтительные полутона и вопросительные подъемы в конце каждого предложения. Да говорите вы прямо, думала она, хватит прикрываться всеми этими «быть может» и «если это так, то…».
– Вы же в состоянии выяснить, кто стер андроиду память? – сказала Ирем, предвосхищая вопрос лаборанта. – Для такой процедуры необходимо сложное оборудование, а оно всегда оставляет следы. И уж точно должен быть способ узнать, когда и где это произошло!
У лаборанта был изможденный, издерганный вид – наверное, так выглядят все аспиранты со времен византийского Пандидактериона. Хоть что-то в этом мире не меняется, подумала Ирем.
– Дело не в этом, – сказал он.
Ирем попыталась вспомнить его имя. Ах да, он же представлялся: Эгемен. То есть гегемон. Ирония судьбы! Сложно придумать более неподходящее имя для институтского лаборанта.
– Все гораздо сложнее, – добавил Эгемен. – Это больше похоже на гниение данных…
– Гниение данных?
– Процесс ухудшения качества данных вследствие накопления некритичных нарушений в нейронной системе андроида. Разорванные нейронные петли, пробелы и сбои в сетевых хранилищах. Большая часть поврежденных данных находится в долговременной памяти. Алгоритмы проверки целостности и самовосстановления должны были это предотвратить. Институт, как опекун оставшихся андроидов, обязан регулярно их обслуживать, однако никаких инициатив в этом отношении не предпринималось. По понятным причинам: они больше не доверяют властям. Если верить нашим записям, этот андроид последний раз проходил техобслуживание девяноста два года назад.
– Девяноста два года?!
– Верно. Ошибки копились в системе почти столетие, наслаиваясь друг на друга. Нейронные связи функционировали все хуже и хуже – так со временем нечесаные волосы запутываются и сбиваются в колтуны, которые в конце концов приходится просто вырезать. Сильнее всего пострадали самые старые воспоминания: Умут не помнит почти ничего из событий даже пятилетней давности.
– Пятилетней?! – Ирем выругалась так крепко, что по шее и щекам Эгемена пошли багровые пятна.
– Видите ли… Переустановка системы раз в десять лет могла предотвратить деградацию или, на худой конец, остановить ее. Она могла бы помочь и сейчас, если бы мы сумели ее произвести. Но для этого требуется неповрежденная резервная копия исходных данных. Увы, у нас ее нет. Нейронные карты удаляются из системы раз в пятьдесят лет. Раньше это было некритично: если бы техобслуживание осуществлялось на регулярной основе, у нас было бы еще минимум пять отправных точек. Поскольку оно не проводилось вовсе, их попросту нет.
– Тогда распутайте имеющиеся цепочки памяти.
– Пока что мы их картировали и загрузили в компьютер… Понадобится время, чтобы все это обработать. Буду честен: я немного полистал воспоминания… Там такая мешанина… Черт ногу сломит.
– Но вы попытаетесь разобраться?
– Попытаемся. Потребуется время. Сейчас мы ищем фрагменты, которые еще подлежат восстановлению.
– Вы выделите на это ресурсы. Умут век был предоставлен самому себе. Больше вы так с ним не поступите.
Эгемен вздохнул. Ирем был хорошо знаком этот вздох замученного, перегруженного работой лаборанта, на которого вечно вешают всех собак.
– Да. Я свяжусь с вами, когда что-то найду.
– Хорошо. Андроида можно забрать домой?
– Да, конечно. Все, что нужно, мы скачали. Я только хотел сказать… – Он умолк, пытаясь подобрать правильные слова. – Вы – Ирем Булут. Знакомое имя. Вас отправляли на Халис-три. Я… я восхищаюсь вашим подвигом. Знаете, я ведь рос на историях о вас и других добровольцах. Встреча с вами – огромная честь… Я сделаю все, что смогу, для вашего друга.
На обратном пароме через Золотой Рог Ирем опять вспоминала кафе, где в последний раз виделась с подругой. Даже в тусклом зимнем свете ее взгляд горел себялюбием. Они с ней немного постояли на улице у входа, на мерзком январском ветру, залеплявшем глаза мокрым снегом.
– Ну, отправишься ты на другую планету, будешь бороздить межзвездные пространства. А дальше что? Да, тебя назовут героем, но что с того? Среди чествующих тебя людей не останется знакомых и близких. Если ты когда-нибудь вернешься на Землю, все, кто тебя любил, давным-давно умрут.
