Новых отца и мать Хаято и Ишинори звали Икудзи и Ёко. Оба их сына были поздними, как говорят, отрада в старости, однако болезнь унесла их гораздо раньше срока. Неудивительно, что безутешная пара приняла сирот, как родных, и для Хаято началась новая жизнь.

Деревня эта, Каваками, была не особо зажиточной, но люди в ней жили дружные, всегда друг друга поддерживали, помогали в полях и по хозяйству. Ишинори поначалу дичился, не выходил со двора, а как Ёко обнаружила, что он красит волосы, так и вовсе хотел сбежать. Хаято насилу отговорил, убедил – лучше места им не найти, да и вправду похоже, боги привели их именно сюда и именно в такое время, когда они были нужнее всего. Кто же станет спорить с богами? Доводы Хаято сработали, и они с Ишинори зажили скромной, но спокойной жизнью, помогали названным родителям в доме и в поле, делили пищу и кров. Среди ребят их возраста Хаято быстро стал заводилой. Был он для своих лет выше большинства из них, голодная худоба постепенно сошла, и все говорили, что он вырастет ладным, крепким юношей. Детская память запрятала подальше случай с разбойником Ракуто, и Хаято уже ничем не отличался от прочих деревенских мальчишек.

Ишинори, напротив, всех будто побаивался. Уж и весна, и лето прошли, но и к осени он не начал чаще выходить со двора, только если все соседи отправлялись в поле. Конечно, болтали о нем, что волосы рано поседели, что глаза, как у слепца, светлые, что держится особняком. Никому сплетни не понравятся, вот и Ишинори как был диким зверьком, так и оставался. Сколько бы ни тащил его Хаято в общие игры, ни разу так и не смог.

А осенью их жизнь снова повернулась в неожиданную сторону. Месяц длинных ночей нагатсуки не дошел и до середины, дни стояли по-летнему теплые, солнечные, только ночи помрачнели, темнота уже не обволакивала знойным бархатом, а ласкала холодным шелком. В одну из таких ночей Хаято и Ишинори услышали крики. За мутной пленкой окна мельтешили огни, и Икудзи вышел посмотреть, что там стряслось. Ёко осталась с детьми дожидаться мужа. Семья жила ближе к окраине, через пару дворов начиналась лесополоса, ограничивающая общее поле. Если выйти за дверь, можно самим все увидеть, и Хаято не выдержал.

– Я только издали погляжу, что там, – пообещал он. Ишинори сидел подле матери нахмуренный и встревоженный суетой. Хаято же не терпелось отправиться в гущу событий. Получив разрешение, он выскочил наружу и увидел, что люди с факелами собрались возле дома их соседей напротив, где коротал последние дни дряхлый старик, а его взрослый сын часто пропадал надолго – торговал корзинами в других деревнях. За стариком ухаживала невестка – Саяка, милая тихая женщина, приветливая со всеми. Детей у них не было, и Саяка с радостью возилась с чужими.

– Беда случилась, – сказал Ишинори, неслышно возникая рядом. Он смотрел на соседский дом, и пламя от факелов плескалось в его серых глазах.

– Старик Масанобу помер? – сразу решил Хаято.

Ишинори покачал головой и вдруг толкнул Хаято в плечо так сильно, что тот невольно отступил на пару шагов. Между ними, прямо возле его ног, проскользила маленькая змейка. Ишинори без страха схватил ее, удерживая голову, и вышвырнул со двора.

– Саяку прокляли, плохо дело, – пояснил Ишинори, и почему-то Хаято сразу в это поверил.

Когда вернулся отец, он подтвердил слова Ишинори, хоть и не слышал их.

– Не иначе как Саяку прокляли, – сказал он мрачно, усаживаясь подле своего семейства на циновку. – Жаль ее… Никому ведь зла не причиняла, все сделает, о чем попросишь, да и если б не она, протянул бы Масанобу так долго?

– Да в чем же дело? – не выдержала Ёко.

– Когда она начинает говорить, из ее рта, – он сделал паузу и покосился на детей, – вылезают змеи.

Хаято вспомнил ту, что заметил Ишинори, и поежился. Должно быть, мерзко это выглядело. Змеи изо рта… Он почти что почувствовал на языке шершавую холодную кожу, аж замутило.

