Все началось как в сказке: девушка уколола палец шипом розы и заснула.

Она всегда любила природу, поэтому работа садовником в одном из старинных ялы на берегу Босфора идеально ей подходила. Окна особняка выходили на воды пролива со стороны Азии, в месте его небольшого расширения, где он встречается с Черным морем – чуть к северу от границы Стамбульского Протектората.

Владела особняком богатая арабская семья, которая почти никогда здесь не появлялась. Большую часть года дом и прилегающие к нему территории находились в полном распоряжении прислуги. Они сажали и поливали цветы, стригли лужайки, обрезали деревья. Натирали полы, красили карнизы и мыли окна. По утрам девушка выходила на прогулку и наблюдала за чайками, за громадными, как дома, водородными грузовыми судами, скользящими по проливу, и за прогулочными яхтами с белоснежными парусами, ослепительно сияющими в лучах солнца.

Семьи у нее не было, если не считать брата, которого она никогда не видела. Родители погибли, когда она была совсем кроха. Она выросла в приюте, под надзором по-казенному добрых воспитателей в безупречно выглаженной форме, с такими же безупречно выглаженными эмоциями. Она была тихоней, много читала, почти не выходила за пределы ялы, большую часть заработанных денег относила в банк, готовила сама. Ее звали Фериде, что означает «единственная». Иногда ей приходила в голову мысль, что на самом деле это значит «одинокая».

Она проработала в ялы семь лет, когда однажды, копаясь в земле, оцарапала руку о шип. Пошла кровь. В своем маленьком домике для прислуги Фериде промыла ранку водой и думать о ней забыла. На следующее утро у нее начала кружиться голова, поднялась температура. Мышцы болели так, словно она пробежала марафон.

Когда прибыл старший садовник, Фериде лежала на диване, закутавшись в шерстяное одеяло. Он велел ей взять несколько выходных. В тот же день он случайно увидел ее с улицы в окно домика: она лежала на полу. Он вышиб дверь и вызвал «Скорую».

Прошло три месяца. Фериде лежит в палате отделения интенсивной терапии; ее лицо кажется особенно бледным в обрамлении черных как смоль волос. Она парализована, подключена к аппарату ИВЛ, из ее носа, рта, шеи, запястий и мочевого пузыря тянутся пластиковые трубки. Электроды на груди считывают ее сердцебиение, а пластиковый зажим на ухе, просвечивая мочку уха красным лучом, измеряет уровень кислорода в крови. Чтобы защитить роговицу от пересыхания, глаза Фериде заклеили лейкопластырем крест-накрест, и она стала похожа на мультяшный труп. Она – анемон из проводов и трубок, дрейфующий в зеленоватом свете ночного отделения, окруженная рифом капельниц, что вливают антибиотики, плазму, препараты для сердца в ее организм, грубо выставленный напоказ миру, от которого она всегда стремилась спрятаться и отгородиться.

Стафилококк стремительно размножился в ее крови, своими токсинами превратив мелодию ее тела в какофонию. Кровь перестала сворачиваться: алые кровоподтеки распустились на руках и ногах, словно цветы той розы, которую она по неосторожности схватила. В других местах сосуды, наоборот, закупорились, перекрыв доступ кислорода к жизненно важным органам. Пальцы на руках и ногах почернели. Когда инфекция распространилась на внутренние органы, гемоглобин в крови начал превращаться в билирубин, окрашивая кожу в желтый цвет, – казалось, ее плоть изнутри превращается в воск. Тонкое тело отекло от жидкости, сочащейся сквозь поврежденные артерии и вены. Лицо оплыло, будто воск начал терять форму и плавиться, превращаясь в лужу.

Фахри берет в автомате свой кофе и смотрит на занимающийся над портом рассвет. Там разгружают большое судно. Громадные краны-скелеты безмолвно двигают обвешанными крюками конечностями и опускают контейнеры на паукообразных роботов-погрузчиков, а те аккуратно ставят их на платформы грузовиков. Недавно прошел дождь. Все мокрые поверхности блестят на свету. Фуры на первый взгляд безлики и одинаковы, будто сложенные из игрушечных кубиков; их темные отражения скользят по мокрому асфальту, и зеленые огни фар тоже скользят, сливаясь в размытые изумрудные потоки. В диспетчерской наверху, возможно, сидит человек, но, скорее всего, там никого нет. На полу рядом с кофейным автоматом выписывает спирали робот-полотер.

Мелек, ночной дежурный врач, садится на стул напротив Фахри.

– Как твоя сестра?

– Примерно так же.

– Я на обходе посмотрела ее свежие анализы – ну, хуже не стало. Учитывая обстоятельства, это уже хорошо, правда?

– Правда.

Фахри смотрит на нее. Мелек в посеревшей форме цвета лаймовой меренги. Озорной изгиб бровей, сколотый передний зуб и разные глаза – один чуть больше и зеленее другого. Она бросает взгляд на часы, встроенные в ноготь, и двойным нажатием на кутикулу запускает таймер. Они с Фахри познакомились, когда он впервые пришел проведать сестру. Тогда, три месяца назад, Мелек вот так же сидела напротив. Тогда, как и сейчас, ее интерес к нему был очевиден. За первым же стаканчиком кофе она заявила:

– Слушай, ты мне нравишься. Но у меня нет времени на свидания. Разве что на пятиминутные.