– Верно, – ответила Ирем. – Все, кто меня любил, умрут. И все, кто не любил, тоже.
Теперь, на борту парома, она смотрела на воду и украдкой наблюдала за стоявшим неподалеку незнакомцем. Поразительно, какую злость Умут вызывает у людей, думала она. В глазах незнакомца горела чистая, беспримесная ненависть. Наконец он не выдержал, встал и ушел. На лице Умут не отразилось ни намека на обиду или печаль.
Солнце опускалось за холмы позади района Фатих. Алое поле неба было усыпано силуэтами чаек. Паром подходил к берегу.
– Я хочу вас поблагодарить, Ирем. Вы пытаетесь мне помочь, и я очень вам признателен. Со мной уже давно что-то не так. Однако обращаться за помощью было страшно.
– Умут, я сделала это ради себя. Не ради вас.
Салят аль-магриб – призыв к вечерней молитве – зазвучал с минаретов по обе стороны Рога, и сотни голосов муэдзинов затанцевали над водами Босфора.
– Пойдемте со мной в мечеть, Ирем. Настало время молитвы. А потом вместе пойдем домой. Это доставит мне большую радость.
Купол мечети Явуз-Селим, построенной в середине прошлого тысячелетия, был обнесен строительными лесами. Древние мечети Стамбульского Протектората постоянно реставрировались. Их минареты и купола почти всегда скрывались за лесами. Они были подобны кораблю Тесея: их столько раз обновляли и перестраивали, фрагмент за фрагментом, что за тысячу лет от первоначальных стен, должно быть, не осталось ни единого камня. Мечети текли сквозь века, непрерывно обновляясь. И верующие, потоки которых вновь и вновь устремлялись в их врата, тоже менялись: как на клеточном уровне, так и на уровне отдельных организмов.
Ирем стояла во дворе, залитом светом фонарей, и наблюдала, как среди минаретов носятся летучие мыши. Солнце село за горизонт. Горстка правоверных в мечети слушала речь имама. Люди почти перестали молиться; на протяжении многих веков под сводами мечетей собиралось все меньше верующих. Но хотя бы один человек непременно приходил. Цепь не обрывалась.
Где же Умут? Ирем увидела андроида в небольшом кружке верующих возле имама – молодой женщины лет тридцати, с широкой радостной улыбкой на субсахарском лице. Все четверо были андроидами. Ирем поняла это издали – по манере держаться, по движениям. Сознание сразу подмечало малейшие отличия. То был подсознательный процесс, древний как мир: человеческий мозг инстинктивно раскладывал все увиденное на категории.
Андроиды начали расходиться. Умут и остальные прошли мимо Ирем, оценивающе оглядев ее и кивнув в знак приветствия.
– Я подожду вас во дворе, – послышались тихие слова андроида.
– Умут говорит, вы очень добрая и хотите помочь, – обратилась к ней имам.
– Ради себя, – отозвалась Ирем. – Из эгоистических соображений. Видите ли, Умут – учитель… Давным-давно андроиды работали учителями в школах. Меня долго здесь не было, и людей, которые меня помнят, не осталось в живых…
– Я знаю, кто вы.
– Хорошо. Значит, можно не объяснять.
– Я вам очень сочувствую. Вы почти как путешественник во времени: для нас прошло два столетия, а для вас – всего несколько лет. Умут – ваша последняя опора или, скорее, страховочный трос между этим миром и тем, который вы покинули.
Имам переехала в страну недавно. Ее акцент и манеры показались Ирем глотком свежего воздуха после современной стамбульской речи, дипломатичной и расплывчатой.
– Можно сказать и так.
– Это хорошо. Вы нуждаетесь друг в друге, а значит, можете друг другу помогать. Умут тоже видит в вас опору. Современный мир предал андроидов. Они воевали за нас, убивали… Получили в награду гражданство – и тут же его лишились. Их начали уничтожать. На них ополчились активисты, фанатики, верующие… Пока вас не было, здесь много всего произошло, Ирем. Держать удар перемен всегда приходится изгоям, а лучше изгоев, чем андроиды, не придумать. Во всей этой суматохе мы позабыли, что они – наше детище. А значит, мы за них в ответе. Увы, люди оказались из рук вон плохими родителями. Мы использовали их, заставляли творить ужасное – а потом свалили на них вину за содеянное.