– Светлые ками, защитите! – воскликнула Ёко. – Да кто же ее так?

– Надо помощь искать, иначе помрет Саяка.

Как у всякой деревни, у этой тоже был свой ками-хранитель. По крайней мере, для него построено маленькое святилище, как водится, в стороне от домов. Даже не святилище, а хокора[32] у заброшенной дороги.

Просить ками об избавлении от проклятия отправились все, кто мог. Несчастную тоже привели. Она обеими руками зажимала себе рот, и Хаято боялся представить, что будет, если она их отнимет. Они с Ишинори тоже затесались в толпу и издали наблюдали за общей молитвой: Хаято – с любопытством и легким благоговением, Ишинори – с серьезностью и настороженностью. Хаято подумал уж, что он боится Саяку, но вспомнил, как тот смело встретил болотного бакэмоно лицом к лицу и не дрогнул.

– Ками не поможет, – тихо сказал Ишинори. – Зря стараются.

– Почему же? – удивился Хаято шепотом. – Разве он не должен защищать всех жителей деревни?

– Проклятие сильнее.

– Откуда тебе знать? – почему-то обиделся Хаято, одним глазом наблюдая, как их родители вместе с остальными склоняются перед хокорой. – Ками – это ведь боги на земле.

– Ну не совсем и боги, юноша, – вдруг раздался за спиной незнакомый голос, – и не со всем они могут справиться. Так о каком проклятии вы тут говорили?

Хаято круто развернулся и дернул Ишинори назад, заслоняя собой. Заложив руки за спину, перед ними стоял молодой мужчина в фиолетовом повседневном суйкан, заправленном в шаровары сашинуки, и держал фонарь, внутри которого вместо огня метались необычно яркие светлячки. Волосы у мужчины свободно лежали на спине, ничем не собранные и не покрытые. Но больше всего Хаято удивили глаза – такие же ярко-зеленые и будто светящиеся, как и огоньки в бумажном фонаре. С бледной кожей и угольно-черными волосами он был похож на горё[33].

– Вы кто такой? – дерзко спросил Хаято, тесня Ишинори ближе к односельчанам. – Чего бродите тут посреди ночи?

Незнакомец рассмеялся, и светлячки в бумажной клетке затрепетали в такт негромкому смеху.

– Я? Всего лишь скромный оммёдзи, поселившийся на вашей горе.

– Оммёдзи? – Ишинори опасливо выглянул из-за спины Хаято. – И вы умеете снимать проклятия?

– Получается, что умею.

Ишинори вышел полностью и склонился перед мужчиной.

– Прошу! Помогите Саяке-сан!

И пусть они стояли в стороне, вскоре привлекли к себе внимание. Оммёдзи переговорил со свидетелями приступов Саяки, потом посмотрел ее саму и попросил оставить его с женщиной наедине для проведения особого ритуала. Про оммёдзи в народе ходило много слухов, так что перечить никто не решился. Да и к чему, если будто само небо послало им на помощь такого человека? Всем известно, что оммёдзи предпочитают столицу, встретить одного из них в глуши именно в нужный момент – это ли не везение?

Люди начали расходиться, и тут оммёдзи вскинул руку.

– Мне понадобится помощник. Он подойдет.

Тонкий палец указывал на Ишинори, а тот застыл на месте, не зная, подчиниться или нет. Тогда Хаято толкнул его в плечо и прошипел на ухо: «Иди!» Ишинори несмело шагнул вперед и оглянулся. На него смотрели, кажется, совершенно все, и Хаято почувствовал гордость за друга, не зная еще, что именно этот случай одновременно и откроет им в будущем новый путь, и даст начало очередному витку слухов и шепотков, которые Хаято кулаками заталкивал в глотки особо языкастым ровесникам.

Да только со взрослыми он ничего поделать не мог.