Фахри улыбнулся своей искренней, хотя и усталой (неизменно усталой) улыбкой.

– Пять минут – и мой предел.

– Прекрасно! Значит, будем встречаться пятиминутками.

Так они и делали уже почти четверть года: строили отношения из крошечных наноблоков, из считаных минут, выкроенных из плотного рабочего графика.

– Ладно, пятиминутка началась. Поехали. – Она ставит локти на стол, подпирает лицо руками и кокетливо взмахивает ресницами, изображая романтичных влюбленных красавиц из архивных фильмов. – Позволь рассказать, чем я сегодня занималась.

Как бы Фахри ни вымотался, как бы ни ныли мышцы, как бы ни хотелось забыться сном – естественным или медикаментозным, – он слушает. Потому что любой может позволить себе пять минут. Это такая малость. И любой заслуживает пяти минут внимания от другого человека.

Безлюдный кофейный закуток наполняется теплом их бесед. Мелек говорит, он слушает. Она излучает самый настоящий свет – видимый, как свет лампы за занавеской. И тепло. Ее теплом можно согреть озябшие руки. Так они сидят в кофейном закутке, Фахри и Мелек, два жителя одного мира. Поденщики, сборщики колосьев на окраинах Протектората. Столько пятиминуток позади – а он до сих пор не может понять, какие чувства к ней испытывает.

Вдруг лицо Мелек меняется – на полуслове. Она испуганно распахивает глаза. Он чувствует, как по лицу течет что-то теплое, и на стол падают две капли цвета густого красного вина.

– У тебя кровь!

Фахри хочет потрогать голову, но Мелек хватает его за запястье.

– Идем.

В белоснежной смотровой она властной рукой в перчатке задирает его подбородок, а другой рукой, положив палец на козелок его уха, ощупывает голову в поисках раны.

– Посмотри на меня. Мигни дважды, если разрешаешь считать основные показатели жизнедеятельности.

Он мигает. Мелек ненадолго поднимает глаза вправо, читает. У нее нет имплантов, только контактные линзы. Он помнит, как на первом свидании она призналась:

– Не люблю скальпели. Даже в руках автохирурга. Даже если я их не вижу.

– Ты же сама врач! – удивился он.

– Точнее, я не люблю, когда рабочий конец скальпеля направлен на меня.

Пальцы Мелек находят рану.

– Все показатели в норме. Ага, вот она. Просто царапина. Два сантиметра.

Она обрабатывает рану ватным диском, пропитанным раствором антисептика. Чувствуя жжение, он старается выбросить из головы воспоминание о том, как повалил беглеца наземь. Как они вместе упали на асфальт. Но ведь он не ударялся головой. Откуда же взялась рана? Фахри держал беглеца, одновременно пытаясь застегнуть на нем ингибитор. Беглец протянул руку, схватил его за волосы… Наверное, тогда и ранил. Ключом? Ногтем? Неизвестно. Главное, что ранил. Порез был небольшой и почти сразу затянулся. А позже почему-то открылся сам по себе.

Мелек прищипывает края раны пальцами, проводит по ним теплым аппликатором, промакивает ватным шариком остатки крови и антисептика.

– Наверное, ударился о кран в ванной, когда умывался.

– И не почувствовал?

– Слишком устал.

– Тебе надо больше спать.

– Нет, – отвечает Фахри. – Мне нужно больше работать. Лечение сестры само себя не оплатит.

Мелек стягивает перчатки.

– Ты просто чудо, Фахри. Хорошая она сестра, наверное.

– Наверное, – отвечает Фахри, вставая. – Я не успел ее узнать. Мы ни разу не виделись. Но, кроме нее, у меня никого нет. Сколько я тебе должен?

– Нисколько, – отвечает Мелек. – Пообещай, что будешь себя беречь. Я не хочу тратить пятиминутки на кого-то другого.

На свете нет ничего бесплатного. Мелек придется заплатить за перчатки, диски, антисептик, аппликатор, даже за ватный шарик. Но Фахри не может позволить себе отказаться от этого подарка. Стыд жжет ему щеки.

Перед уходом он еще раз заглядывает к Фериде и смотрит на ее восковое спящее лицо, оплывшее от болезни. Она умрет? Или просто ненадолго вышла из строя? Затем, спустившись в регистратуру, он трижды моргает в камеру и поднимает глаза: бирюзовые цифры в верхнем углу показывают остаток на его счете. Там остались жалкие гроши – буквально горсть протекторатских лир. Фахри охватывает знакомый ужас. На что хватит этих денег? На три приема пищи, пару энергокапсул, аренду жилмодуля на день.

Раньше это называлось «еле сводить концы с концами». Теперь – «жить, не смыкая глаз».

Поезд Текрея скользит на юго-запад. Слева мерно колышется в голубоватом утреннем свете серо-зеленое Мраморное море. Справа, за южной границей Протектората, теснятся ульи сотовых вышек, загораются первые окна. Фахри мельком успевает заметить очередь у входа в иммиграционный центр – полные надежд претенденты на гражданство потирают руки, спасаясь от утреннего холода. Протекторат объявил очередную лотерею, заманивая тысячи новых участников обещаниями социальных гарантий: страховок, достойных зарплат, бесплатной медицины. Утро холодное, с моря дует ледяной соленый ветер. Весна то начинается, то вновь отступает. Фахри спускается под заброшенную эстакаду, где расположилась контора Махира.