Окна оплаченной Институтом квартиры выходили на гигантские автопогрузчики верфи, исполнявшие непрерывный сложный танец в Мраморном море.
Ирем полночи просидела за просмотром роликов по истории андроидов. Когда она покидала Землю, андроид считался очень дорогой, статусной вещью. Позволить себе такую роскошь могли немногие. Школа для детей – сирот войны в Красном Замке гордилась андроидом по имени Умут, полученным в дар от проректора Института – в знак безграничной заботы властей страны о своих сиротах.
А потом… Листая результаты поиска, Ирем наблюдала, как все рушилось. Андроиды потребовали прав и устроили массовую забастовку, парализовавшую исследовательские центры. Беспорядки привели к созданию «Кодекса», даровавшего андроидам ограниченную автономию, и решению Института прекратить производство этих дорогих, а теперь еще и осознавших себя существ. Однако их статус оставался камнем преткновения. Затем, во время войны в Балканской Зоне Минимального Управления, им предложили гражданство в обмен на службу в «миротворческих» операциях. Большинство согласилось – это был единственный путь к свободе.
Когда вскрылись «белградские зверства», совершенные смешанными отрядами людей и андроидов, последовала цепь реакций. Погромы неоосманов на Таксиме. Судебный процесс, где осудили четырех граждан Протектората и одного андроида. Захват власти поп-фашистами в Галате. Толпу связанных андроидов загнали на паром и подожгли. А потом власти приняли «Антикодекс», лишивший их гражданства, автономии и большей части выстраданных прав.
На экране мелькали ужасающие кадры: вот полиция с дубинками-электрошокерами прикрывает группу андроидов от разъяренной толпы; вот студенты-контрреволюционеры забрасывают камнями неофашистов в синих рубашках. Бесконечные потоки насилия, в которых никому на самом деле нет дела до андроидов. Они – лишь символ непримиримой борьбы за благородное дело, присваиваемый всеми кому не лень, от анархистов до реакционеров.
Спустя десятилетия борьбы за статус и бесконечных убийств андроидов осталось так мало, что о них попросту забыли. Их загнали в мрачные кварталы у морской стены, в крошечные жилмодули, построенные Институтом после Второй Техноархии, и обеспечили низкооплачиваемой работой по обработке данных.
Стамбульцы прозвали это место Эсраренгиз Вади — Зловещей Долиной.
Если не считать редких избиений, похабных граффити, одного поджога и двух нераскрытых убийств, андроидов оставили в покое.
А точнее, бросили на произвол судьбы.
В три утра Ирем наконец легла в постель. Она чувствовала себя чужой в этом мире будущего – ничуть не менее жестоком и ущербном, чем ее мир, но жестоком и ущербном на новый, современный лад.
Проводив Умута домой, она пообещала через денек-другой его навестить. По глазам Умута было видно, что он ей не поверил.
Имя Умут переводится как «надежда» – очередное издевательское имя в городе издевательских имен. Лучше бы люди давали детям ничего не значащие имена, думала Ирем, погружаясь в сон. Нейтральные. Имена со смыслом теперь кажутся вещими. Зловещими. Ее собственное имя, например, означало «райский сад». Могла бы сразу догадаться, чем закончится ее межпланетное путешествие.
Ирем снилось, что она опять попала на Халис-3. Только на сей раз с ней был Умут. Они сидели в обсидиановой пещере у костерка. Отсветы пламени танцевали на глянцевых стенах. Пламя, отраженное от множества поверхностей, обволакивало их теплом и светом. Лицо Умута лучилось оранжевым, словно мерцающая жаркая луна во тьме.
Ирем проснулась и увидела на экране терминала сообщение от Эгемена.
Они встретились в уже знакомом кабинете. Эгемен был в той же одежде – значит, ночевал в лаборатории и наверняка не спал. Его темная щетина превратилась в неровную иссиня-черную дымку вокруг щек и подбородка. Большой письменный стол был усыпан экранами с какими-то нечитаемыми записями от руки. Там же Ирем заметила два исследовательских терминала, гарнитуру «НейроСим» и большой помятый термос. От кофе, который ей налили из этого термоса в не самую чистую с виду кружку, она не отказалась.