Ишинори ни словом не обмолвился о том, что происходило ночью возле святилища, но вернулся ближе к рассвету и сообщил радостную весть – с Саякой теперь все хорошо. Но с тех пор оммёдзи с горы начал чаще наведываться в деревню, покупал продукты или выменивал их на амулеты. Хаято вскоре узнал, что зовут его Куматани Акира, а уж после подслушал от родителей, что явился этот Куматани прямиком из Хэйан-Кё, а уж почему ему там не жилось, никто не ведал. Странный он был немного, впрочем, Хаято прежде не встречал людей, способных поместить цурубэ-би[34] в фонарик вместо свечи и умеющих изгонять проклятия и разговаривать с ёкаями. И уж точно он не представлял, как можно жить одному на горе. Вдруг там обитает злая оуни[35], покрытая волосами, или еще кто пострашнее? Этот Куматани Акира, должно быть, очень смелый человек и очень сильный, если не боится ни ёкаев, ни демонов. Хаято хотел бы стать таким, чтобы совсем ничего не бояться.

Он разговаривал об этом с Ишинори, но тот больше отмалчивался, и становилось даже как-то обидно. Они ведь друзья, почти что братья, какие между ними могут быть секреты?

Хаято шел по улице, зло пиная мелкие камешки. Сегодня был тот редкий случай, когда Ишинори покинул двор и понес обед отцу, работающему на строительстве нового дома на другом конце деревни.

Хаято натаскал воды и собирался немного развлечься с ребятами, но тут увидел, что они сгрудились вокруг кого-то и смеются. Поначалу Хаято не придал этому значения, мало ли что их развеселило, а потом вдруг мелькнула на солнце светлая макушка.

– А ну разошлись! – грозно прикрикнул Хаято. – Оставьте его!

Даже парни постарше Хаято уважали, поэтому за грубость не кинулись в драку. Тот, что часто рыбачил вместе с Хаято, ткнул в понурого Ишинори грязным пальцем.

– Чего ты с ним возишься? Видел, как на него колдун с горы смотрел, а? Наверняка же от седого все беды пришли в деревню.

– Точно-точно, – поддакнул толстопузый мальчишка с плоским лицом. – Я видел, как он что-то давал Саяке-сан, а после она, ну… Змеями плеваться начала.

– Это было для ребеночка… – тихо произнес Ишинори, но его никто не услышал, только Хаято.

– Совсем ум проел? – взбеленился он. – Саяку прокляли! Про-кля-ли.

– А мы тебе о чем? Брось, – старший немного успокоился и стал смелее, – вы же даже не родня. Гляди, ну вылитый же ёкай, не то что мы…

Договорил он за миг до того, как кулак Хаято впечатался ему в нос. И понеслось! Хаято силы не жалел, всыпал обидчикам друга по первое число, но и сам был бит. На шум вышли старики из ближайших домов, драчунов разняли и отругали. Хаято и Ишинори вернулись к себе. Ёко куда-то ушла, и Ишинори взялся за раны Хаято.

– Да ничего страшного, заживет, – отмахивался тот, упрямо стискивая зубы, когда Ишинори мокрой тряпицей водил по свежим ссадинам. Злость еще гуляла в крови, Хаято рвался обратно, наподдать всем, кто плохо отзывался об Ишинори или о нем, но все уже давно разошлись.

– Зачем ты в драку полез? – вздохнул Ишинори и опустил лицо. – Может, они правы?

– Да как же правы?! – снова взвился Хаято. – Как правы?! Они тебя ёкаем обозвали!

– И что? – Ишинори закончил промывать следы разборок и принялся заваривать водой из чайника над очагом травяную труху из своих запасов. Хаято прежде любопытствовал, что это и зачем, но ответ всегда получал размытый. – А тебя за глаза дразнят рыжим морским сёдзё[36], но ведь ты не он.

Он аккуратно помешивал настой, и воздух наполнился горьковатым, осенним запахом.

– Это кто так сказал? – опешил Хаято.

– Какая разница? Всем рты не заткнешь.

Хаято не переставал ему удивляться. Как будто они не ровесники, у которых приближалась десятая зима, и Хаято перед Ишинори что неразумный младенец. Обидно.

– А я попробую. Даже знаю уже, с кого начать.

Он размял кулаки, и Ишинори слабо улыбнулся.

– Они не принимают меня, потому что я на них не похож, – как глупому, разъяснил он.