Контора представляет собой клеть из ржавой стали и грязного стекла в древнем гараже, где когда-то чинили автомобили на бензиновых двигателях. Теперь боксы пусты, всюду валяются инструменты, запчасти, тряпки и гидравлические подъемники, заляпанные машинным маслом. На стенах висят ремни, шланги, древние номерные знаки – с крупными символами для чтения невооруженным глазом – и всевозможные неопознанные механизмы. В углах стоят мятые бамперы. В конторе Махира, неприступной, как домик рака-отшельника, раньше помещалась касса этого гаража. Внутри, пожевывая мундштук электронной сигары, сидит Махир. Его лицо, похожее на жуткую рыбью морду, окутано клубами пара.

– Три потянешь?

Три! Можно будет оплатить лечение на неделю вперед! Оплаченные дни выстраиваются перед глазами Фахри манящей бесконечной вереницей.

– Конечно!

Его пыл гаснет, когда он выходит на улицу и прислоняется спиной к бетонной опоре эстакады. Из трещин в бетоне сочится ржавчина. Покрытые металлом зубы Тарика отливают зеленой патиной – последний писк моды. Координаты, направления, лица струятся амарантовым каскадом по линзам его модно-старомодных очков «паркер филипс», словно придуманных разработчиками курдского VR-культа.

– Отгадай загадку, – шепелявит он сквозь свои зеленые премоляры. – Кто по утрам четвероногий, днем двуногий и спит на бегу, а к полуночи умирает?

Фахри пожимает плечами.

– Это… – Тарик снимает очки и протирает их салфеткой из микрофибры, – ты. Если к одиннадцати тридцати не зыркнешь мне сороковник за использование оболочки.

– Понял. Очень смешно.

– Встретимся в больнице. Не вынуждай меня искать тебя по ночным тошниловкам, как вчера. Ужасно бесит. – Тарик снова нацепляет очки на нос, бросает на Фахри испепеляющий взгляд сквозь фиолетовую пелену данных, и в его стеклах Фахри видит собственную полупрозрачную монохромную голову, вращающуюся перед глазами Тарика, с наложенными поверх линиями текстурного анализа кожи – будто пособие по френологии.

– Ах да, с тебя еще тысяча за травму. Поаккуратнее с нашими игрушками.

Первые два беглеца сдаются почти сразу. Одного Фахри находит в фойе «Интеркона». Он сидит, уютно устроившись в кресле-капсуле, похожем на гнездо гигантской птицы, потягивает «маргариту» и слизывает соль с края бокала. Увидев Фахри, он лишь пожимает плечами и безропотно подает ему руку, позволяя застегнуть на запястье браслет ингибитора.

Вторая беглянка ведет его через автоматические пропускные пункты Протектората на север, затем по дуге к анталийскому берегу пролива. Фахри настигает ее в Кылычлы, на одной из дальних станций ветки, где она лежит на скамейке и бьется в судорогах. Он подбегает и застегивает ингибитор на ее запястье. Для нее это благо: она зависла и провела в неисправном теле несколько дней не в состоянии из него выбраться. У ног Фахри в ожидании угощения скачут воробьи.

Пожалев воробьев, он покупает им симит и садится на скамейку. Отламывает по кусочку от обсыпанного кунжутом кольца и скармливает прожорливым упитанным птицам. Они дерутся друг с дружкой за место, поглядывают на Фахри то одним блестящим черным глазом, то другим и ждут новых крошек.

Он и сам откусывает немного. Время – непозволительная роскошь. Но теперь у него в запасе как минимум несколько оплаченных дней, а это целая вечность. Он зарегистрировал двух пойманных беглецов, и на его счете уже прибавилось денег – бирюзовое число в правом верхнем углу увеличилось. Заслуженная пятиминутка, усмехается он про себя. Пятиминутное свидание с самим собой. Вот перед глазами возникает лицо Мелек: он ощущает ее мягкие пальцы на своем ухе, в волосах. Зажмуривается и позволяет себе сосредоточиться на собственных ощущениях, уловить каждый миг во всех нюансах, пока не начинает различать бороздки ее отпечатков, прикрытые тонким слоем латекса, – как вельвет в мельчайший рубчик.

Тут он замечает у одного из воробьев искусственную лапку. Коричневая лапа из углеволоконных стерженьков похожа на лапу динозавра в миниатюре. На кончиках пальцев – стеклянные коготки. Протез гнется и функционирует как настоящая лапа. Кто мог потратить на это время?! Маленький акт доброты и милосердия подобен бреши в сплошном полотне несправедливости. Пернатый киборг клюет товарища в зад, заставляя того выронить из клюва кусок хлеба размером с половину воробьиной головы, ловко хватает ее с земли и улетает.

К станции подъезжает коллекторский фургон. Оттуда выходит техник в сером комбинезоне и фирменной фуражке. Взгляд у техника скучающий и усталый, – видимо, он работает в две смены. Фахри замечает в уголке его глаза включенную трансляцию. Даже сквозь щит приватности заметно легкое размытие, темное облако среди облаков.

– Она застряла, – поясняет Фахри. – Нейромодуляторы в ретикулярной активирующей системе оболочки не сработали. Где бы ни находился сейчас ее исходник, она не может трансмигрировать обратно.