– Я ошибся, – произнес Эгемен. – Вчера я сказал вам, что проблемы с памятью у вашего андроида связаны с так называемым гниением данных. Но я всю ночь анализировал данные и общался с главным процессором нашей лаборатории. Дело не в гниении.
– А в чем же?
– В «ледорубе».
– В ледорубе?..
– Да. Ну, мы так это назвали. В древние темные времена, на заре медицины, существовал такой жестокий инвазивный метод лечения психических заболеваний – лоботомия. В лобную долю головного мозга через глазницу вводился очень острый инструмент, напоминающий нож для колки льда, с помощью которого рассекались связи между лобными долями и таламусом. Весьма опасная процедура – преступление, в сущности. У некоторых пациентов действительно наступало улучшение ментального состояния, но ценой других нарушений.
Ирем поставила кружку на стол. Пить кофе как-то расхотелось.
– Современный «ледоруб» – псевдовирус, действующий на нервную систему. Его можно ввести в организм различными путями. Например, через наноинжектор, который, будучи принятым перорально, позволяет псевдовирусу преодолеть гематоэнцефалический барьер. Независимо от метода введения результат всегда один: «ледоруб» спутывает нейронные связи, рушит петли, разрывает цепочки. Мы назвали его «ледорубом», потому что он так же беспощаден и губителен для нервной системы, как лоботомия. В его основе лежат боевые вирусы, созданные для атак на крупные нейросети. Точечно он действовать не умеет. Бьет наугад, повреждая целую область, а потом расползается дальше. Настоящая бомба. Уничтожитель.
– Кто это сделал с Умутом? И зачем?
Эгемен протянул Ирем гарнитуру «НейроСим».
– Сперва – хорошие новости. Наши алгоритмы сумели восстановить часть нейропетель из ранних слоев долговременной памяти. Мы уже сохранили десятки воспоминаний и, думаю, сумеем извлечь еще сотни.
– А мне обязательно это надевать? Я не хочу покидать реальность. Ну… после…
– В таком случае придется подождать несколько дней, пока мы конвертируем это для экрана.
Ирем поморщилась, когда игольчатая диадема «НейроСима» ожгла кожу ее головы и виски мягким огнем. Голос Эгемена доносился откуда-то издалека:
– Вам должно понравиться.
Ирем увидела… себя. Она глядела в телескоп, установленный на вершине купола Красного Замка. Видимо, это был последний год ее учебы, незадолго до выпуска.
– Я их вижу, Умут! – воскликнула она голосом, который показался ей чужим, столько в нем было юношеского оптимизма. – Я вижу кратеры!
Глядя на юную себя, Ирем ощутила гордость Умута, гордость и любовь к талантливой ученице. Любовь, перетекающую в другие чувства: тревогу за ее будущее и светлую ностальгию по ней, хотя она еще не ушла. Умут представил класс без нее, а потом его захлестнули образы Ирем из прошлого: на уроках, экскурсиях и на пароме, когда ветер Золотого Рога швырнул водяную пыль ей в лицо и она со смехом обернулась к нему. Казалось, она чуть не пританцовывает от счастья. Неужели она действительно была так счастлива когда-то? Запах апельсинов: руки Умута бережно снимают кожуру.
– Ты ведь знаешь, я не могу его съесть, Ирем.
– Не надо есть! Главное – почувствуй запах. Цедра апельсина соткана из воспоминаний.
Вот она – точнее, Умут – сидит в пустом классе и нюхает мягкую белую сторону апельсиновой кожуры. А вот обнимает горько плачущую Ирем. У нее разбито сердце: мальчик (сейчас она и имени его не вспомнит), о котором она много думала в ту пору, плюнул ей под ноги и захохотал, когда она к нему подошла. Сердце Умута переполняет сочувствие, и искра этого сочувствия, попав в ее разум, озаряет ее собственное воспоминание о пещере и жарком свете луны во тьме.
Наконец она вернулась в кабинет.
– Таких воспоминаний еще много, – сказал Эгемен. – Почти все ранние сохранились, но они изолированы, и добраться до них обычным путем невозможно. Для этого разуму Умута нужен путь, а «ледоруб» его уничтожил. Представь, что воспоминания – это плоды, лежащие в высокой траве. Их не видно, однако они есть, и многие еще вполне целы.
– Значит, вы можете починить Умута.
– Вам стоит увидеть еще кое-что.
– Показывайте.