– Поэтому ты красил волосы?

Ишинори пожал плечами и, зачерпнув травяной массы, шмякнул ее Хаято на лицо и размазал по щеке и скуле, покрасневшей от чьего-то меткого удара.

– И поэтому тоже.

Хаято его не понимал, он был слишком сложным для него, слишком взрослым. Конечно, полгода на улице, в мороз, в дождь, в ветер, тоже заставили Хаято повзрослеть скорее, но даже убийство разбойника Ракуто не уничтожило до конца ребенка в его душе. Стоило только снова оказаться в тепле любящей семьи, как все дурное тут же позабылось. Но Ишинори, кажется, ничего не забыл.

– Вот станешь тоже оммёдзи, и тогда все тебя зауважают! – заявил Хаято, и терпко пахнущая кашица отвалилась от щеки ему на колени.

– Оммёдзи? Я? – удивился Ишинори и округлил глаза.

– Ну да. Ты же такой особенный, и Куматани-сама обратил на тебя внимание, – принялся перечислять Хаято, сам загораясь своей придумкой. – Ты не испугался тварей на болоте и проклятия. Ты точно подходишь на роль оммёдзи!

– А ты? – улыбнулся Ишинори.

– Я? – Хаято задумался на мгновение. – Я буду тебе помогать.

И он так ясно вдруг увидел это их будущее: Ишинори в белоснежном парадном наряде, дорогих шароварах, похожий на чиновника из столицы. И он, Хаято, в парче и шелке, с красивым мечом на поясе. Они заберут Икудзи и Ёко в Хэйан-Кё, станут все вместе жить в большом доме, обязательно со слугами.

Так замечтался, что позорно вскрикнул, когда Ишинори шлепнул его по щеке холодным снадобьем.

– Какой из меня оммёдзи? – сказал он. – Оммёдзи они… Они другие.

Хаято нахмурился, пытаясь понять, что значит «другие», но тут вернулась Ёко, и пришлось объяснять ей, из-за чего Хаято опять такой побитый. Ишинори убеждал ее, что издевки сверстников его не расстраивают, а Хаято просто все принимает близко к сердцу. А как же иначе? Ишинори, Икудзи и Ёко были у Хаято именно там, у самого сердца. Как же их не защищать? Пока Хаято жив, у них все должно быть хорошо.

Той же ночью Хаято проснулся от звука колотушки – отбивали середину часа Мыши. В деревне рано ложились и рано вставали, к этому времени свет погасили во всех домах, в их в том числе. За перегородкой спали родители, а вот под тонким одеялом рядом с Хаято никого не было. Они с Ишинори теснились на циновках бок о бок: Ишинори засыпал и просыпался в одной позе, а Хаято мог вертеться ночь напролет и всем мешать, хотя сам спал крепко – не добудишься. Но сегодня что-то все же выдернуло его из сна.

Было тихо. Изредка всхрапывал отец, с другого конца деревни снова донесся стук, а за ним вернулась тишина. Хаято сел, почесал лохматый затылок со сбившимся набок хвостом, зевнул и решил встретить Ишинори на улице. Воздух взбодрил его, и, переминаясь с ноги на ногу, Хаято повертел головой и заметил светловолосое пятно в конце деревни, почти у самого леса. «Куда это он?» – подумал Хаято и пустился догонять. Мало ли какие ужасы могут повстречаться в ночном лесу? Это днем люди, считай, везде хозяева, а под лунным светом всякая нечисть сильнее становится.

Хаято потерял Ишинори из виду, когда тот скрылся за деревьями. Никто не заметил мальчишек, нарушивших сонный покой Каваками, а теперь их и подавно не увидят. Лес тут был светлым, с высокими стройными буками, раскидистыми кленами и ясенями, в погожие дни солнце прошивало его яркими лучами, просвечивая кроны насквозь, но сейчас Хаято казалось, он угодил в мрачную чащобу. Каждый шаг сопровождался скрипами и шорохами, будто кто-то огромный шевелился во тьме, задевая деревья неповоротливым телом. Хаято отчаянно желал поскорее увидеть спину Ишинори, но тот как сквозь землю провалился! А звать его было страшно, вдруг откликнется кто-нибудь другой?