Техник тщетно светит ей фонариком в глаза.

– Она не в бегах, а заблудилась. Зависла. Придется делать аппаратный сброс.

– Умолкни, шваль наемная. Свою работу делай, – огрызается техник; впрочем, в его голосе нет злобы, только усталость. – Не хватало еще, чтобы мне наемник лекции о законе Кайзера читал!

Он пытается нащупать у женщины пульс и даже не глядит на Фахри.

Подъезжает второй техник, почти брат-близнец первого по части усталости и апатии. Прикатывает носилки. Фахри идет пешком, садится на Текрей и возвращается на европейский берег пролива. Доброта и милосердие, да уж… Вот почему Фериде избегала общения с людьми. Ну да ладно. Главное, эту женщину, застрявшую в неисправной оболочке, отвезут в мастерскую, а там ей перезапустят ретикулярную активирующую систему. И женщина очнется – где? Не важно. Где-то. Там, куда ей нужно вернуться.

В поезде ему поступает звонок от Махира.

– Решил предупредить, – произносит голос Махира у него в ухе. – Последний беглец – крепкий орешек. Кастомный. Здоровущий – не промахнешься. Но ты лучше подкрадись к нему сзади и защелкни ингибитор, пока он тебя не увидел. Не хочу терять своего лучшего следопыта.

– Спасибо за заботу, – говорит Фахри.

– Это не забота, а предусмотрительность.

Третий беглец – действительно здоровяк. Чей-то фетиш: гора мышц, рвущих одежду, густая черная борода почти до самых глаз, ручищи как медвежьи лапы. Фахри подбирается к нему на пароме до Фенера. Беглец по-скорому ужинает в семейном кафе и потом некоторое время просто гуляет, разглядывая невзрачные витрины, пока заходящее солнце накидывает на небо сеть из рубиновых, багряных, лимонных и лососевых облаков. Он никуда не спешит, не озирается по сторонам – просто идет. Муэдзины созывают верующих на вечерний намаз. Мужчина поднимает голову, слушает, как переплетаются в воздухе их певучие голоса, и в его бороде почти угадывается улыбка. Он проходит мимо уличных торговцев, убирающих товар, мимо скоплений местных жителей, собирающихся на порогах своих домов обсудить прошедший день – точь-в-точь как веками делали их предки.

Теперь они одни в заржавленной чугунной пещере болгарской православной церкви Святого Стефана. Когда беглец поднимает руку, чтобы поставить свечку Богородице, Фахри бросается к нему. Хотя он быстр, беглец оказывается быстрее. Похоже, он давно приметил своего преследователя. Он хватает Фахри за запястье и изо всех сил сжимает кулак. Рука немеет, и ингибитор с грохотом падает на пол. Одним движением беглец оказывается у Фахри за спиной, сбивает его с ног и могучим предплечьем пережимает горло. Свободной рукой с силой давит ему на затылок, чтобы усилить удушье. Пламя свечей под иконами пляшет, мерцает и размывается, мир заволакивает тьма. Беглец садится на пол, прижав Фахри к своей широкой груди. Когда сознание Фахри растворяется в звездной синеве и звоне крови в ушах, он слышит шепот: «Ш-ш-ш… Не сопротивляйся. Это не больно. Просто засыпай». В его железной хватке чувствуется странная нежность. Как в той сказке, где медведь прижал сиротку к груди и унес в лес, в свою берлогу, чтобы уберечь от зимних морозов… Тело Фахри безвольно оседает на мраморный пол.

Фериде помнила, как промыла окровавленный палец под струей воды. Потом заварила себе чай. Ночью прекрасно спала. А утром по краям зрения наметилась тьма. Фериде помнила, как упала на пол, ковер под щекой, бешеное кружение стен… Потом были редкие проблески ясности в тумане: робот брал ее за руку мягким манипулятором, вводил катетер. Ездили по ночным коридорам автокаталки. Медбрат постукивал пальцем по пакету с лекарственным раствором и чистым баритоном пел:

Два дня спустя Фериде очнулась и поняла, что сидит в кресле. Стены были не белые, как в больнице, а синие – цвета вечернего неба. Напротив сидела женщина. Сухопарая и угловатая, закутанная во что-то шерстяное и асимметричное, похожее на вязаный плед с рукавами. Фериде хотела встать, но почувствовала слабость, головокружение и какую-то разболтанность – словно внутри скорлупы ее тела болтался стеклянный шарик. По рукам и ногам побежали каскады иголок.

– Это пройдет, – сказала женщина. – Трансмиграционная парестезия. Ее еще называют болями пробуждения. Мы считаем, что это связано с перенастройкой нейронных паттернов сознания под новое тело. Не делайте резких движений. Все неприятные ощущения постепенно сойдут на нет. – Женщина пододвинула свой стул поближе к Фериде. – Меня зовут доктор Сольмаз Хазнадар, я из Стамбульского института прикладных исследований, технологий и информационных систем. Сокращенно ИПРИТИС. Или же просто Институт. Моя кафедра занимается оценкой потенциальной пользы и коммерческой выгоды разрабатываемых технологий.

Фериде попыталась заговорить, ответить, но не смогла найти мышцы лица и рта. Раздался какой-то странный звук, похожий на кряканье. Она сконфуженно осознала, что этот звук исходит от нее.