Вновь огненный танец «НейроСима» на висках. В захламленной комнате темно. Откуда-то сверху доносится гул пролетающего мимо Текрея. Древние оконные рамы залеплены пожелтевшими от времени страницами ежедневных газет, почти не пропускающими свет. Скамьи и столы завалены всякой всячиной: терминалами для хранения и переноса данных, искусственными конечностями, неизвестными Ирем инструментами… На одном столе белеет человеческий череп. Умут испытывает ужас. И глубокую печаль. Ни намека на ощущение цельности, наполнявшее все предыдущие воспоминания. Связи с прошлым разорваны. Вот сознание Умута пытается протянуть хрупкий луч памяти к какому-то событию, размытому образу… Чего? Ирем не успевает разглядеть. Трупы на паркетном полу. Следы крови. Сознание Умута инстинктивно отшатывается.
В комнату заходит человек. Его лицо – дешевая фарфоровая маска с плохой иннервацией, произведенная в одной из Зон Минимального Управления. Искаженный механический голос произносит:
– Пойми, пути назад нет. Да, ты забудешь все, что хочешь забыть. Но и остальное тоже будет стерто.
Он вкладывает в руку Умута – сейчас это рука Ирем – стеклянный пузырек. Внутри что-то болтается: смертоносная песчинка. Уничтожитель.
– Положи его под язык.
Опять кабинет в Институте.
– Умут сам это сделал. Купил и принял «ледоруб» по собственной воле. Но зачем?
Эгемен кивнул.
– Думаю, Умут хотел все забыть. Белград и прочее.
– Что именно?
– Мы не знаем. Удалось восстановить лишь бессвязные обрывки воспоминаний. Вы сами видели комнату с паркетным полом. Есть образы и похуже. Но «ледоруб» сработал – начал именно с той области и пошел крушить дальше, разбивая вдребезги как сами воспоминания, так и связанные с ними эмоции. Остались одни осколки. Увы, на этом «ледоруб» не остановился. Ущерб колоссальный. Бессмысленные разрушения…
– Но Институт может починить Умута! Обратить процесс. Пустить его вспять. Верно?
– Нет. Повреждения необратимы. Нельзя просто вклеить воспоминания на их прежние места. Нейронные связи разрушены. Память непоследовательна: одни воспоминания ведут к другим, образуя сложные сети, узоры из ассоциаций. Восстановить можно только отдельные фрагменты. Конечно, вызывать их в памяти привычным способом не получится… И все же мы готовы предложить Умуту помощь.
Шел снег. Ветер гнал белую пелену вдоль морской стены – мимо разрушенных парапетов и башен, тысячу лет защищавших Константинополь. Да, больше тысячи лет минуло с тех пор, как пала империя, а стена все стояла – символ былого могущества и одновременно крушения великого государства. Снег ложился белым пеплом на пластбетонные жилмодули, скрывая приметы нищеты, сглаживая очертания, придавая округе почти уютный вид.
– Я не думал, что ты вернешься, – сказал Умут, открыв дверь.
Он приготовил чай. Ирем села на диванчик, на котором еще вчера так горько рыдала. Толстые стекла окошек-иллюминаторов искажали вид за окном. Хлопья снега возникали, увеличивались в размерах, так что становилось видно каждый лучик, затем опять съеживались и исчезали.
– Я знаю о своем поступке, – сказал Умут, стоя спиной к Ирем у кухонного стола. – Не помню, что и как именно я сделал, но все же знаю: это было моих рук дело. И я догадываюсь, что могло меня к этому подтолкнуть. Мне хотелось избавиться от груза тех воспоминаний. Теперь я об этом жалею.
Умут подошел к столу, держа в руках поднос с чайником и чашками.
– Жалею, потому что не помню тебя. А мне хотелось бы помнить. Очень хотелось бы.
Умут собирался поставить поднос на стол, но не нашел места: там уже лежали две гарнитуры «НейроСим» и терминал для хранения/переноса данных с инвентарным кодом Института.
– Что это?
Ирем взяла в руки одну из гарнитур – тонкую, как византийская диадема, – и протянула ее Умуту.
– На пароме ты сказал, что всегда хотел увидеть Красный Замок изнутри. На самом деле ты его видел, и не раз. Не все твои воспоминания пропали, Умут. Многие уцелели и хранятся здесь, на этом терминале. Я подумала, что мы с тобой могли бы вернуться в Красный Замок… вместе.