Под ногу попало что-то, и Хаято споткнулся. В тот же миг недружелюбная темнота вокруг взорвалась звуками, будто кто-то смеялся множеством скрипучих голосов. Хаято вздрогнул, но это оказалась всего лишь ночная птица, вспорхнувшая с ветки неподалеку. Только Хаято перевел дух, как с дерева на дерево перепрыгнула юркая тень, за ней другая, и взгляд различил беличье тело с красными вишенками глаз и кожистыми крыльями летучей мыши. Нобусума! Хаято в испуге поспешил вперед, подальше от кровососущих ёкаев, которые точно не побрезгуют заблудившимся ребенком. В темноте и со страху лес превратился в лабиринт, и Хаято не понимал, далеко ли ушел от деревни. Подмигивали из корней блуждающие огоньки, следили десятками глаз древесные духи ко-дама. Будто сбросив колдовской покров, лес оживал. Проскользило у ног гибкое змеиное тело, коснулась макушки то ли птица, то ли лесной дух. Хаято уже сто раз пожалел, что вышел из дома, как вдруг за мшистыми стволами ясеней увидел залитую лунным светом поляну, а на ней Ишинори, сидящего на корточках возле плетеной корзины.

От облегчения аж замутило, и Хаято вывалился на поляну, вспугнув стайку голубовато-белых огоньков.

– Нашел!

Ишинори вздрогнул и поднял голову. Встревоженные внезапным появлением чужака, огоньки замельтешили вокруг него, отражаясь в глазах, отчего они сами казались двумя светлячками.

– Что ты тут делаешь? – строго спросил он. – Ты следил за мной?

Поднявшись с колен, он упер руки в бока и сурово сдвинул брови. В лунном свете его волосы серебрились, а кожа, к которой с трудом лип загар – не то что у других мальчишек – жемчужно мерцала. В тот момент Хаято впервые всерьез засомневался, человек ли перед ним.

– Я… Я испугался, что ты потеряешься, – пробормотал он смущенно.

– И как? Потерялся сам?

– Не потерялся я! – вспыхнул Хаято – Я тебя искал!

Ишинори совсем по-взрослому вздохнул, и только тут Хаято заметил, что в руке он стискивал ту самую гладкую палочку – явара. Выходит, испугался Хаято?

Злиться сразу расхотелось, и он подошел к Ишинори и с любопытством посмотрел на дно корзины, покрытое срезанными листьями и стеблями.

– Это что такое? – спросил он.

– Я сделаю из них лекарство от сердечных болей, – туманно ответил Ишинори. – Ты не поймешь.

– А зачем оно нам? – Достал травинку, повертел в руках и поднес к носу. – Тьфу! Щекочется!

– А ты не замечал, значит? – тихо произнес Ишинори и снова вздохнул. – Конечно, не замечал.

Хаято не обратил на его негромкие слова внимания, увлекшись любопытными огоньками, подобравшимися к незнакомому человеку. Один, похожий на пушистый голубой шар, рискнул приблизиться настолько, что почти коснулся руки, но Хаято отдернул ее, и огонек, сжавшись, нырнул в густой кустарник.

– Не пугай их, – сказал Ишинори. – Это всего лишь цурубэ-би, они не причинят тебе вреда. Другое дело, если встретишь могильные огни хака-но-хи. Тогда точно жди беды.

– И правда, – Хаято передумал бояться и присмотрелся к голубым «светлячкам». – Откуда же их столько?

– Они часто собираются там, где растут целебные травы. Так я и нашел эту поляну.

Ишинори вернулся к сбору трав: находил нужную, аккуратно срезал маленьким ножичком листья, но не все, а те, что покрупнее, – и складывал в корзину. Хаято и рад бы помочь, да не представлял, как именно друг выбирает нужные растения, поэтому просто стоял и с интересом поглядывал по сторонам.

– Я тут видел нобусуму, – похвастался он. – Здоровая такая!

– Это плохо. Если к кому-то повадится, придется звать оммёдзи.