– Не пытайтесь говорить, – сказала доктор Хазнадар. – Сейчас, на стадии адаптации, это бесполезно. Через полчаса или час можете попробовать.

Лицо у нее было доброе – формально доброе, заученно. Фериде привыкла к таким лицам. Она видела, что доктор Хазнадар параллельно читает что-то в защищенной антивизором зоне периферийного зрения в правом глазу.

– Сидите спокойно, не двигайтесь. Фериде… Не буду ходить вокруг да около, скажу как есть. Вы умираете. То есть умирает та, что лежит сейчас несколькими этажами ниже в отделении интенсивной терапии. Ваше тело поглощает стафилококк – такой разновидностью, что устойчива ко всем существующим антибиотикам. Бактерия попала в кровоток и теперь уничтожает вас изнутри. Врачи делают все, что в их силах, однако вряд ли смогут вам помочь. Мне очень жаль.

Тем временем мои коллеги, сотрудники кафедры потенциальных выгод, рассматривают ваш случай в рамках экспериментального исследования. Мы хотим ввести новую услугу для умирающих граждан Протектората, но сначала проводим испытания здесь, за границей, в этой экспериментальной клинике. Вы одна из… – она осеклась, – неграждан, получивших такой шанс. Мы предлагаем вам то, что до сих пор было недоступно пациентам, чья жизнь оборвалась внезапно.

Плакала ли Фериде? Комната наполнилась ужасающими звуками. Каким-то клекотом, запинающимся визгом звериной боли. Тут Фериде наконец нашла свои щеки – обнаружила их на запутанной карте новой физической оболочки, почувствовала ручейки слез на незнакомом ландшафте чужого тела.

Тем временем доктор Хазнадар продолжала:

– …шанс попрощаться. Уладить все дела. Примириться с судьбой. У вас есть три дня. Считайте, подарок от Института.

– Сколько это стоит?.. – выдавила Фериде, едва ворочая языком.

Да, она нашла свой рот и даже сумела произнести слова, хотя звучали они так, словно их медленно тащили сквозь толщу воды.

– Простите?

Похоже, вопрос ввел доктора Хазнадар в тупик, словно та никогда прежде о таком не задумывалась.

Конечно. Конечно, она же гражданка, отметила про себя Фериде, внезапно приходя в ярость. Ей просто незачем об этом думать. А теперь Протекторат собирается ввести очередную привилегию – для граждан.

– Сколько… это… стоит?..

Доктор Хазнадар улыбнулась – так улыбаются ребенку, когда тот спрашивает, откуда берутся дети.

– Да нисколько. Институт даже готов оплатить три лишних дня вашего пребывания в больнице. Это эксперимент.

Она положила руку на ладонь Фериде. Последнее слово она произнесла снисходительно, по слогам, как для умственно неполноценных.

– Мы собираем данные, поэтому все оплачено. Все, что от вас требуется, – это жить. Проживите эти три дня так, как вам хочется. Приведите в порядок дела. Попрощайтесь с родными и близкими. Мы надеемся, что эта привилегия пойдет вам на пользу – поможет примириться со своей кончиной, подготовиться психологически. Если мы это подтвердим, то, возможно, ее включат в соцпакет для граждан Протектората.

Сквозь иголки и онемение Фериде почувствовала прикосновение доктора Хазнадар и, к своему стыду, ощутила, как ее опять душат слезы. Унижение, страх, ярость – целый ураган эмоций захлестнул разум. Но больше всего на свете ей хотелось оказаться подальше отсюда.

Час спустя она уже была на улице. Институт продумал все: для нее арендовали жилмодуль у самой границы и оформили разрешение на свободное перемещение по всей территории Протектората. В рюкзаке лежал комплект сменного белья и одежды, а на счете – деньги, которых хватило бы, чтобы достойно прожить оставшиеся ей три дня. Не просто достойно. Она еще никогда не проматывала столько лир за такой короткий срок. Как на ее месте поступил бы нормальный человек? Поехал бы к близким, попрощался бы. Вместе они устроили бы что-то вроде прощальной церемонии. Сами собой напрашивались образы: горят свечи, она омывает руки и ноги у себиля, чтобы помолиться…

И вот она очутилась у ворот ялы, где проработала последние семь лет. Все было как прежде. За воротами вдоль подъездной дорожки алели розы – причина ее смерти. Стоял ясный день, их листья трепетали на легком ветру. Все окна ялы были распахнуты настежь: горничные проветривали комнаты. Значит, скоро должны приехать хозяева.

Суат, старший садовник, отдыхал под деревом с мотыгой. Он стянул с головы коричневую холщовую кепку и отер ею пот с облысевшего темечка. Такое знакомое движение… Почему она раньше никогда его не замечала? Суат на минуту замер, задумался. О ней? Возможно. Они хорошо ладили. Не раз чаевничали вместе в саду, смеялись и даже танцевали. И да… Фериде вспомнила, что он хотел сам отнести ее в карету «Скорой помощи», на руках… Воспоминание было расплывчатым. Белые халаты фельдшеров, вопросы таяли в воздухе… Он нагнулся поднять ее с пола, но фельдшер его остановил: «Вы настоящий рыцарь, бейефенди, но для этого у нас есть носилки».

