Одного из водителей раздавило в лепешку перевернутым «Бурлаком». Владимир надеялся, что ключи от вездехода не остались у него в кармане брюк. Ему не хотелось извлекать их оттуда.

Голова водителя была задрана к небу, рот разинут в крике. Мухи уже нашли его и лениво ползали по вытаращенным глазам.

Думай о чем-нибудь другом.

Владимир обшарил карманы куртки. Солнце уже успело скрыться за горами. Сумерки в горах темны, а тут еще тучи набежали, так что света почти не было. Впрочем, Владимир и так действовал на ощупь. Может, это даже благо, что он почти ничего не видел: незачем человеку на такое смотреть.

В карманах куртки было пусто.

Второго водителя настигли на открытой местности, метрах в двадцати от «Бурлаков». Владимир старался не смотреть на втоптанную в землю плоть. В какой-то момент он поймал себя на том, что тихонько поскуливает, и усилием воли заставил себя замолчать.

Обшарь карманы. Просто работай руками, ни о чем не думай или думай о чем-нибудь другом.

О’кей, надо просто обшарить карманы. Да, в одном из них в самом деле лежат ключи. Он их нащупал.

Опознать водителя было невозможно: у него не осталось никаких черт.

Владимира вырвало на траву. Он вытер рот.

Думай о другом.

На ум больше ничего не шло.

Только один ключ из связки был с виду похож на ключ от вездехода. Вернуться и попробовать? Или поискать еще? Сколько осталось до возвращения мамонтов? Кто бы знал.

Солнце к тому времени полностью село, и степная трава стала невнятного серого цвета. На фоне темного неба чернели зазубрины гор. На «Бурлаке» виднелся силуэт Энтони, который по-прежнему расхаживал туда-сюда по крыше.

Наблюдает ли он за ним?

В гостях здесь ты, Вова. Не наоборот.

Нет. Энтони за ним не наблюдал. Ему вообще не было дела до Владимира. Он смотрел на горизонт. Ждал. Ждал их возвращения.

Он хотел, чтобы мамонты вернулись. И готовился к схватке.

Третий водитель сумел убежать дальше остальных. Он свернулся в позе эмбриона.

Спрятаться на этих почти идеально ровных просторах было негде. Бежать некуда. Мамонты, по-видимому, отогнали людей от вездеходов – обратили их в паническое бегство. Или же…

Нет. Именно так все и случилось. Владимир нашел раздавленный футбольный мяч. Люди отошли от вездеходов подальше и играли в футбол, когда на них напали мамонты. Это и обрекло их на гибель.

Владимир опустился на колени.

Похоже, от тела не уцелело ничего, ни единой кости…

Это тоже власть. Власть природы. Сокрушительная сила. Сокрушительная мощь.

К горлу опять подкатила тошнота, но на сей раз он сумел удержаться.

Вот они! Ключи. Только непонятно, как заставить себя выудить их из кровавой каши, которая еще несколько часов назад была человеком.

«Видимо, Дамира думает, что я ее предал, бросил на произвол судьбы, – рассказывал доктор Асланов. – Но все ровно наоборот! Я думаю о ней каждый день. Без нее у нас не было шансов. Без нее мамонты не пережили бы даже первой зимы. Она спасла их, спасла наш проект. Однако каждый день меня терзает вопрос: что же она сейчас чувствует, каково ей здесь, в степи, в новом обличье? Что она испытывает? Я готов на все ради заказника. Если б я только мог поговорить с ней, объяснить… Только вряд ли она теперь способна понять. За столько лет жизни в дикой природе много ли осталось в ней от человека?»

Владимир вытер ключи, размазывая кровь по бесцветной траве. Он старался подальше задвигать мысли о том, что делает, или представлять, будто эти действия совершает не он, а другой человек. Он понятия не имел, кто такая эта Дамира, о которой то и дело вспоминал доктор Асланов. Смотрительница? Асланов, похоже, выжил из ума…

В новом обличье.

Бред какой-то.

Владимир взглянул на Энтони, похожего на часового, расхаживающего по крепостной стене. Тот все смотрел на горизонт. Ждал сражения – предвкушал его.

В конце концов, деньги за эту экспедицию – огромную, непредставляемую сумму – никто ему не вернет. А он все еще не получил того, за чем приехал. Не отобрал жизнь, за которую заплатил.

Много ли в ней осталось от человека?

– Кому вообще нужна человечность в таком месте, как это? – Тогда Владимир не отважился задать этот вопрос доктору Асланову, а сейчас произнес его вслух, себе под нос. – Какой от нее может быть прок?