Хаято был бы совсем не против снова увидеть такого важного человека в белоснежных одеждах, но лучше, если для этого не придется никого скармливать ёкаям. А вот Ишинори не выглядел ни заинтересованным, ни встревоженным. Ни упоминание нобусумы, ни темнота ночного леса, ни рой цурубэ-би не заставили его потерять лицо. Спокойно он закинул корзину на плечи и повел Хаято обратно к дому. Поворачиваясь спиной к купающейся в лунном сиянии поляне, Хаято подумал, что из них двоих именно Ишинори был ближе к этому волшебному миру. Ишинори просто обязан стать оммёдзи, когда вырастет, а Хаято… А он будет заботиться о матери и отце – и об Ишинори тоже.

Праздник подходил к концу. Стихла музыка, начали разбредаться люди, сворачивали лотки торговцы, только остались покачиваться на ветерке бумажные гирлянды да фонари, еще испускающие теплый желтоватый свет. Все это Хаято уже видел нечетко: побродив по ярмарке после странного происшествия на крыше, он вернулся в рёкан, никого там не застал и поднялся на холм, с которого открывался вид на Хару, протянувшуюся вдоль русла реки. Цепочки огней на главной улице будили воспоминания о ночном Киото с его смазанными пятнами света, проносящимися за окном трамвая. И все же этот пейзаж был Хаято ближе и роднее, несмотря на тоску по иной жизни, нет-нет да накатывающую с наступлением темноты. Она, как и боль от нанесенной Лин Юй раны, стала привычным фоном. Хаято повернул голову – и взгляд упал на зеленый склон и идеально ровные квадраты полей. Над всем этим раскинулся купол фиолетового неба, подсвеченного искрами звезд и мягким сиянием луны.

Не сразу, но ушей коснулся шорох чьего-то приближения. Такого тихого, что если бы Хаято был более отвлечен сейчас, заметил бы слишком поздно. Впрочем, его посетил не неведомый убийца, а всего лишь Ишинори.

– Не ожидал тебя здесь найти, – сказал он, остановившись на некотором расстоянии.

Хаято пожал плечами и отвернулся. Судя по шороху, Ишинори приблизился, а через пару мгновений уже усаживался на траву рядом. Ночь была полна разнообразных запахов: земли, зелени, горчинки дыма, изредка ветром пригоняло свежесть прошедшего где-то недалеко дождя, но Хаято не переставал ощущать сладость спелого персика, который принес с собой Ишинори. И даже тогда… Даже тогда сквозь вонь пожарища пробивался его сладковатый аромат.

Как можно забыть о том, что еще не случилось, но продолжает висеть дамокловым мечом, все ниже с каждой прожитой секундой?

Хаято должен был желать наказать друга, но по факту был наказан сам – сомнениями, непониманием и звенящей, точно струна сямисэна, тоской.

– Тебя что-то гложет, – не спросил, а уверенно произнес Ишинори. – Можешь рассказать мне… если хочешь.

Разумеется, он все чувствовал. А что не чувствовал, то замечал глазами. Хаято провел ладонью по волосам, сгоняя непослушные вихры со лба назад, решаясь.

– Кто-то посторонний прокрался на праздник в деревню, – сказал он. – Он, точнее, она искала тебя.

– Она причинила тебе вред? – в голосе Ишинори больше не слышалась вкрадчивая мягкость, с какой он начал разговор.

– То есть то, что какая-то женщина, скачущая по крышам, наводит о тебе справки, тебя не удивляет?

Хаято повернулся к нему и заметил, как напряженно сжались его губы.

– Навредила или нет?

Проще было ответить.

– Я сам упал.

Подробностей не понадобилось. Ишинори запрокинул голову к небу и какое-то время молчал, словно считал звезды, а потом улыбнулся.

– Впредь будь осторожнее и ходи по земле, – сказал он. – Не забивай голову. Наверняка кому-то нужна помощь оммёдзи, но прежде они решили разузнать, что мы из себя представляем.

– Не мы, а ты, – поправил Хаято.

– Значит, оммёдзи-лекарь нужен им даже сильнее. Вот и все. Стоит ждать просителей в скором времени.