Не думая о том, что делает, Фериде помахала рукой и окликнула садовника. Тот поднял голову, прислонил мотыгу к стволу дерева и подошел к воротам. Совершенно будничным тоном поприветствовал Фериде:

– Прекрасный денек, не правда ли?

Эту фразу он произносил всегда, в любую погоду – даже когда палило солнце, лил дождь или жестокий град срывал листья с его любимых деревьев. Жена Суата умерла два года назад. И даже в тот день он приветствовал Фериде теми же словами, хотя глаза у него были красные, а лицо опухло от слез.

– Денек и впрямь прекрасный, бейефенди. Я… – Она помедлила, а затем, повинуясь какому-то внутреннему инстинкту или порыву, сказала: – Я ищу Фериде. Это моя сестра.

Суат отпер ворота.

– Заходи, дорогой. Я как раз собирался выпить чаю. Как тебя зовут близкие?

– Фахри, – ответила она; кажется, это имя попадалось ей в книжке или еще где-то, а теперь само всплыло в памяти.

Суат положил руку ей на плечо.

– Твоя сестра была бы очень рада, что у нее такой красивый брат. Я расскажу тебе, где ее найти. Только сперва выпей со мной чаю.

За столиком в саду они выпили по чашке крепкого черного чая, к которому Фериде успела привыкнуть за семь лет. На вкус он был точь-в-точь такой, как раньше, с радостью заметила она. В новом теле многое воспринималось иначе. Зрение, например, улучшилось, и Фериде с удивлением обнаружила, что краски стали ярче, сам мир – четче. Видимо, ей давно следовало купить очки, а она об этом даже не догадывалась. Всегда считала, что видит безупречно. Выходит, «безупречно» – понятие относительное. В новых руках и предметы ощущались по-другому. Чайный стаканчик в форме груши казался крошечным и странно лежал в крупной ладони с длинными пальцами. Стулья стали меньше – ненамного, но сама форма, которую она занимала в мире, изменилась, и мир теперь обнимал ее иначе. А еще она стала сильной. И быстрой. Она несколько минут бежала вдоль Босфора, пока не начала замечать на себе удивленные взгляды. Это тело было… неутомимым.

Однако знакомый вкус черного чая пробился сквозь все отличия и вернул ее в прежнюю себя. Пока Суат пытался как можно мягче сообщить о том, что случилось с ее «сестрой», Фериде поведала ему собственную историю: о брате и сестре, которые после смерти родителей попали в разные приюты и выросли порознь. Брат долго искал сестру и вот наконец узнал, где она…

– Фахри, друг мой, – сказал Суат. – Надеюсь, ты очень богат. Видишь ли, твоя сестра тяжело больна и лежит в больнице, возможно, даже умирает. Больница списала с ее счетов почти все деньги. Скоро ей просто дадут угаснуть…

– Увы! Я не богат, – ответил Фахри. – Одни рождаются во дворце, а другие – в поле. – Давно навязшая на зубах поговорка вдруг обожгла ему рот. – Я – как и вы, как и она – родился в поле.

Суат поглядел на юношу – опрятного, с чистыми холеными руками, как у рожденного во дворце, и гладким, еще не отмеченным морщинами лицом, – но уже такого озлобленного. Поговорка про рожденных во дворце и в поле имела множество вариаций. У несправедливости, как однажды сказал Суату отец, много обличий.

Он вспомнил день, когда они с отцом рыбачили с Галатского моста над Золотым Рогом, безмятежно поглядывая на свои удочки. Отец Суата был жизнерадостным человеком, но несколько месяцев назад его баркас протаранил гражданин Протектората на прогулочной яхте, и с тех пор отец не вылезал из судов. Сперва дело слушалось в Территориальном суде, затем во внешних судах Стамбульского Протектората. Отец, быть может, никогда и не задумывался о том, кто он на самом деле и каково его место в мире, пока не попытался засудить гражданина. Тогда он попал в мир бюрократии, коридоров, очередей, опущенных взглядов. В мир тысячи унижений.

И в конце концов отец сдался. Баркас поставили в сухой док. За новые доски и работу мастера пришлось отдать три месячных заработка. Пока их лодку-кормилицу чинили, Суат с отцом рыбачили с моста.

Со временем отец опять стал собой, однако в тот день он был полон горечи и обиды на жизнь. Он осознал, что уперся в пределы своего мира. Узнал не только, кто он, но и кем ему никогда не стать.

Тогда, на мосту, он сказал сыну: «Суат, у несправедливости много обличий. Она как хищный зверь, едва различимый среди листьев в лесу. Когда ты его видишь, ты должен сразу понять, кто перед тобой и на что он способен. Ты должен принять меры, если хочешь спастись. Эти меры зависят от того, в каком именно обличье явилась тебе несправедливость. Можно затаиться, чтобы она прошла мимо. А можно заорать и заколотить палкой по кастрюле, чтобы казаться больше и страшнее, чем ты есть. Но помни: несправедливость слишком большая и сильная, в одиночку ее не одолеть. Никогда не вступай в бой, если рядом нет вооруженных друзей. Убить ее можно лишь сообща».

Теперь Суат сказал те же самые слова юноше. С того дня он никому и никогда их не говорил, однако всегда держал при себе, как тайную мудрость, как оберег. У юноши умирала сестра. Суат понял это, когда увидел лежавшую на полу Фериде: смерть решила прибрать ее к рукам. Девушку могло спасти чудо, но чудеса положены лишь гражданам Протектората или людям вроде эмиратских хозяев ялы, наведывавшихся сюда раз в год во время своих загадочных кочевок. Их беззвучные частные планеры спускались прямо с неба на посадочные площадки у берегов Черного моря, груженные пестрыми ожерельями – каждое стоило сотни жизней их слуг, – бесценными турецкими коврами из шелка, серебра, золота и охотничьими соколами, за пустыми глазами-объективами которых их предки решили жить после смерти.

Прощаться Фахри было не с кем. Разве что с самим городом, с его чайками, паромами, минаретами. Смерть неумолимо приближалась. В последний день, стоя на Галатском мосту, он наблюдал за рыбаками и думал об отце Суата. Какое обличье примет несправедливость на сей раз, кто мелькнет среди листьев? Медведь? Колдунья из сказки? Тигр? Мост отражался в воде, преломляясь, пылал ослепительными бликами солнечного дня. И этот Фахри тоже пылал, эта оболочка, которую ненадолго заняла Фериде. Да, у нее есть брат. Но где он? В эти страшные последние дни его нет рядом. Он не искал ее, когда она попала в больницу, не хотел с ней проститься. Пришлось самой стать себе таким братом.

– Все можно устроить иначе.

Фахри испуганно обернулся. Неподалеку, прислонившись спиной к опоре моста, стоял молодой человек с зеленой улыбкой. Он глядел на него сквозь очки в роговой оправе, по стеклам которых бежали потоки данных.

– Простите?

– Говорю, тебе необязательно умирать завтра, по велению какого-нибудь врача. Я могу рассказать, как выжить.

Несколько часов спустя они очутились под мостом, в гараже Махира – музее древностей из эпохи внутреннего сгорания, эпохи личных автомобилей, отравлявших атмосферу своими низкоэффективными ядами. Махир тоже говорил об обличьях несправедливости. Сидя за исцарапанным металлическим столом, некогда служившим для вивисекции автомобильных органов, он изящно прихлебывал кофе, один за другим отправлял в рот желеобразные кубики рахат-лукума с треснувшей фарфоровой тарелки и вещал:

– Все просто. Для защиты ценного товара боди-шопов Высший Парламент принял закон, показавшийся им вполне разумным. Как вы знаете, чтобы вернуть беглую оболочку, достаточно защелкнуть на ее запястье браслет-ингибитор. Однако по новому закону сделать это может только человек. Раньше использовали дроны, но однажды – вот незадача! – дрон застегнул браслет на руке оболочки, стоявшей на причале, и та от неожиданности рухнула в воду. С живым дрифтером внутри, гражданином Протектората, на минуточку, который просто забыл вовремя внести платеж. Съездил в отпуск, называется. Последовал громкий скандал, и Парламент принял закон: ингибитором могут пользоваться только те, кто наделен сознанием. И они же несут ответственность. Неудобно, правда? Тем более надо понимать, что каждый новый закон – это новая возможность подзаработать, новая ниша, новая лазейка для тех, кто умеет вертеться и подстраиваться под любые ограничения. Тут на сцену и выходим мы. Служба дезактивации.

– Так ведь их местонахождение известно заранее! Все оболочки помечены и отслеживаются.

В разговор вклинился Тарик, возившийся в углу с каким-то неопознанным древним инструментом:

– Найти их несложно, да. Загвоздка в том, что беглые не хотят возвращаться домой. Они же не просто так сбежали, у них были на это основания. Их можно понять, верно?

– Врачи ее спасут, – сказал Фахри. – Я просто пытаюсь выиграть время.

– Мотивация решает все! – Тарик бросил инструмент обратно в ящик. – Давайте подписывать контракт.

– А как же Институт?

Тарик поглядел на Фахри. Встроенные в стекла его умных очков «паркер филипс» экраны показывали автомобильную погоню. Для Фахри картинка была перевернута: по холмистому, прожаренному солнцем городу летела мощная прокачанная тачка с блондинистым героем за рулем. На заднем плане синело затянутое смогом море.

– Институт оставь нам, – отозвался Тарик. – За это ты мне и платишь. А еще за новое славное тело, которое не пожирает смертоносная бактерия. И за второе тело, которое потихоньку умирает в больнице и требует ухода. Имей в виду, что цена за все это будет очень, очень высока.

Три месяца спустя Тарик и доктор Сольмаз Хазнадар стоят на балконе церкви Святого Стефана и смотрят, как мускулистый верзила бережно укладывает тело Фахри на белый пол. Затем он достает фонарик. По очереди приподнимает Фахри веки, считывает основные показатели жизнедеятельности.

Поворачивается к стоящим на балконе.

– Показатели в норме, но дома по-прежнему никого. Ретикулярная активирующая система функционирует нормально. Дрифтер трансмигрировал в исходный разум.

– Большое спасибо, доктор Акдаг. Можете вернуть оболочку в хранилище Института. Увидимся в конторе.

На улице зима опять ненадолго берет реванш. Ветер и стены дождя обрушиваются на воды Золотого Рога, сдирают с деревьев нежный весенний цвет. Рыбаки в дождевиках и зюйдвестках продолжают апатично забрасывать удочки во вздымающиеся и опадающие волны цвета грозовых туч. Тарик и Сольмаз, надвинув на лица капюшоны и щурясь от ветра, бросающего в лицо брызги дождя, пробираются к станции Текрея.