Больно складно у него все получалось, Хаято сложно было в это поверить. Кто станет посылать кого-то вроде той девушки лишь чтобы убедиться, что Ишинори действительно ученик Куматани-сэнсэя? Да и в памяти Хаято не сохранилось ничего подобного с прошлой ярмарки в Харе. И почему тогда он был таким болваном?!

– Посмотри, – прервал его мысли Ишинори, взмахнув широким белым рукавом. – Праздник продолжается.

Деревня погрузилась в сон, и сверху Хаято не видел никакого движения – люди разошлись по домам, но вместо них под лунный свет вышли те, кто днем прячется от человеческого глаза. Хаято привстал, рассматривая компанию, собирающуюся у дзиндзя на окраине поселения. На задних лапах пришли двухвостые старые кошки, сбились в стайку маленькие домовые дзасики-вараси[37], приковыляла высокая и мрачная Хикэси-баба[38], из леса вышли ёкаи, не желающие вреда смертным.

– Что они делают? – спросил Хаято.

– Веселятся. Не только люди радуются тому, что земля получила благословение, но и ёкаи и духи. Помнится, ребенком ты боялся их, хоть и делал вид, что нет.

Хаято сел на место, продолжая следить за причудливыми танцами возле святилища.

– Сложно не бояться того, чего не можешь увидеть.

– Но ты видел. И побольше прочих.

Хаято пожал плечами.

– Только благодаря этому учитель проявил снисхождение.

– Вовсе нет, – возразил Ишинори. – Учитель смотрит глубже.

– Тебе-то виднее, ты с ним дольше.

– Ты ведь не взаправду ревнуешь? – спросил Ишинори и хохотнул. – Учитель всех любит одинаково. А ты… – он вдруг сбился и закончил неуверенно: – Ты не жалеешь, что мы связали свои души?

Хаято ответил не сразу. Жалел ли он? Для него это было словно в прошлой жизни, а для Ишинори минуло чуть более полугода. Хаято даже и не чувствовал ничего особенного, только иногда тянуло в груди, тревожило без видимой причины.

– Нет. Не жалею, – произнес он и был честен. Тогда, под сенью деревьев на горе, они поступили так, потому что считали важным. Что бы ни думал Хаято сейчас, в тот день оба были искренни в своем желании.

Хаято замолчал, а Ишинори не настаивал на продолжении. Они сидели на склоне холма под чистым темным небом, как когда-то сидели на Канашияме и смотрели на свой дом. Хаято протянул руку и сжал пальцы, заставляя внутреннюю ки проснуться и жаром объять кулак.

Все изменилось. Он изменился. Ишинори прав – ки стала в разы мощнее, чем была, она уже спасла ему жизнь, может, она дана ему для того, чтобы исправить свои ошибки, главные из которых – слепое доверие и бездействие.

– Хочу навестить родителей, как вернемся, – сказал он и вдруг почувствовал слабый толчок. Повернулся и увидел, что Ишинори сонно навалился на него и уронил голову на плечо. Вроде недавно разговаривал и вот уже щекочет размеренным дыханием.

– И что мне с тобой делать? – вздохнул Хаято. Он больше не мог обманывать себя тем, что перед ним чужой человек. Нет – роднее и не придумаешь. Скорее уж, это он, Хаято, стал сам себе немного чужаком. Усмехнувшись невеселой иронии, он осторожно отодвинул Ишинори, а после закинул его руки себе на плечи и поднялся, придерживая спящего друга под коленями. Ишинори даже не проснулся и весь спуск с вершины холма провел навалившись на Хаято всем весом.

– Прости меня…

– Что? – не расслышал Хаято. Он шел по улице, двухэтажное строение рёкана уже виднелось в ее конце. В чьем-то дворе залаяла собака, почуяв незнакомцев. Ночь была поистине волшебной: ясной, звездной, напоенной свежестью и колдовством. Хаято не получил ответа и, постояв немного, чтобы перевести дух, отправился дальше. Перекладывая Ишинори на соседний футон, он наклонился и снова услышал его тихий шепот:

– Прости меня… Прости.

За что и перед кем Ишинори извинился, Хаято не знал. Может, его совесть отягощали и другие грехи, о которых никому не было известно, даже Хаято.

– Спи, – так же тихо произнес он, и морщинка меж светлых бровей разгладилась.