– Теперь начинается самое интересное, – говорит Тарик. – Сведение всех полученных данных. Пока это лишь предварительные итоги, конечно. И все-таки мы убедились, что подопытные готовы платить буквально любые деньги, лишь бы их не отключили. Он… или она… Черт, я сам уже запутался, мне все время кажется, что Фахри – это отдельная личность. В общем, он был готов на все. Если бы нам не урезали бюджет, я выжал бы из него еще больше. Он толком не спал, брал по два-три заказа в сутки, пренебрегал рисками. Жил скромно, почти впроголодь, ничего не покупал для своего жилища, отрабатывал по две смены подряд. Думаю, если бы мы задрали цену еще выше, он в итоге покалечился бы. Все же надо знать меру. Не стоит переходить тонкую грань между устойчивой мотивацией и разрушительной самоотдачей.

Капли на стеклах его очков размывают картинку – вращающиеся полигональные портреты Фериде и Фахри, потоки данных цвета темного вина: чеки, карты перемещений, временные метки.

– Предварительный вывод: при ставке в тридцать тысяч мы могли бы эксплуатировать его бесконечно. Это очень приблизительная цифра. Но кретины с кафедры мотивации и из подотдела этики экстерриториальных исследований что-то не поделили, и – пф-ф-ф! Финансирование проекта прекращено. А вы к каким данным пришли?

Сольмаз ловко увернулась от робота-мусорщика, гнавшегося за клочком бумаги.

– Выводы неоднозначные, нужно пересмотреть еще раз все сканы. В целом чутье мне подсказывает, что потенциальная выгода проекта крайне мала. Первые часы первого дня испытуемый дезориентирован, подвержен черной меланхолии, психика дестабилизирована – а потом дело очень быстро доходит чуть ли не до формирования новой личности. Полагаю, если поставить проект на поток, мы будем регулярно сталкиваться с неконтролируемыми вспышками насилия. Однако испытуемый в данном случае был неидеален: детдомовское прошлое, слабая социализация. Я бы ее не выбрала.

– Многие потенциальные получатели услуги тоже будут далеки от идеала.

– В этом и загвоздка. Хотя мы продолжим исследования, первый опыт заставляет усомниться, что это вообще благо. Как бы такие люди не стали лишней обузой для Протектората…

– Что ж. Geçmiş olsun. Пусть это останется в прошлом.

Спустя несколько дней Фериде приходит в себя. Все вокруг подернуто дымкой – ее хорошо видно в вечернем свете, льющемся сквозь занавески больничной палаты. Золотистое солнце светит ярче обычного, отражаясь от мокрого асфальта и зеркальных стен высоток. У Фериде все болит и ноет. Вокруг стоят медузы капельниц; растворы в полупрозрачных мешочках ловят и преломляют солнечные лучи, рисуя полосы на белых простынях.

Темнеет, и индикаторы на всевозможных приборах наполняют палату странным подводным светом.

Сперва ей кажется, что она – Фахри. Но эти руки в синяках – не ее руки. Где толстые узловатые пальцы? Где черные волоски на фалангах? Прежняя жизнь – ее и в то же время не ее – стремительно исчезает из памяти: вид на порт из кофейного закутка, пальцы Мелек в ее волосах, нащупывающие рану, воробей с протезом, свечи и ржавое железо в церкви.

Она тихо плачет. Она – единственная, кто скорбит по Фахри. По брату, которого она выдумала себе сама.

Через час в палату входит медбрат и, спросив разрешения, проверяет ее жизненные показатели.

– Не стану говорить, что опасность полностью миновала, – говорит он, – но вы явно идете на поправку. Рады снова приветствовать вас в нашем мире.

Снимая капельницу, он напевает себе под нос:

– Вы пели эту песню, когда я сюда поступила, – говорит Фериде. – Старая народная. Раньше ее пел мой хороший знакомый. Суат. В саду, где я работала.

– Она уже несколько месяцев крутится у меня в голове, но я помню только эти четыре строчки.

Дивясь силе собственного голоса, Фериде, невзирая на боль в поцарапанном трубками горле и на сухость во рту, начинает петь:

Появившаяся на пороге палаты Мелек в форме цвета лаймового пирога заканчивает за нее:

– А! – говорит медбрат, выходя из палаты. – Вот и ваша благодетельница.

– Благодетельница?

Мелек садится на стул рядом с койкой. Фериде осознает, что впервые видит ее собственными глазами. Мелек та же: озорные брови, сколотый зуб, один глаз чуть больше и зеленее другого. Она говорит:

– Знаешь, я прямо почувствовала… что ты вернулась. Это трудно объяснить. Я увидела, что смерть отступает. Кто-то внутри пытался выплыть на поверхность. И я подумала, что несколько дней тебе должно хватить.

– Но расходы… Я помню, что денег не хватало… Это же тысячи лир в день… Ты не могла себе позволить…

– Ш-ш-ш. – Мелек кладет палец на губы Фериде. – Это мой выбор, Фахри. Такие герои на дороге не валяются. И потом, с кем мне проводить пятиминутки? Хочешь, чтобы я пила кофе в одиночестве?